Андрей Горюнов.

Варяжский десант

(страница 3 из 30)

скачать книгу бесплатно

– Ты Вася Суриков? – спросил вдруг Митрофан, покачнувшись.

– Нет, – ответил тщедушный стрелец.

– Вот и не хрюкай! – подвел итог Митрофан и с силой ударил стрельца пустым кувшином прямо по темечку.

Звук удара был страшный – как будто большим и тяжелым камнем с силой влепили по деревянной колоде.

Кувшин уцелел.

Стрелец устоял, но из его ушей и носа буквально хлынула кровь – бурно, обильно потекла, заливая грудь и плечи. Глаза тщедушного остановились, став безжизненно-стеклянными.

Кабак притих.

Митрофан, внезапно отрезвев, выронил кувшин и, переступив через убитого стрельца, быстро пошел к входной двери, властно раздвигая народ – оцепенелый, еще не до конца осознавший ужас случившегося. Он шел так уверенно, по-деловому, будто спешил за живой водой, оставленной им на улице возле входа.

Хлопнула дверь, закрываясь за Митрофаном. Послышалась дробь копыт удаляющегося коня…

Коптин повернулся к Завадскому и обомлел. Вместо капитана с красным дипломом и двумя орденами за хронодиверсии и темпоральный сыск на лавке валялся его камзол, свисая до пола, до лежащих под столом штанов Завадского и подштанников, дружно уходивших в хорошо начищенные с утра сапоги…

Не удивляясь и не суетясь, Коптин приподнял камзол, нашел в потайном кармане личную карточку-чип, являющуюся одновременно и ключом телепорт-челнока, и офицерским жетоном, удостоверением личности.

Он сразу понял нехитрый механизм происшедшего, ставшего позже хрестоматийным примером.

Убийство тщедушного стрельца заставило Митрофана бежать, скрыться, залечь подале от Москвы в берлогу.

Он оказался единственным, кто уцелел, избежал грядущего утра стрелецкой казни. Не убей он, не стань преступником, убийцей, двумя днями спустя его обезглавили бы, повесили или посадили б на кол посреди Красной площади или Васильевского спуска, ни в чем не повинного.

Но он стал убийцей. И это его спасло.

Он, видно, прожил долгую, яркую жизнь, успев сотворить в ней, среди прочего, что-то такое, что сделало абсолютно невозможным появление на свет дважды орденоносного капитана Завадского.

* * *

Точно на те же самые грабли Коптин едва не наступил сам, будучи еще зеленым лейтенантом, стажером, слушателем Высших курсов подпространственной дипломатии и хроноразведки. Их закинули вдвоем с майором Горбуновым в самый исток смутных времен, в 1584 год, в февраль месяц.

В тот достопамятный февраль сгорела Александровская слобода, резиденция царя Ивана, считавшаяся некоторое время даже столицей Руси, – с подачи самого Ивана Грозного, разумеется. Грозный часто залегал на дно в слободе, скрываясь от возможных последствий своей очередной мокрухи, массовых изуверских казней безвинных душ и прочей свойственной ему с бодуна беспредельщины.

Понятно, что в огненном смерче, охватившем Александровскую слободу, погибла уйма документов и ценностей.

В задачу их группы-дуэта входило всего лишь составление примерного перечня обреченных погибнуть объектов, с тем чтобы потом бригада «чистильщиков» могла, действуя адресно, вытащить перед самым пожаром все наиболее ценное.

Вытащить и переправить в двадцатый век: на Лубянку, на Литейный, в ЦБ или Гохран – куда ближе окажется.

Реально выполнение задания свелось к тому, что они с майором Горбуновым – прилично одетые молодые боярские отпрыски, а может, даже и молодые князья – толклись на пепелище, прикидываясь соглядатаями царя (впрочем, прямо об этом не говоря, а только косвенно намекая при разговоре), прислушивались, как вопит служба охраны дворца, оплакивая уничтоженное Божьей карой добро.

То, что им подписали выездные визы в шестнадцатый век только двоим, игнорируя устав, строго предписывавший выпускать оперов тройками, было грубейшим служебным нарушением режимника и старшего инженера по технике хронобезопасности. Тем более что профессионально были они не бог весть кто: майор, с налетом в прошлом не больше полутора тысяч часов, и совершенно зеленый курсант.

Такую лажу можно было объяснить только тем, что с офицерскими кадрами среднего звена в те годы была великая напряженка. Дело дошло тогда до того, что на срочную службу начали призывать офицеров запаса даже из числа состоящих на учете в психиатрических диспансерах, в тех, правда, только случаях, если воинская присяга была принята больным задолго до начала заболевания или уже во время болезни, но на ее ранней стадии – на протяжении первых четырех-пяти лет после постановки диагноза.

Коптина и Горбунова риск, связанный с работой в парной связке, не волновал. Они считали, что риска не было вовсе. Роль им отводилась предельно пассивная, это во-первых, а во-вторых, до смерти Ивана Грозного оставались какие-то недели, и репрессии в стране заметно снизились. В-третьих же – главное! – все были потрясены пожаром, ведь слобода вспыхнула от удара молнии. Гроза в феврале! Тут было над чем призадуматься. Опричники всерьез, впервые может быть, задумались о Боге, и какие-то Горбунов и Коптин были им по барабану на фоне февральской грозы.

В первый же день их блуждания по еще дымящемуся пепелищу Коптин обратил внимание на странную группу, пожаловавшую сюда тоже, видно, с экскурсионной целью. Центром и сердцем группы была молодая боярыня, лет двадцати, ослепительно красивая, в шубке и шапочке из голубых песцов. За нею следовали мамки-прислужницы плюс человек десять дюжих охранников. Компания приехала на четырех возках, один из которых, выполненный в виде двух золотистых лебедей, выделялся невиданным комфортом и роскошью. В клювах лебеди держали некое подобие облучка, на котором восседали возница с помощником, меж крыльев лебедя располагалась полость – обшитый медвежьими шкурами «пассажирский салон», снабженный покрывалом из волчьих шкур.

– На таком и до Южного полюса доедешь, – шепнул майор на ухо Коптину, чуть заметно кивнув в сторону возка. – И девка… Страсть как хороша!

– Да-а-а… Ветка сирени в мае… Радуга счастья…

– Точно! Такие б речи – в ушкo б ей на ночь! – согласился майор. – Ну, прям в очко!

– Помолчи!

– Тут сразу ноги бы себе за уши заложила б!

– Заткнись, Горбушка!

– Да я молчу…

– Вот и молчи.

Молчали долго – каждый о своем. Первым разжал губы майор Горбунов:

– Все равно ничего не выйдет. Нельзя!..

– Что? – спросил Коптин.

– Нельзя! – Майор сделал непристойный жест, демонстрируя, что именно нельзя и как нельзя.

– О чем ты, майор?! – Голос Коптина задрожал от презрения, смешанного с ненавистью.

– О том же, что и ты. Вот будь я ветром – я бы ей вдул!

– Ага, – бесцветным голосом произнес Коптин. Он решил не связываться с дураком майором.

– Такую трахнуть… Эх-х-х! Не головой об угол, нет, не так!

– Пошлость говоришь, мусор изо рта сыплется. А вот и грязь пошла капать…

– Понимаю, – с шумом вздохнул Горбунов. – Я нарочно так – чтоб не расслабиться… – Перехватив взгляд Коптева, майор окончательно стушевался: – Вообще в ту сторону смотреть не буду! Рад?

– Очень, – выдавил из себя лейтенант.

– А ты молодой еще, лейтенант. Могу и тебя научить.

– Чему?

– Работать! В рабочее время – работать. Вон, служивые идут. Очень серьезная группа. Сразу видать, из бывших. Хотя опричник бывшим не бывает… Пойди поспрашай, где подарки от купцов ганзейских царь Иван хранил. Они, по-моему, их и ищут. И понапористей, понаглей. Имеешь право будто, понял?

– Понял… – ответил Коптин и двинулся к группе опричников вялой походкой – нога за ногу.

Однако этим история с юной красавицей боярыней не закончилась. Данный, казалось бы совершенно незначительный для будущего отчета в Управлении, эпизод получил неожиданное продолжение на другой день.

Дело в том, что молодая красавица боярыня вновь приехала на пожарище.

– Смотри! – шепнул Горбунов Коптину. – Опять она тут!

– Да вижу я.

– Чего это она? Один раз понятно – пожарище посмотреть. Женское любопытство. Тут без вопросов. Но снова?

– Может, сгорело у нее тут что-то…

– Во дворце-то в царском? Сомневаюсь. Да и от лошадей, гляди, до сих пор пар валит. Гнала, значит, торопилась. Да?

– Не знаю, – пожал плечами Коптин.

– А вот я знаю, пожалуй. – Майор поднял с земли железяку и, осмотрев ее, бросил: – Ерунда. Разгадка проста. Она в тебя втюрилась. Сам посмотри, так глазами в тебя и стреляет.

– А может, в тебя? – предположил Коптин.

– Э-э, нет. Я бы почувствовал. Что молчишь?

– А что мне теперь, петь, что ли?

– Да, радоваться нечему. Это верно. Лучше и не пробовать. Служба безопасности потом семь шкур спустит. Не рад будешь, что на свет родился.

– Да бросьте вы, пожалуйста!

– Ого, на «вы» начал? Ну, значит, достало… Эк пробрало-то тебя!

Майор был прав; Коптин понял это час спустя, когда рядом с ним, только что закончившим обстоятельный разговор с тремя бывшими псарями, прискакавшими сюда по старой памяти помародерствовать, возникла одна из мамок, сопровождавших боярыню.

– Бог в помощь!

– Спасибо, – поклонился Коптин. – И тебе дай Бог, бабушка.

– Ишь, горе-то какое! – Старушка указала взглядом на пожарище. – Вот наказал-то нас Бог!

– Да, горе горькое… – согласился Коптин и добавил как-то невпопад: – А боярыня-то у вас красавица какая!

– Так ведь и ты, добрый молодец, ей приглянулся, – простодушно отреагировала мамка. – Вчера аж до полуночи уснуть не могла, тебя вспоминаючи.

– Правда?!

– Что ж я врать-то тебе буду, добрый молодец, мне до Врат Небесных два понедельника кашлять осталось!

– Типун вам на язык за слова-то такие!

– Ну, где ж ты тут, Лукерья? – раздался вдруг мелодичный голос, и из-за кучи изразцов, бывших три дня назад печкой, показалась юная красавица в песцах. – Ах! – довольно правдоподобно испугалась она, словно бы невзначай увидев Коптина. – Здравствуй, боярин! Ты куда запропастилась-то, Лукерья? Мы уж испугались, вдруг ты в подвал какой провалилась?

– Нет, не проваливалась. Я, как ты и просила, с боярином пригожим языком зацепилась!

– Что ж ты говоришь-то непотребное?! – Щеки боярыни вспыхнули в морозных лучах февральского солнца, как алые паруса в Коктебельском заливе…

– Ой! – спохватилась мамка, схватившись за щеку, будто у нее внезапно заболел зуб. – Твоя правда, язык-то как помело, сором лает… Ты прости меня, боярин…

– Бог простит, и я прощу! – улыбнулся Коптин.

– Как звать-то тебя, добрый молодец-королевич?

Истинное имя называть запрещалось, а все обычные имена, пришедшие скопом на ум, были слишком невыразительны для создавшейся ситуации. Подыскивая себе имя, Коптин слегка замешкался, а потом бухнул первое пришедшее в голову:

– Силикат Силикатыч…

– Вот имя-то чудное какое!.. А сам откуда? Где живешь-то?

Подумав, что профессионально врать он еще не умеет, не генерал, Коптин бухнул незнакомкам чистую правду, прозвучавшую нелепее любой лжи:

– В Москве живу, на Газгольдерной улице…

– Возле храма святого Али-бабы и сорока великомучеников, да, Сережа? – спросил Горбунов, нарисовавшись за спиной Коптева. – Здравствуйте, девочки!

– Сережа? – удивилась боярыня.

– Да, меня мать так звала, – подтвердил Коптин. – Силикат – имя варяжское, по отцу.

– Точно, – подтвердил майор. – У него отец силикатный кирпич был… – Внезапно на ум Горбунову пришло, что мамка вовсе не так уж стара, как казалась вначале, – возможно, ей и тридцати-то даже нет. – Так что же, девочки? – продолжил он. – Что дальше-то? Вы нас в гости к себе позовете или, наоборот, к нам в гости решили намылиться?

Незнакомки даже отступили на полшага назад, пораженные столь незамысловатой манерой общения.

– Вы где живете-то? – продолжал напирать майор.

– Из Берендеева мы, – ответила мамка. – Лада Милентьевна – дочь князя Берендеевского, наместника царского, а просватана она за воеводу валдайского…

– Просватана… – присвистнул Горбунов. – Тогда мы тут мимо кассы…

– Что говоришь-то, боярин? Не поняли мы.

– Если просватана, нечего пургу в ноздри гнать… Динамистки хреновы. Ты ведь тоже, поди, за воеводу валдайского просватана? Он кто у вас, сутенер?

Ответа не последовало: незнакомок как ветром сдуло.

То ли они что-то поняли, то ли почувствовали бабьим чутьем.

– С ума сошел, что ли? – повернулся к майору Коптин, готовый его убить.

– Я нарочно, Сережа, – примирительно сказал Горбунов. – Чтобы сразу отрезать. Опасно. Ты просто не знаешь, насколько это опасно…

– Да чихал я на твою Службу безопасности.

– Я не про Службу. Это объективно, по жизни опасно. Поверь мне. Клянусь.

Коптин стоял молча, понурив голову. В глубине души он чувствовал, что майор прав.

Однако после успешного окончания задания, получив из Управления шесть часов «расслабления», Коптин не удержался:

– Слушай, майор… Хочу я в Берендеево съездить. Тут меньше двадцати верст. Спокойно успею. Без спешки.

– Зачем?

– Хочу хоть на терем ее посмотреть.

– Не понимаю.

– Я один съезжу.

– Еще чего! С ума сошел, что ли?

– Я только постою, десять минут посмотрю. И назад. Едва ли когда еще в конец шестнадцатого века попаду.

– Поехали! – неожиданно решился Горбунов, которого тоже, видно, что-то кольнуло. – Одно условие: от меня не далее сорока шагов и быть всегда в зоне видимости и досягаемости. И никаких контактов. В этом смысле… Идет?

– Договорились!

Не найти в Берендееве княжеский терем мог только слепой: он высился на фоне вековых заснеженных елок как дорогая деревянная игрушка, совершенно нереальная благодаря изумительной проработанности мельчайших деталей, продуманности, мастерству исполнения.

Подъехав к терему метров на двадцать, чтобы высокий тын не загораживал вид, они остановили лошадей и спешились. Вокруг царила какая-то неземная тишина: всю предыдущую ночь падал снег, и глубочайшие, пушистые сугробы гасили звуки.

Огромные ели, окружавшие терем, стояли неподвижно, как нарисованные, – полное безветрие.

Начинало смеркаться: пурпурное солнце уже коснулось лесных макушек.

«Ну, все, – подумал Коптин. – Теперь можно ехать», – и в ту же минуту услышал скорее стон, нежели скрип: возле ворот отворилась калитка…

В проеме калитки стояла она, княжна в голубых песцах, и глядела прямо на него, словно все знала, все понимала. Конечно! Ведь чем объяснить, что она, княжеская дочь, осмелилась сделать шаг за пределы двора? Откуда ей было знать, что пожалуют гости? Только сердце женское могло ей это нашептать, только сны, грезы девичьи предсказать…

Они молча смотрели друг на друга. Между ними было тридцать шагов очищенной, укатанной полозьями дороги.

Внезапно Коптину на ум пришла «Инструкция», которую их в прошлом году заставили выучить наизусть, истрепав все нервы на зачете. «Инструкция» учила побеждать в себе все виды вожделения, возможные в реальной обстановке при темпоральной разведке.

«Нужно представить себе, что она твоя сестра либо мать», – вспомнил Коптин.

Вот чушь! Какое тут может быть сходство с матерью, до полусмерти замотанной бытом, с застиранными по локти руками, красными от дешевого отечественного стирального порошка, с глазами, пристально вглядывающимися куда-то в глубь грядущих невзгод – в наступающее на горло «изобилие», в неизменные перехваты десятки до получки, в выкрутасы отца где-то на стороне, в очередной денежный обмен старых купюр на новые, обладающие пятью дополнительными степенями защиты от бедных.

Еще труднее было представить Ладу Мелентьевну сестрой, так как, во-первых, сестры у него не было, а во-вторых, трудно было предположить, что княжна смогла бы вырасти в их «хрущобе» с пропахшим мочой подъездом, с перилами, совершенно неясно как закрученными пьяными узлами, с надписью «Спартак – чимпеон!» и тремя свастиками на стене возле мусоропровода.

Все эти мысли пронеслись как-то разом, и Коптин слегка улыбнулся им.

Лада Мелентьевна ответила ему радостной улыбкой.

Прием не сработал, но «Инструкция» давала еще один шанс победить искушение: следовало представить себе, как объект нежных чувств справляет большую нужду.

Коптин мотнул головой, но, помимо его воли, в мозгу тут же всплыл образ унитаза…

Унитаз. Точка. Картинка дальше не пошла, фантазия внезапно иссякла; творческий процесс остановился, так и не начавшись. Унитаз застыл в сознании уродливым фаянсовым изделием, не призывая к себе живые образы.

Хорошо! А вот кусты! Над кустами, многие из которых увенчаны зрелыми ананасами, порхают разноцветные, сверкающие в лучах тропического солнца бабочки, так и мелькающие между мохнатыми стволами финиковых пальм… бабочки… Финиковые пальмы… Коптин заметил, что изо рта его идет пар – было ниже двадцати градусов, потому что снег скрипел под ногами, уже несущими к его калитке…

Последняя попытка. Реальность: лес, еловый лес, глубокие сугробы. О-о, нет! В такой сугроб конь провалится по уши, в такой сугроб и нарк за дозу не полезет срать!

Коптин рассмеялся и услышал в ответ радостный девичий смех.

«Инструкция», вновь всплывшая в мозгу, вдруг вспыхнула, рассыпая искры, как бенгальский огонь, мгновенно превратилась в порошок, бесследно исчезнувший на фоне темно-синего вечернего неба.

Но тут же пропали и небо, и лес, и сам он: они бросились друг к другу, влекомые неясно чем.

Майор Горбунов, стоявший возле лошадей, с легкой грустью наблюдал эту на редкость щемящую сцену.

Поцелуй был долгим и жарким.

– Я буду помнить тебя всю жизнь! – сказала Лада Мелентьевна Коптину, совершенно не обращая внимания на майора Горбунова, стоящего в тридцати шагах от них и слышащего каждый вздох.

В глубине княжьего двора вдруг басом гавкнула собака, проснувшись, видно, и почуяв чужого. Ее поддержали другие собаки.

– Буду помнить всю жизнь! – повторила княжна и, быстро отступив от Коптина, не глядя уже на него, закрыла калитку.

Коптин, повернувшись, как автомат, двинулся назад, к лошадям, глядя себе под ноги…

* * *

Майор Горбунов собрался вскочить на коня и вдруг покачнулся так, что упал бы, не ухватись он за луку седла: он не мог оторвать левую ногу от земли и вставить ее в стремя… Почему? Ему чего-то недоставало.

Он начал лихорадочно соображать…

Коптин, уже сидевший на своем коне, вопросительно глянул в его сторону:

– Ну, что ты там застрял?

– Сергей… – хрипло сказал Горбунов. – У меня ноги нет…

– Как – нет ноги?

– Нет правой ноги.

– Шутишь?

– Слезь, посмотри.

Коптин, соскочив с коня, подошел к Горбунову.

– Правда… А что произошло?

– Когда вы поцеловались и она сказала тебе: «Буду помнить тебя всю жизнь», у меня зачесалась нога… Но не сильно. Я не стал чесать… – Горбунов рассказывал как-то обиженно-обстоятельно, еще не осознавая ужас случившегося. – Ну вот. А потом стал ногу левую в стремя вставлять и понял вдруг, что если левую ногу – в стремя, то на чем же стоять тогда буду?

– Не болит?

– Нет, не болит.

– Похоже, что старая культя у тебя. Вполне зажившая давно.

– Выходит, что твое прощание и моя правая нога состояли в какой-то причинно-следственной связи…

– Выходит, так, – согласился Коптин.

– Что ж делать-то? – горестно выдохнул майор. До него уже доходил масштаб происшедшего.

– Возвращаться быстрей. А там уж разберемся.

– А что «уж разберемся»-то? Нога ж не отрастет?

– Ну, думаю, разрешат нам вернуться, повторить задание. Ну, обойдемся без прощания. Ну, нога и появится!

– Ну что ты все «нукаешь»? Не запряг еще.

– Кого «запряг»? – Коптин не уловил иронии, восприняв реплику буквально. – Какой смысл мне тебя, одноногого, запрягать?

– М-м-м! – заскрипел зубами Горбунов от сознания безысходности ситуации.

– Давай я тебя подсажу!

Попробовали ехать плечо к плечу: правое стремя майора вместе с левым своим стременем Коптин приладил вместе к своей левой ноге. Не получилось: лошади не привыкли двигаться ноздря в ноздрю, тем более синхронно скакать. После того как оба выпали из седел в третий раз, было решено оставить это циркачество.

Выход был один: Коптин положил майора поперек седла и погнал, каждые четыре километра меняя лошадей.

Быстро темнело.

Естественно, Горбунов мерз, лежа неподвижно в совершенно непривычной позе. Горечь утраты все больше и больше охватывала его.

– Вот черт, прощаться им приспичило! – бубнил он, свесившись головой к накатанному насту дороги. – Конечно, как же! Попрощались… А я теперь ходить как буду? Ну как, скажи? На костылях? «Рупь-двадцать, рупь-двадцать»?! В метро, в коляске попрошайничать? Спиваться?.. Чмок-чмок-чмок?! Тьфу, сволочь! Им-то удовольствие, а мне – ногу… И ведь по самое по «не балуйся» оторвало! И это только за поцелуй! А если бы ты, лейтенант, отшкурил ее по полной программе? Я что, без рук, без ног тогда? Без головы, яиц, зарплаты и надежды?.. Хорошо вы мной распорядились! Ох хорошо! Просто здорово, замечательно! А сколько вы еще людей своим засосом инвалидами сделали? Вернемся вот, посмотрим, поглядим… И главное: я-то тут при чем? Вот кто целуется, пусть у того ноги и отваливаются – это справедливо! Раз в губы – и сразу без ноги. В щечку? Ага, без ушей! В шейку – сразу без глаз! Сразу! А если, скажем… Ну, тут – вообще!!! Ведь верно же?!! «Я буду помнить тебя всю жизнь!» Я тоже, пожалуй, теперь всю жизнь тебя помнить буду!

К челноку прибыли минута в минуту.

В настоящем времени никаких иных последствий прощания с княжной обнаружено не было.

Конечно, в Управлении вторичную командировку в 1584 год им не утвердили: кто знает, что там произойдет, когда одноногий Горбунов встретится с самим собой, но еще двуногим? Подобные так называемые дуплеты не то что не допускались, а были строжайше запрещены, на всех челноках была на сей счет трижды зарезервированная блокировка: теоретики не были единодушны в вопросе о возможных последствиях «дуплета».

Да и вообще к неудачникам начальство относилось крайне неприязненно, если не сказать, враждебно. В России же, известно, победителей не судят, а промахнувшихся вбивают по уши.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное