Андрей Горюнов.

На пути Орды

(страница 3 из 34)

скачать книгу бесплатно

Решительно повернувшись, княгиня пошла в сторону лестницы, ведущей вниз, – с галереи на грешную землю. И тут же остановилась вновь.

Навстречу ей на галерею поднимался Апоница, держа перед собой в молитвенно полусогнутых руках темный мешок. Было видно, что руки его давно онемели, да и сам он то ли идет, поднимаясь по лестнице, то ли поочередно стоит на ступеньках, каждый раз на все более высокой, близкой к входу на галерею.

Сознание Евпраксии мгновенно как-то обесцветилось, посерело, мысли стремительно заметались, не желая останавливаться ни на чем, делать выводы, приходить к итогу.

Самое ужасное было лицо Апоницы. Старый советник сильно сдал за день, постарел как заколдованный: лет на двадцать. Его волосы, казавшиеся еще утром сиво-седой тяжелой гривой, были теперь белоснежными, редкими, легкими, как ковыль на ветру в лунном свете, лицо же его, наоборот, потемнело и все покрылось тысячами мелких морщин – как будто растрескалось.

– Ты должна продолжать жить ради сына, – тихо сказала Евпраксии стоящая рядом кормилица, глядя себе под ноги: она боялась поднять взгляд.

Евпраксия не ответила ничего: она не поняла смысла сказанного. Малыш у нее на руках, вывернув почти неестественно голову вбок и вниз, смотрел на расстилающийся внизу, в закатных лучах, Город. Зажигательные стрелы летели в Город все гуще и гуще – дружными группами.

* * *

Батый с интересом проследил падение женщины с ребенком на руках с верхней галереи княжьего терема, цыкнул, затем повернулся к своему советнику, столетнему Бушеру.

Бушер эль Риад, звездочет, прорицатель, кудесник, великий книжник, знавший бездну языков и наречий, был захвачен ордой Батыя в шахском дворце при разгроме Персии. Почему Бушер, несмотря на возраст оказавший неистовое сопротивление захватчикам, взятый ими на груде ордынских трупов с окровавленной саблей и кинжалом в руках, был оставлен Батыем в живых, не знал никто. Еще более непонятно было, ради чего этот почтенный старец, потерявший при татаро-монгольском нашествии всех своих родных и близких, верно служил Батыю – в том числе и в качестве личного врачевателя. Поговаривали о каком-то устном договоре, заключенном Бушером и Батыем в результате тайной беседы, тогда еще, на руинах шахского дворца… Но ни сути договора, ни содержания беседы никто не знал.

– Княгиня Евпраксия, – пояснил Бушер, умевший видеть не только глазами, но и душой.

Батый понимающе хмыкнул:

– С младенцем, понимаю.

Затем он повернулся к своим женам, стоящим в отдалении.

– Сабира! – обратился хан к старшей жене. – А ты смогла бы так?

Вопрос был оскорбителен, и Сабира могла не удостаивать мужа ответом: ни Ясса, ни обычаи предков не требуют отвечать на издевки. Но Сабира решила ответить.

– Нет. Я не последовала бы за тобой в царство мертвых, мой повелитель. Тебя и тут для меня слишком много!

Батый, соглашаясь как будто, кивнул: сокрушенно и с пониманием. Подумав немного, он произнес:

– Сабира означает по-арабски «терпеливая»… Верно, Бушер?

Бушер утвердительно качнул подбородком, подтверждая.

– …Но излишнее терпение портит кровь и делает терпящего мучеником, – продолжил Бату. – …Я постараюсь избавить тебя от своего присутствия, Сабира.

Он повернулся к Карагаю, начальнику своей охраны:

– Пусть она умрет.

Карагай склонился в глубоком поклоне и тут же, не спуская глаз с хана, начал пятиться в сторону ханских жен, – такой приказ выполняется лично, его нельзя никому перепоручить.

Сабира тоже смотрела на Батыя, не обращая внимания на приближающуюся к ней спину Карагая.

Взгляд ее ничего не выражал: она знала, что это должно было вот-вот случиться. Еще позавчера гонец принес весть о том, что ее отец убит и войлок власти занял его враг и его убийца – Юлдаш, самый молодой и жестокий хан из рода Менгу.

Помилования не последовало.

Карагай, встав за спиной неподвижной Сабиры, протянул через ее плечи руки и взял ее за лицо – левую руку положив на лоб, правой рукой охватив подбородок. Лицо Сабиры скрылось в огромных ладонях Карагая.

На мгновение Карагай замер, напрягаясь, а затем быстро и резко повернул ей голову, рванув подбородок Сабиры вверх и назад. Раздался громкий хруст, и Карагай выпустил обмякшее тело Сабиры в руки охранников. Те тут же ловко подхватили его под руки и поволокли прочь, подальше и побыстрее, – в сторону.

Батый закрыл глаза и долго молчал. Затем поднял голову и медленно обвел присутствующих спокойным, невыразительным взглядом. Взгляд его остановился на советнике. Лицо Бушера оставалось невозмутимо.

– Я сначала хотел одарить Сабиру дорогими подарками – за честный и смелый ответ, – сказал Батый Бушеру. – Но потом подумал: мой поступок станет еще до заката известен во всей Орде… – Батый помолчал и продолжил: – Мои воины скажут: Сабира отказалась умереть за хана, а хан ее одарил. Нас бы за это удавили тетивой!

– «Хан несправедлив», сказали бы в Орде, – предположил Бушер.

– Поэтому я решил, – подытожил Батый, – пусть Сабира лучше умрет…

– Хан Бату справедлив ко всем, скажут теперь в Орде.

– Верно, Бушер, – согласился Батый. – Именно так в Орде и скажут.

* * *

Начиная от леса по полю брани уже поползли сборщики. Ползли по двое. Первый выдергивал из убитого стрелу и передавал ее назад, второму, двигавшемуся за ним с огромной вязанкой окровавленных стрел за спиной. После этого первый осматривал, переворачивая тело с целью обнаружения мелких ценностей: нательного креста, ладанки, перстня.

Крупные предметы – одежда, оружие – сборщики оставляли: завтра они же повторят проход с двумя повозками. Мечи, щиты, шлемы, кольчуги да бахтерцы никуда не денутся. Иное дело – стрелы. Нельзя оставлять. Стрелы могут понадобиться сейчас же, немедленно. Или серебряное кольцо. Как оставить? За ночь срежут вместе с пальцем.

Сборщики ползли, потому что убитых и раненых было много, а нагибаться к каждому – кошмар. Нагнуться тысячу раз за вечер хуже, чем сутки без сна в седле, попробуй и поймешь. Тем более стрелы почти никогда не выдергиваются, – приходится из мяса ножом вырезать. Хоть мертвый, а тоже работа. Но каждый третий, четвертый – живой! Вырвать стрелу из раненого, вырезать, не теряя время, – большое искусство. Только молодым кажется просто – перережь ему горло и вырежи, – мертв. Да, так. Но ждать, ждать смерти порой приходится довольно долго, а сила в умирающих необычайная: почти любой, даже желторотый птенец, проживший четырнадцать весен всего, может сломать тебе горловой хрящ, если ему неверно перерезать горло или ударить не в самое сердце.

Это великое мастерство и искусство – вынимать, вырезать стрелы. Этому учат с пеленок. К тридцати такие становятся мастерами: по три, четыре, а то и пять сотен стрел – с полудня до заката. Живых же мастер редко добивает, – только таких, кто смог бы еще выжить.

* * *

Игнач, плывя над самым дном, понял, что достиг середины русла. Теперь впереди было самое трудное: вставить в рот себе тонкую трубку – ствол срезанного им дудника с примотанным к нему оперением татарской стрелы, развернуться под водой брюхом верх и медленно, никак не помогая себе руками, начать всплывать…

Обычно, когда, выныривая, достигаешь поверхности, первой на воздухе появляется отплевывающаяся, жадно глотающая воздух голова. Сейчас ему этой роскоши не дано: голова должна остаться под водой. Дышать – через стрелу-тростинку. Только. Нельзя вдохнуть сразу, как только оперение «стрелы» окажется на воздухе: в трубке глоток воды, его надо сперва спокойно втянуть в рот и проглотить. Глоток – пустяк. Но если вдохнешь, поперхнешься. А это – мгновенная смерть.

– Смотри, Ахмед! – татарский лучник указал на середину реки, где медленно всплыл труп русского ополченца с торчащей изо рта стрелой. – Он плыл, оглянулся, увидел меня… Испугался. А!!! – лучник потешно изобразил, как русский от удивления и страха раскрыл рот – от лба до груди. Получилось потешно, оба расхохотались. – А я тут – р-р-раз!!! Ты понял, Ахмед?!

– Э-э, врешь! – возразил Ахмед. – Это Кирсай убил. Он всегда стреляет в глаз, в рот или в ухо.

– Я тоже как Кирсай!

– Нет, ты как Кокса…

– Что – как Кокса?

– Такой же болтун!

Ахмед высунул язык едва ли не до живота и заболтал им в воздухе совершенно свободно и непринужденно, как тряпкой.

Оба лучника чуть не упали с коней от смеха.

…Игнач чувствовал, что первый поворот он прошел, река уже унесла его с самого опасного участка. Теперь надо было слегка подработать рукой, чтобы пройти брод с песчаным перекатом – точно между правой и левой отмелью. Однако шевелиться было очень опасно. Скорость омывающих его потоков увеличивалась, и Игнач понял, что идет правильно, – так вышло само собой. Наконец-то судьба улыбнулась хоть в чем-то ему!

Он плыл, делая длиннейшие вдохи и выдохи, ощущая, что окоченел настолько, что у тела нет сил уже даже и на дрожь. Мальки пескарей, гольцов, крошечные, раз в пять короче мизинца, стали вдруг что-то выбирать у него из ресниц широко открытых неподвижных глаз, смотрящих сквозь воду вверх, в небо. Мальки нашли у него что-то съестное и стали жадно ощипывать ресницы, как козы весенний кустарник. Это было не больно, но беспокоило. «Чем там можно разжиться, в ресницах, в уголках глаза? Только слезами», – подумал Игнач.

По броду, который он только что успешно миновал, пошла к Городу – сотня за сотней – татарская конница. Мальки мгновенно исчезли, как их сдуло.

* * *

Солнце село, но темней не стало, – Город занялся большим огнем…

Апоница, оставшийся один на верхней галерее, стоял и смотрел, как умирает Город, в котором прошла вся его жизнь. Никаких мыслей, молитв и надежд не было в его голове. Он просто стоял и держал в руках мешок.

Невыносимо жаркий дым имел особый запах – горящей плоти людской, крови, горящего скарба и утвари, служившей долгие годы и впитавшей в себя жизнь поколений.

Ужасный, выжигающий глаза и душу дым: никому не дай Бог! Забудешь все, но этот запах дыма – не забудешь.

Внезапно в памяти Апоницы всплыло какое-то в детстве услышанное печальное сказание о каком-то Городе, может быть, Китеже, о том, что не осталось во Граде ни одного живого: о том, что все равно умерли и единую чашу смертную испили. «И не было тут ни стонущего, ни плачущего, – ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые. И было все то за грехи наши».

Внизу бушевало пламя, охватившее уже княжий терем, но старый, мудрый княжеский советник Апоница знал, что он не умрет в огне.

Гораздо раньше он задохнется в дыму.

* * *

Сзади хлестнуло огнем, конь рванулся вперед, но лед перед ним вдруг затрещал, потемнел… Конь всхрапнул, встал на дыбы, не желая двигаться вперед, и тут же лед начал с треском ломаться, так быстро, что первые три крестоносца провалились в воду почти одновременно. Черная апрельская вода Чудского озера…

– Алешка, а ведь мы опоздали!

Коля Аверьянов с трудом растолкал, вернул сына к действительности:

– Давай быстрей! Будильник не прозвонил.

– Как?!

– Старый. Его купили, когда мне было тринадцать, как тебе сейчас.

– Они провалились под лед!

– Кто они?

– Рыцари. На Чудском озере.

– Вот тоже, удивил! Быстрей, подъем!

– Папа! – Алешка не спеша сел на кровати и зевнул. – Кто понял жизнь, тот не спешит, – ты знаешь?

– Мне сегодня на полигон. Очередная показуха. Однодневные учения, смех. Но к девяти не прибуду – голову снимут.

– А у нас сегодня полдня, до обеда, – автобусная экскурсия.

– Куда?

– Не знаю. Сначала в райцентр, а там уж прояснится. Но что-то по истории, сказали.

– Ты опять эту ковбойку надеваешь? Ты ее третью неделю, по-моему, уже носишь…

– Да, вещь проверенная.

– Причем не стирая!

– От стирки вещи садятся.

– Ну-ка сейчас же в душ и смени рубашку!

– Я в душе был. У меня железное правило: что-то одно должно быть вымыто. Или ноги, или носки. Например.

– Я говорю тебе: смени ковбойку!

– Сменить – на что? Там все такие. Из двух зол выбирают меньшее.

– Хочешь сказать, что у тебя осталось только две ковбойки?

– Почему «хочу сказать»? Я уже сказал. …Только ты не пыли, папа! Хочешь – останусь и закачу большую стирку. Тебе заодно тренировочный костюм выстираю… Сегодня ж экскурсия до обеда. Приду в школу к двенадцати.

– К двенадцати?!

– Могу вообще прогулять, насквозь. Не вопрос.

– Выдумал! Если даже и опоздал, догоним автобус на трассе. Мне все равно в том же направлении. Есть чего будешь?

– Да нет… Давай офицерский завтрак.

Аверьянов-отец открыл холодильник, достал кувшин с кипяченой водой, разлил воду по двум стоящим на кухонном столе не вполне мытым стаканам с остатками чайной заварки…

– Готово! Алешка, не тяни резину.

Алексей вышел на кухню. Отец с сыном взяли по стакану, кивнули друг другу:

– С добрым утром!

Отец выпил свой стакан воды залпом, вместе с чаинками.

Алешка набрал полон рот, сбрызнул листья цветка, стоящего на подоконнике. Остаток воды в стакане вылил в горшок, под корень растения:

– Пусть закаляется.

Цветок не выглядел закаленным невзгодами мощным растением. Скорее он косил на случайно выжившую жертву террориста.

– Поехали!

* * *

Старенькая разбитая «Ока» завелась сразу. Но не поехала.

Аверьянов старший чертыхнулся:

– Не втыкается… Ну, никак! Назад выскакивает.

– Я знаю, – кивнул сын.

– Откуда знаешь?

– Да уже третью неделю она с нейтрали плохо уходит.

– Надо коробку менять.

– Я знаю.

– Я тоже знаю. Но коробка, понимаешь, денег стоит.

– Я знаю.

– Что ты знаешь?

– Что денег нет.

– А где их взять, если опять округ задерживает?

– Это вопрос. Подлежит решению.

– А занимать я ненавижу. Поэтому – где взять?

– Я знаю.

– Что знаешь?

– Где взять, если округ задерживает.

– Где же?

– С матери алименты содрать, – спокойно и равнодушно сказал Алешка. – За все за четыре года. Она нам должна? Должна! И от нее не отвалится.

Николай чуть не взорвался от благородного возмущения:

– Чем у твоей матери денег просить, я лучше пешком пойду!

– Я знаю.

– Что?! Что ты опять знаешь?

– Что ты сейчас пешком пойдешь.

– Это почему я пойду пешком? – из чувства противоречия, сварливо спросил Николай.

– А потому что все – сегодня передача уже не воткнется. Я это еще вчера осознал, – она же хрупнула в конце. Наверняка в коробке пару зубов с шестеренки срезало, – перекаленный металл. Ты же по двору уже на стартере ехал, – думаешь, я не понял?

– Очень ты много понимать стал. Профессор.

– Я и раньше понимал немало.

– Вот и пойдешь теперь пешком!

– Ну, нет! Я-то поеду.

– На этом? – Николай ткнул себе под ноги.

– Нет, вон на том… – Алешка указал вбок на роскошный, новенький, с иголочки «опель» командира полка.

Николай хмыкнул:

– Михалыч за «опель» за свой убьет. Семь лет бабки копил. Ты думаешь, что он стои2 т-то? Михалыч либо на Егоре, либо на зампотехе на полигон поехал. А свой стоит, оставил, бережет.

– Без пробега машина не живет. – Алексей вышел из «Оки» и направился к «опелю». – Машина ездить должна.

– Да как ты ее откроешь-то? – удивился Николай.

– Я свой сотовый слегка переделал. Смотри! – Алешка достал из кармана сотку и набрал на ней код. «Опель» покорно крякнул. – Центральный замок!

– Ты с ума сошел!

– Я знаю.

– Ты сумасшедший, просто сумасшедший!

– Весь в тебя!

– Я в отношении чужого…

– Поехали. – Увидев, что отец нацелился в педагогику и дидактику, Алешка оборвал его и «дожал»: – Я гарантирую, будет полный тип-топ. Михалыч на мне. Оргвыводов не последует.

– Смотри! Тринадцать лет, и уже такой архаровец.

– Сам заведешь или меня за руль пустишь? – спросил Алексей, садясь на переднее сиденье, рядом с отцом.

– Сам заведу! – с досадой отмахнулся отец, доставая английскую булавку, на которую у него был застегнут внутренний карман с документами, и, заведя ею «опель», расслабился. – Ах, машина! Вот немцы делают! Легко заводится – ну просто слов нет! С пол-оборота: хочешь – спичкой, хочешь – ногтем… – добавил он, трогаясь с места. – Коленом пни – сама и покатится… А мягко идет, просто чудо. Эх, нам бы, Алешка, такой…

– Я понял. Задача поставлена.

– Да это шутка!. Мне и за три жизни этих денег не собрать.

– А я за месяц сделаю.

– От скромности ты не погибнешь.

– Я знаю.

* * *

Возле школы уже никого не было, первый урок уже давно шел.

– Тю-тю автобус твой. Придется догонять. Хуже нет – ждать и догонять!

Выехав на трассу, Николай без труда выжал сто двадцать…

– Мне, Алексей, что-то жрать хочется… Впереди весь день по окопам прыгать.

– Ну, давай поведу!

– Ни в коем случае, это опасно. – Николай достал из кармана пакет с сухим концентратным супом. – Ты просто руль придержи…

Протянув левую руку, сын взял управление на себя.

Отец оторвал верх пакета, размял слегка слежавшееся содержимое.

– «Куриный с вермишелью»… Так. Пойдет… – Высыпав пакет себе в рот, Николай покачал головой: – Маловато. Все-таки учения… Что тут еще? «Гороховый с копченостями»… Вот теперь – вполне! …Все! Отпускай, Алешка. Я взял.

– Пакеты пустые куда?

– Положи пока в бардачок, не бросай на дорогу. – Заметив замешательство на лице Алешки, отец добавил: – Да я потом выну, выкину…

* * *

На утренний инструктаж были вызваны только командир полка полковник Боков и его зампотех, майор Савельев.

Инструктаж проходил в огромном поддувном ангаре, еще вчера установленном прибывшей в полк группой гражданских специалистов. Ангар был разделен на отсеки, загроможденные приборами. В середине ангара стоял блестящий алюминиевый контейнер, размером с железнодорожный товарный вагон. Из всех отсеков ангара к контейнеру змеились кабели и провода.

Боков и Савельев, придя на инструктаж и оказавшись среди дюжины гражданских лиц, не посчитавших нужным представиться им, старшим офицерам полка, почувствовали легкое недоумение. С ними, хозяевами полигона, не стали даже просто по-человечески знакомиться, – вызвали на инструктаж, – все! Недоумение Бокова и Савельева быстро переросло в откровенную неприязнь. Никто их в этой приехавшей компании особо в расчет не принимал. Они выполняли роль неизбежных элементов антуража, в лучшем случае – инструментов.

Да их и не пригласили, их просто вызвали – в качестве мальчишек на побегушках: если что-то понадобится от местной инфраструктуры, от людей, от полка, чтоб были всегда под рукой – комполка и зампотех. Могли бы и одним полканом обойтись, конечно, но командиры полков нередко бывают отплывшими от конкретных дел, заточенными на увольнение. Чего ни спросишь – он не в теме. Лампас не светит? И возраст под пятьдесят? Ну, значит, как говорится, – «одной ногой ушел». На пенсию.

Поэтому мало комполка, давай еще и зампотеха – для подстраховки.

Все это было ясно не только приехавшим, но и Бокову с Савельевым, что и рождало чувство неприязни. Да и вообще, чего приперлись? Никто в полку не понимал, с какой целью сюда прибыл автобус с группой гражданских специалистов и четыре трейлера оборудования и приборов.

За прибывшими стоял приказ замминистра обороны: «Обеспечить проведение научно-исследовательских опытно-конструкторских работ, – НИОКР, – команде в составе 35 человек в соответствии с прилагаемым списком…»

На приказе имелась виза их родного главкома – главнокомандующего ВДВ страны. Главком расписался в том, что он, главком, «ознакомлен»… «Ознакомлен»! За все время службы полковник Боков ни разу не видел натуральных подписей такого уровня, – только в факсимильном исполнении.

Бумага была странная еще и потому, что рождала подозрение, что, в отличие от главкома ВДВ РФ, их военный округ «ознакомлен» с происходящим не был и, следовательно, его куда более непосредственный начальник, генерал-майор Макарцев, был не при делах, не в курсе.

Впрочем, нарушения Устава в целом и делопроизводства в частности были последнее десятилетие в порядке вещей; жестко работало только одно неписаное правило: хочешь хорошо уйти на пенсию, больше помалкивай.

Не свисти много. Мало свисти.

Все специалисты были одеты в гражданское, но дисциплина и организованность прибывшей группы настораживала. Вместе с тем прибывшие были, очевидно, и не переодетыми в гражданское военными.

Приехав в пятницу к концу дня, они мгновенно развернули лагерь из восьми каркасно-надувных палаток незнакомой конструкции, за полчаса пробурили скважину, для снабжения себя водой, провели свет, запустив привезенный с собой бесшумно работающий бензиновый генератор… Местная вода, а также местная электросеть их, видно, не устраивали. Они имели все свое, эти 35 спецов. Мгновенно развернулись, обустроились, поужинали и легли спать, выставив охрану, – и это в расположении полка спецназа ВДВ!

Мало того, через полчаса все они уже спали. Никто из них не только не засел до утра пилить пулю, но даже водки не натрескался с дороги.

Когда на другой день, в субботу, они смонтировали здоровый ангар-лабораторию и начали разгружать в него свои ящики из четырех трейлеров, выяснилось, что из приехавших трех с лишним десятков мужиков пятнадцать человек – просто грузчики и такелажники.

– Вы что ж, с собой своих грузчиков возите?! – изумился Боков, повернувшись к старшему из прибывших, седому, суховатому мужику лет шестидесяти.

– А думаете, доверить вашим разгружать – дешевле выйдет? Сомневаюсь, – хмыкнул седой и представился: – Медведев.

Уловив вопросительный взгляд Бокова, Медведев усмехнулся и добавил:

– Это моя фамилия… и должность.

* * *

– Присаживайтесь! – кивнул Медведев, приглашая всех присутствующих к столу. – Я отниму немного вашего времени. …Вы проводите сегодня небольшие учения. Нам нужно будет, – по их итогам – отобрать из ваших один взвод и использовать его затем для своих целей, своих нужд.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное