Андрей Исаев.

Единая Россия – партия русской политической культуры

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Андрей Исаев
|
|  Единая Россия – партия русской политической культуры
 -------

   «Единая Россия» – единственная партия,
   которая следует как русской, так и советской
   традиции. Нет ни одного периода нашей
   истории, который необходимо из нее
   исключать либо запрещать.

   С КОНЦА 80-х ГОДОВ в нашем обществе не утихают исторические споры. Все эти споры ведутся, как правило, по одному и тому же сценарию. Появляется политическая группа, которая предлагает свою версию «идеального» периода в прошлой российской истории, когда «все было правильно» – а потом будто бы что-то повредилось и с тех пор пошло плохо вплоть до нынешнего времени.
   Для одних таким «золотым веком» является брежневский режим 1970–1980 годов, для других – сталинский период, для третьих – Россия после 1905 года (или как вариант – после февраля и до октября 1917-го), для четвертых, напротив, – имперский абсолютизм в чистом виде, каким он был до первой русской революции… и так далее, вплоть до тех, кто до сих пор уверен, что хорошо у нас было только до Петра (либо как вариант – до патриарха Никона).
   В свою очередь, назвав золотой век, приходится назвать и черный – то время, которое нужно отрицать, отменять, объявлять несуществующим. Здесь примерно такой же разброс – кто-то отрицает период реформ 90-х, кто-то – коммунистическое семидесятилетие, а кто-то, напротив, – все, что было «до» и «после» него.
   Простая мысль о том, что Россия, коль скоро она продолжает свое историческое существование, следует всей своей истории, а не только каким-то отдельным ее отрезкам, почему-то никому из спорщиков не приходит в голову.
   Множественность конкурирующих версий русской истории – это формула национального кризиса. Единство нации – единство исторической судьбы. Восстановление непрерывной в каждой точке преемственности поколений – это то же самое, что возвращение в историю. А только вернувшись в историю, можно вернуть себе будущее. Именно поэтому поворот к русской политической традиции сегодня является неизбежным.
   Альтернативой этому может быть только роспуск России. Сегодня уже есть немало таких, кто хотел бы ее распустить (или, по крайней мере, не возражал бы против этого) – от националистов всех мастей до радикальных западников. Их формирующееся на глазах противоестественное единство, которое можно было бы назвать «партией роспуска России», – наш главный политический враг.
   Название партии – «Единая Россия» – для нас означает в том числе и единство истории России во всей ее полноте. Мы не отрицаем ни одного из прошедших периодов русской истории – будь то царская Россия, Советский Союз или раннедемократические 90-е.


   СЛОВО «РОССИЙСКИЙ» в послекоммунистические годы стало органичным заменителем слова «советский».
Советский народ – точнее, та его часть, которая осталась в границах Российской Федерации, – автоматически стал называться российским народом. Мы говорим: Российское государство, российский президент, российский флаг, Российская армия и т. д. Но невозможно сказать «российский язык»: язык – русский.
   То же относится к истории страны. Сказать «российская история» – значит добровольно ограничить себя рамками того периода, когда самоназванием нашего государства было слово «Россия». А так было далеко не во всякий период русской истории.
   Вернуть в официальную риторику российской власти и Российского государства слово «русский» – значит вернуться к исторической России. То есть придать современной российской демократии базовую легитимность в контексте не только последних пятнадцати лет, но и последних тысячи.
   Важно понимать, что это абсолютно не противоречит конституционной идее России как многонационального государства. Напротив, обеспечивает ее полноценную реализацию.
   Русское государство никогда, ни одного этапа в своей истории не было моноэтническим и даже в проекте не конституировалось как мононациональное. Напротив, оно с самого начала строилось как объединяющее различные территориальные, этнические и культурные группы. Само понятие «русский» возникло в качестве политического как альтернатива местной, локальной самоидентификации – через княжество или племя. Сегодня об этом часто забывают или сознательно умалчивают – тем важнее становится напоминать.


   Русский – это не кровь и почва, а язык и
   культура. Быть русским – заявительное право.
   В России русский тот, кто объявляет себя
   русским.

   ЧТО ТАКОЕ РУССКИЕ? Есть народы-интроверты, замкнутые на себе и своей культуре. Для таких важнее сберечь свою уникальность, язык, культуру, уклад, другие отличия от любых внешних влияний.
   Есть народы-экстраверты, обращенные вовне. Для таких внешний мир заведомо интересен, он является одновременно и объектом экспансии, и источником обогащения собственной культуры.
   Русский народ – крайний, предельный случай второго типа. Для нас внешнее часто интереснее собственного. Эта установка раз за разом загоняет нас в ловушку бездумного заимствования, нерассуждающего следования внешним образцам только на том основании, что они рождены «там». Это наша слабость, но вместе с тем и наше решающее преимущество. Россия самоопределяется как то, что живет, постоянно расширяясь и взаимодействуя с другими. Это то, что заложено в ее основу, является неотменяемым источником существования.
   Бессмысленно ставить вопрос об этнической чистоте русских или пытаться химическим путем выделить эталонную «великороссийскую народность», так как все мы – потомки смешанных браков, только случавшихся в разное время. Можно, конечно, развлекаться произвольной установкой «срока давности» для обрусения, но это в любом варианте будет политическим шарлатанством и насилием над историей.
   Наиболее яркие участники русской истории, ее основные творцы не проходят по критерию «этнической чистоты». Будь то норманнская по происхождению династия Рюриковичей, сын литовки и внук гречанки Иван Грозный, потомки немецких и датских принцесс – Романовы после Петра, советские вожди Ленин, Сталин, Андропов, Черненко – никто из них не прошел бы «проверки циркулем». Отказывать им в русскости – значит отказываться от собственной истории; именно поэтому худший враг национальной истории – это всегда шовинист.
   Сегодня в Тбилиси грузины открывают музей советской оккупации. Что, нам теперь в ответ открывать в Москве музей грузинской оккупации 1927–1953 годов? Думается, это невозможно – потому что и мы, и грузины считаем Сталина не грузинским, а русским политическим лидером.
   И это абсолютно естественно. Русское определяется не через кровь и почву, а через язык и культуру. Быть русским – заявительное право. В России русский тот, кто объявляет себя русским. В русской культуре нет ни одного аргумента, которым можно было бы опровергнуть такую заявку. Кто бы ни сказал «я – русский», ему невозможно культурно обоснованно ответить «нет».
   Национальности и культуры, существующие в России, всегда воспринимались как богатство, как решающее преимущество русского государства. В том числе и во вполне практическом понимании – как абсолютно уникальный кадровый резерв не только для государства, но и для всей русской культуры. Действует римский принцип: как апостол Павел, будучи иудеем по рождению, становился римлянином по праву гражданства, так и в России право гражданства становится необходимым и достаточным условием русскости. У любого человека в России есть выбор: либо оставаться в границах своей локальной – территориальной, этнической, культурной, языковой и т. д. – идентификации (под которой понимается не только идентичность типа «мордвин» или «чуваш», но и, например, «рязанец» или «белгородец»), либо манифестировать себя как русского – тогда с тебя другой спрос; тогда ты не имеешь права на локальное, диаспоральное, земляческое; тогда твоя нация – это все жители большого русского мира.
   В этом смысле исторический штамп «Москва – Третий Рим» правильно описывает действительность. Русские – это те, кто собирает вокруг себя других и одновременно сам себя из них строит. Поэтому идея терпимости для России – не новомодное завоевание гуманистического просвещения и улучшения нравов, а базовое условие самого существования русского государства. И когда оно борется с проявлениями национальной нетерпимости – оно борется в том числе и за свое существование, за выживание в долгосрочной исторической перспективе.


   ИМЕННО ГОСУДАРСТВО и государственно мыслящие люди во власти уже в постсоветские времена оказались теми, кто первым понял фундаментальную антирусскость «национализма», пытающегося играть на русских лозунгах. Понятно, что его появление на политической арене после распада СССР было исторически неизбежно. Есть объективные условия для его возникновения: более 80 % населения, согласно последней переписи, идентифицируют себя как русские: это больше, чем во многих государствах, считающихся мононациональными. Одна эта цифра – достаточный рычаг, который в умелых руках политических манипуляторов может разрушить зыбкое и неустойчивое постсоветское единство «российской нации».
   При этом, сыграв свою роль в ликвидации государства, она в дальнейшем так же легко будет ими сведена на нет. Сценарий прост: цифра в 80 % уменьшится в разы, стоит только ввести взамен нынешней мягкой жесткую схему идентификации «русского». Какая бы ни была эта схема, довольно быстро окажется, что на самом-то деле «подлинно русские» – меньшинство: у одного украинская фамилия, у другого дедушка татарин, а третий, хоть кругом Петров и Сидоров, сам не хочет ходить строем и записывается хоть в донские казаки (которые, как известно, тоже считались отдельной нацией еще в ХХ веке), лишь бы не участвовать в попытке превратить национальность в политическую партию.
   Привлекательные альтернативные варианты не заставят себя ждать, была бы конъюнктура. Недаром сегодня в оранжевом Киеве многие русские по происхождению люди добровольно записываются в украинцы – и их признают таковыми, даже когда они буряты. Тогда – не только последнее и окончательное дробление русского государства, но и гибель русских как государствообразующего народа России.
   Мы обязаны не допустить реализации этого сценария – уничтожения России и русских под лозунгами русского же национального возрождения.
   Но эта установка не значит, что мы не делаем никакой разницы между сегодняшним населением России и приезжающими в нее мигрантами, пытаясь превратить нашу страну в «плавильный котел» по американскому образцу. Это другая ловушка.


   ПОСЛАНИЕ ПРЕЗИДЕНТА России Федеральному Собранию от 2006 года собрало множество комментариев. Комментаторы сходились на том, что тема демографии – или, используя прозвучавшую в Послании солженицынскую формулировку, сбережения народа– является в нем центральной. Однако никто не заметил, с кем и как полемизирует Президент, высказывая бесспорные вроде бы тезисы. Но его тезисы – именно ответ, понятный только в контексте большого доктринального спора.
   Восстановить историю спора нетрудно. В 2002 году увидел свет программный доклад Егора Гайдара, над которым несколько лет работал Институт экономики переходного периода – главный мозговой центр российских реформ 90-х. Как ни удивительно, центральной темой этого доклада тоже была демография.
   Стартовый посыл доклада звучал категорично: население России обречено уменьшаться, и никакими государственными усилиями этого не изменить. Естественная убыль населения – это не специфически российская проблема, а общий бич всех постиндустриальных сообществ. По мнению Гайдара, урбанизация (переселение людей в тесные городские квартиры), индустриализация экономики (сделавшая востребованным и оплачиваемым промышленный женский труд), эмансипация женщин (уравнявшая их с мужчинами в правах), триумфальное шествие «безопасного секса», кризис института брака – все это факторы, делающие падение рождаемости неизбежным и необратимым.
   Но у России, утверждают далее либералы, еще больше проблем, чем у других промышленно развитых стран. У нас не только низкая рождаемость, но и аномально высокая смертность. А еще – очень большая территория. И экономика, в силу низкой производительности труда критически зависимая от количества рабочих рук. А потому наш демографический кризис гораздо острее, и преодолевать его надо быстрее, чем другим.
   И значит – это основной вывод гайдаровского доклада – нет никакой альтернативы массовой миграции. Ведь это только у нас, в постиндустриальном мире, демографический кризис. А к югу, в мире доиндустриальном, напротив, невиданный бум и жуткий избыток людей, которые есть не что иное, как «дешевая рабочая сила». И если нам удастся эту силу привлечь к освоению наших необозримых и плохо обустроенных просторов, мы, говорит Гайдар, сможем победить в экономической гонке XXI века. Только если уж делать на это ставку, значит, забудьте об исторической России! На ее месте должен быть обезличенный «плавильный котел» вроде американского, а основами государственной политики должна стать мультикультурность, полиэтничность и политкорректность.
   Но мы знаем из опыта, насколько иногда плохо профессиональные экономисты умеют считать. Иначе говоря, во сколько на самом деле обходится нам эта фантастическая дешевизна рабочих рук, привлекаемых либеральной миграционной политикой.
   На чем экономия? В нашей культуре человек с самого раннего детства (а некоторые важнейшие навыки приобретаются только в этом возрасте) учится тысячам разнообразных вещей – от умения переходить улицы и говорить «здравствуйте» и «спасибо» до корпуса классической литературы и основ истории, которые все вместе составляют способность жить в пространстве развитой, сложно организованной культуры. Если выразить стоимость этой базовой, естественной и абсолютно необходимой у нас социализации в деньгах, получится весьма внушительная сумма. В тех же краях, где произрастает «избыток дешевой рабочей силы», себестоимость этой самой социализации дешевле в разы, если не на порядки – поскольку сама она зачастую сводится к простейшим навыкам выживания любой ценой.
   Если считать одни только «рабочие руки» и забыть, что к ним прилагается еще и весь человек – да не один, а с семьей, детьми, родственниками, обычаями, традициями, укладом, – это различие можно игнорировать. Но расплата за это состоит в том, что мы оказываемся перед лицом необходимости жить в одном пространстве с большим количеством людей, чья поведенческая культура сводится к формуле «выживание любой ценой».
   Сегодня мы имеем редкую возможность поучиться на чужих ошибках, смотря, как страны Западной Европы, утратившие способность находить общий язык с потомками мигрантов, расплачиваются за последствия политики, аналогичной той, которую предлагают сегодня российские либералы. Когда установка на решение исключительно экономических аспектов проблем, при полном игнорировании аспектов социально-культурных, приводит к колоссальным проблемам, в том числе и, говоря языком экономики, к колоссальным издержкам.
   Именно поэтому ответ Президента Путина – и партии «Единая Россия» – звучит так: нет, мы не будем строить у себя «плавильный котел», перемалывающий «мигрантов» вкупе с «аборигенами» в универсальную, лишенную памяти о своих культурных корнях рабсилу. Мы – в соответствии с русской политической традицией – собираемся сохранять и приумножать в первую очередь то население, которое исторически живет на нашей земле, в какие бы «издержки» нам это ни влетало. Мы будем платить за второго и третьего ребенка, тем самым поддерживая не столько точечную многодетность, сколько массовую рождаемость в русских городах и селах. А если этим родителям и детям оказывается тесно в тех домах, где они сегодня живут, мы дадим им возможность сменить жилье. А чтобы они могли без страха его менять, мы сделаем так, чтобы в любом населенном пункте было кому их лечить и учить – в соответствии с неотменяемым базовым стандартом качества жизни. Не случайно соответствующие проекты называются не государственными, а национальными.
   Это последнее – главное, что отличает новую Россию от своего непосредственного предшественника – Советского Союза, где любой проект и любая программа могла быть только государственной. Но мы – не те, кто по определению отрицает советский опыт (тем самым полностью воспроизводя советские же схемы, только с обратным знаком). Напротив, мы считаем, что преодоление советского возможно только через его детальный анализ, беспристрастное, ответственное изучение и использование результатов этого опыта.


   ДЛЯ ВНЕШНЕГО МИРА понятия «советский» и «русский» – это одно и то же. Новая историческая общность – советский народ – на международном языке называлась russians; именно это слово десятки лет служило главной страшилкой благонамеренных евроатлантических обывателей, и теперь этого уже точно не изменить. Тем важнее понимать, что советский период – не случайность, не ошибочное отступление от исторического русского пути, но его органичный и, следовательно, в каком-то смысле неизбежный этап. Оставшийся, впрочем, навсегда в прошлом.
   Принято считать, что в современной России советское репрезентуется исключительно в форме псевдосоветской ностальгии, монополией на которую обладает КПРФ. Однако у нашей сегодняшней компартии нет абсолютно никаких моральных прав претендовать на наследие советской системы – поскольку она является одной из сил, принявших самое деятельное участие в ее ликвидации.
   КПРФ генетически восходит не к компартии Союза, ведущей свою генеалогию от подпольной большевистской секты, а к так называемой русской партии внутри ВКП(б) – КПСС.
   Внутрипартийному оппозиционному течению, долгое время латентно существовавшему в советской системе и окончательно оформившемуся на пике перестройки в виде полозковского проекта компартии РСФСР. Не случайно основные идеологи и вдохновители зюгановской партии – не советские идеологи из институтов философии и научного атеизма, а различные «почвенники» и «деревенщики» из Союза писателей, бывшие в советское время чем-то вроде легальной фронды. КПСС в целом мирилась с этим течением, но далеко не всегда – достаточно заметить, что одним из пунктов обвинения осужденных по «ленинградскому делу» были именно планы создать компартию РСФСР.
   Последний генсек КПСС М.С. Горбачев сегодня демонизируется зюгановским агитпропом. Однако нельзя не заметить, что из всех советских лидеров идейно именно он находился под наибольшим влиянием этой «внутрипартийной оппозиции». Борьба с номенклатурными привилегиями, с которой началась перестройка, – это внешнее проявление борьбы Горбачева с членами ЦК – лидерами среднеазиатских и кавказских республик. И трудно не заметить, как много личного было в этой борьбе – достаточно вспомнить презрительное горбачевское «азебаржан». Или несколько позже, на съезде, когда Горбачев пытался использовать «почвенников» и «деревенщиков» как политический противовес «демократам». Ведь именно тогда прозвучала фраза Валентина Распутина, сделавшая политически неизбежным распад СССР: «А может, Россия выйдет?» Она и «вышла» – вслед за полозковско-зюгановской партией, «вышедшей» из КПСС. Что стало катастрофой мирового масштаба, стоимость которой – в том числе и для русского народа – исчисляется множеством человеческих жизней, не говоря уже о других, менее существенных потерях.
   Антинациональная в своей основе коммунистическая идеология и «почвенный» национализм – вещи сами по себе несовместимые, и в попытке их сочетать КПРФ превращается в политический оксюморон. Но тем не менее все же существует то, что их объединяет: ни то ни другое не имеет никакого отношения к основам русской политической традиции. В отличие от советского опыта государственного и партийного строительства, который, впрочем, нынешняя «народно-патриотическая оппозиция» старательно игнорирует.


   ОПЫТ РУССКОЙ политической культуры – это в первую и главную очередь опыт государственного строительства. Вне представления о государстве русская политическая традиция невозможна. Известный социологический факт, что русские люди, оказываясь в эмиграции, почти никогда не создают диаспор, указывает на невозможность внегосударственных форм русской самоорганизации. Не будет преувеличением сказать, что в определенном смысле русские – это государство.
   В этой формуле власть понимается как начало, образующее нацию. Подобно тому как у других народов ее образуют религия, язык, гражданское общество или партия. Центральное место государства в политической организации людей парадоксальным образом отражается даже в таком значимом русском политическом учении, как анархизм, который осмысляет и репрезентует роль государства через его отрицание.
   Ликвидация русского государства буквально означает ликвидацию русской национальной идентичности. В силу этого суверенитет осмысляется как предельная ценность русской политической культуры, во имя которой в определенных случаях можно идти против всего мира. И побеждать в таких противостояниях.
   Казалось бы, каковы были шансы России против единой Европы под водительством Наполеона, который олицетворял собой не только передовое военное искусство, но и общечеловеческие ценности Великой французской революции – свободу, равенство и братство? А против – только отсталая империя с обветшалым феодальным суверенитетом. Тем важнее было для русской власти продемонстрировать миру, что состоялась не только военная, но и моральная победа.
   Выживание большевизма в России определяется бухаринским тезисом о «строительстве социализма в одной отдельно взятой стране». Это советская формула суверенитета. Вооруженный этим тезисом, Сталин стал безальтернативен в качестве вождя советской России – его противники не имели шансов, поскольку тезис о мировой революции игнорировал государства и суверенитеты, а следовательно, в контексте русской политической традиции был обречен.
   Евроинтеграция в гитлеровском варианте несла народам России освобождение от коммунизма – казалось бы, после страшного постреволюционного двадцатилетия разве не должна была произойти национальная консолидация ради этой цели? Однако произошло совсем другое – мобилизация русского политического инстинкта. Оказалось, что абсолютный суверенитет в собственном государстве для русских людей важнее, чем любые претензии к правящему строю. Собственно, именно Победа и оформила политическую легитимность советского периода в контексте русской истории. А «националисты», русские, украинские, прибалтийские и т. д., поверившие в модель национального строительства по гитлеровскому образцу, оказались заклеймлены народом-победителем как предатели – и это тоже объяснимо, исходя из экзистенциального требования существования русского государства.
   Демократия в России? Да, но тоже только суверенная, коль скоро даже такая антигосударственная в своей основе идеология, как коммунизм, состоялась в России только через формулу советского суверенитета. Демократия же – слово, составленное из двух столь важных для русской политической традиции корней, как «народ» и «власть», – не может у нас пониматься иначе, как политическая форма реализации суверенитета народа-государства.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное