Андрей Горюнов.

Контакт первой степени тяжести

(страница 6 из 35)

скачать книгу бесплатно

   – Нет, не тарелка там была, а… Трудно объяснить, что это. Ну, в общем, там дела! Словами не скажешь. Ну, я-то сам замерз. С похмелья. Многого не запомнил, не помню. Я помню что? Там база вроде как у них, ну как бы пост или что-то. Посольство! Не разберешь. Муравейник. Они меня тоже видят, конечно, по-своему мекают меж собой: свист как бы, шорох такой блядский, ну, вроде скрипа лебедки – на самых малых оборотах и под грузом. А я хоть с лютого похмела, бьет меня, как заболел будто, но – понимаю, абсолютно все. Прямо в уме, не в ушах. И безо всякого перевода.
   – Как выглядели-то они?
   – Никак!
   – Как так – никак?
   – Да так – никак. Не объяснишь. Это надо увидеть самому. Сразу поймешь, о чем я.
   – А что – увидеть? Увидеть то, что выглядит «никак»?
   – Ага, никак, вот точно! Я, понимаешь, уже привык к неверию – раз сто уже рассказывал. Вот ты представь, что ты никогда не видал огня. А тебя спрашивают – как выглядит? Да никак! Что ты еще ответишь? Ты можешь объяснить? Языки, скажешь, такие вот, языки? А тебя спросят – говяжьи или свиные?
   – Огонь – это… вьется и светится, – сказал Тренихин. – Вьется как ветер, светится, как стекло на солнце.
   – Ума до хера у тебя, погляжу, – язвительно похвалил сцепщик Бориса, принимая стакан. – А вот объясни ханту, который в жизни ничего окромя спирта и самогона в рот не брал, объясни ему, чем вермут от коньяка отличается? Усрешься от радости. А есть ведь у них вкус? Есть. Отличаются? Ну! – Сцепщик поднял палец и подвел к логическому выводу: – Тут надо ж пробовать! Не объяснишь и не поймешь на словах! Что, не согласен со мной?
   – Согласен, но не совсем, – возразил Тренихин. – Одно дело вкус, другое – вид. Если вид был, его можно описать, ну хоть по точкам. Пусть плохо, но все же можно.
   – Ну, если плохо, то это на полярное сияние похоже. Доволен? Нет? Ага! – вспомнив, видно, сцепщик на секунду поплохел с лица.
   – Ты меня только больше не путай, друг, я и сам, без тебя, запутаюсь… Ну, значит, дальше чего? Они меня туда куда-то тянут, ну к себе, затягивают, приглашают, я не очень их при этом понимаю. Цели их, смысла – не вижу. Резона хватать им меня вроде нет никакого. Однако хватают. Конечно, я упираюсь! В натуре. А я вообще с похмелья злой бываю. Смотрю, они так, походя, смекнули меж собой: не хочет, дескать, ну и хрен с ним. Я «Точно, – говорю им, – хрен со мной…» Они мне: «А чего ты сам-то хочешь?» – «Да похмелиться, что ж еще, как дети, блин!» «Щас сбацаем!» – они мне. Хорошо. Я стою жду, раз обещали. «Ну, а вообще чего ты хочешь?» – они мне. Тут чувствую, я их не понимаю снова. «Как это понимать вас – вообще чего хочу»? – «Ну, что тебе хотелось б навсегда, чтоб было бы с тобой, вообще?» – «Вообще? Вообще, чтобы всегда опохмелиться было. Я, – говорю, – дурной всегда бываю с бодуна.
А выпью – справедливый, добрый. Вот пусть так навсегда со мной и будет». Они смеются.
   – Как – смеются-то?
   – Как ты вот: «ха-ха-ха»… Но только враз мороз по коже от скрипа ихнего. Но дело-то не в том! Ты суть смекни. Они мне: «Это у нас без проблем. Так с тобой и будет. Железно, заметано все. Получай что просил и вали на хер отсюда». И тут же мне суют пузырь «Особой» в руки. Не маленький, ноль семьдесят пять флакон, наверно. Не помню точно. Помню только, что меньше литра. Ну, я им тут – дурак-то дураком: «Ребята, я про вас – могила! Ни слова никому, ни полслова. Со мной умрет». Они опять смеются: «Ну, ты даешь! Кому что хочешь, то и говори. Нам это совершенно до звезды!» И я пошел. Пошел и снова плутанул, туман был. К железке не пошел. Но часов через пять случайно набрел на своих. Бутылку сам, конечно, вымахал. Один. Пока искал тракт, ну, зимник. Пришел, у них костер, ушица, малосолка: отошли уже ребята почти. А я прихожу с востока, со стороны Сибири, и – кирной! Во удивились-то они! Я, конечно, сразу спать у костра свалился. Потом уж рассказал, когда назад шли. Они ржут, конечно же, не верят! «Ты просто, – говорят, – с утра хлебнул из ручья, на старые дрожжи-то…» Да, так действительно бывает, верно! Но я-то знаю, я ж помню все, что было! Не верите – ладно, не надо! Махнул рукой, ничего ж не докажешь. И вот, сколько лет, прикинь, прошло с того случая, а я вот, смех смехом, но проблем с опохмелом не имел еще ни разу! Тут фокус вот какой или просто так, везуха. Как сегодня. Иной раз и счудишь чуток внаглую. Поддержишь разговор иногда. Но ведь что интересно: всегда нальют, или сам нальешь, но! – поправлюсь безо всяких сомнений! Неизменно! Всегда! Как часы! Вот куда меня только жизнь за эти годы не кидала – лучше не вспоминать! Но опохмелялся всюду, из любого положения – Чернобыль там, война, бомбежка – пусть, в пустыне просыпаюсь – хрен с ним, в море, верхом на бревне, без штанов и рубашки – пускай! Да хоть бы небо звезданись на землю – но из любого положения я опохмелюсь в ноль секунд! Ну, братцы, – будем!
   Все трое махнули, причем опять абсолютно синхронно, как по мановению дирижерской палочки.
   – А в цирке ты не пробовал работать? – спросил Тренихин, вытерев уголки рта.
   – Конечно, пробовал. Не вышло ничего. Думаешь, когда захочешь, что захочешь, то и выйдет? Нет, по заказу – шиш. Деньжат на этом даре ни копья не заработаешь. Давно уже я понял: хрена с два, не надейся, браток! На опохмел – это да! Много чудес было со мной с похмела. И когда уже опохмелишься, бывает, сверх программы прет по-прежнему: как бы для радости, что ль? Когда народ хороший в компанию попадется. Милый сердцу, приятный душе. Вот ты такой как раз в точности. – Сцепщик указал пальцем в грудь Борису. – Ведь ты детдомовский, как я? Верно?
   Борис кивнул.
   – Я ж чувствую! Отца и мать не помнишь?
   – Нет.
   – Ну, на меня смотри тогда.
   Лицо сцепщика начало вдруг преображаться на глазах, превратившись в лицо женское, на редкость миловидное, нежное, ласковое, со страданием, застывшим в серых глазах.
   – Вот мать твоя, – произнесло это существо прежним хриплым голосом сцепщика. – А вот отец, – запоминай…
   Женская головка на плечах сцепщика превратилась в лицо мужское, страшное, лицо изувера, убийцы, пышущее глубокой патологией.
   – Они мертвы, – объявил сцепщик, принимая свой исходный вид. – Отец твой мать твою зарезал через неделю, как ты родился, а самого его зашибли ломом в голову… еще через полгода. За дело.
   – Что значит «за дело»? – по лицу Бориса пот тек в три ручья.
   – За дело, значит – не случайно. Подробностей не вижу, врать не буду. А, вот! Еще есть тетка у тебя, сестра матери, родная сестра – лицо сцепщика превратилось на пару секунд в лицо сумасшедшей старухи лет восьмидесяти. – Еще жива, но скоро, этой осенью, умрет.
   – А где она?
   – Да где-то далеко. В Сибири. В сумасшедшем доме, да – в Сибири, точно. Не вижу. Нет, не ищи. Ее нельзя найти.
   – Как так – нельзя найти?
   – Как? Не дано. Ну, не судьба. Она к тому ж ничего и не соображает. Безумная. Гляди, – он снова на мгновенье стал старухой, и стало ясно, да, глаза пустые, как у судака.
   – Болезнь Альцгеймера, – сказал Белов.
   – Да. Точно, – согласился сцепщик. – Я тоже это же хотел сказать, но… Слово трудное.
   – Кто ты? – спросил Тренихин сдавленно. – Скажи: кто ты?
   – Я? Сцепщик! В Буе работаю.
   – А живешь ты где? – спросил Белов.
   – А живу я – вот, через три минуты будет, Секша – моя станция. Зовут Егор. Фамилия Игнатов. Заедешь в Секшу – всегда буду рад. Мой дом желтенький такой, возле водокачки. Меня все в Секше знают. Не найдешь, так спросишь – сразу укажут.
   Он встал, откашлялся, сунул кружку в карман, сгреб со стола чайные стаканы:
   – Обещал вернуть стаканы. Все, мужики! Спасибо за компанию, бывайте! Не кашляйте. Ну, просто вы меня спасли. Простите, если что не так.
   Кивнул и вышел.
 //-- * * * --// 
   – Вот так сцепщик! – Власов цыкнул. – Ну и ну!
   – Теперь вот все. – Белов шумно выдохнул – рассказ явно дался ему с трудом.
   – Устали?
   – Снова все пережил как будто. Ужасно гадостный осадок. Не опишешь.
   – Прекрасно вас понимаю! Я сам такой же вонючей мрази, быдла, работяг нагляделся за жизнь предостаточно. Вообще, эта ваша история может быть просто иллюстрацией того, как некоторые небезуспешно и цинично пользуются плодами своего антисанитарного, плачевного состояния – она, безусловно, списана вами из жизни. Да, к сожалению, это так. Почти повсеместно по всей стране. Алкоголизм и его неизбежное следствие: деградация. Деградация всего, что делает человека человеком… Увы! – Власов вздохнул. – Так, значит, вы в поезде три бутылки одолели? За один час? Так ведь теперь получается?
   – Я лично выпил граммов сто. Коньяк, считайте, выпил практически один сцепщик. А водку – они с Борькой пополам почти. Ну, каждый – по бутылке, если не считать граммов сто, которые выпил я. Борька знает мою норму, он мне чисто символически наливал. Для компании.
   – То есть вы-то были почти трезвый?
   – Да не почти, а совершенно трезвый. Ну что там мне – полстакана – смешно!
   – Мне очень не нравится эта ваша история. – Власов был абсолютно серьезен.
   – Конечно. Вы в нее не верите.
   – Нет, не поэтому. Верю там, не верю, – это все можно проверить безо всякого труда. Меня, грешным делом, беспокоит другое. – Власов помолчал, а затем спросил в лоб: – Зачем вы мне это все рассказали?
   – То есть как – зачем? – Белов опешил. – Не знаю, как для вас, а для меня-то очевидно, куда девался Борька. И где его теперь следует искать в первую очередь.
   – У тетки, в сумасшедшем доме, где-то там в Сибири?
   – Да нет, конечно! Это ж «не дано»!
   – Ага! Тогда у сцепщика в гостях: ну, в Буе, в Секше, в желтом доме?
   – Конечно, нет! Сцепщик сказал все уже, что мог.
   – А, ну так, значит, там! Ну, где там? Возле летающей тарелки. О, вижу, угадал с третьего раза! Рад. Рад! Все ясно.
   – Конечно! Я долго думал и сейчас почти уверен: Борька рванул именно туда. Но не надолго, на неделю. – Белов осекся. – Но, видно, там что-то произошло. Какой-то форс-мажор. Стряслось что-то с ним.
   – А что стряслось-то? Как по-вашему?
   – Откуда же мне знать?
   – Я думал, вы и это знаете. Ну, или сцепщик вам про будущее предсказал.
   – Нет. Что стряслось – не знаю. Даже не догадываюсь.
   – Вы не догадываетесь, но что-то предполагаете?
   – Нет. Предположений у меня никаких. В силу полного отсутствия информации.
   – Но если вы ничего не предполагаете, то, может, вы хотите предложить следствию что-то конкретное. А то зачем бы вам было все это рассказывать, а нам – слушать?
   – Да, предлагаю. Я предлагаю в первую очередь искать Тренихина там. Я думаю теперь, практически уверен, что он с вокзала прям – расставшись со мной и не заходя к себе домой, сразу туда и рванул.
   – Как – прямо так? С вокзала?
   – Ну да… – насмешливый тон сбил с толку Белова.
   Теперь он уже не был уверен на сто процентов в том, что говорил.
   Эта заминка не ускользнула от Власова. Он тихо цыкнул зубом, как бы с сожалением – и резко сменил тему…
   – А вот скажите, – спросил он вдруг Белова. – Вот вы из вашего вояжа по Карелии и по Архангельской области много работ привезли?
   – Я? Да около пятидесяти, если считать достойные внимания, и шестьдесят, ну, семьдесят, если считать эскизы и наброски…
   – Так что, вы думаете, что вот Тренихин со всем этим добром, и даже не зайдя домой – назад поехал, куда-то туда, на Северный полюс, в глушь, в тайгу?
   – Не так, нет-нет! Во-первых, это я привез пятьдесят или шестьдесят работ. – Белов сделал ударение на «я», – я работал по пять-шесть-восемь часов в день. Борис же больше так, ну, впечатлений, что ли, набирался. Он восемь акварелей сделал за поездку – и все. Ну, еще чуть-чуть набросков, но это сроду не считалось всерьез. Так только, чтобы рука не расхолаживалась. В итоге у Бориса была вот такая папочка. – Белов показал. – Тонюсенькая. В ней серьезных работ – восемь листов, повторяю. Это количество и по почте можно самому себе послать с дороги. А Борька мог и просто – в окно – если мешает. В его стиле. Мешает? Выкинуть. Запросто!
   – Он – выкинуть, а вы – подобрать?
   – Что вы имеете в виду?
   – Да уж что имею, то и введу! – пошутил Власов. – А на самом деле вот что: вчера, на вашем вернисаже, я случайно услышал мнение, что некоторые акварели ваши «так хороши, будто их написал Тренихин»…
   – Это я тоже слышал вчера один раз, – кивнул Белов.
   – Вот! Вы – один, а я – дважды! Из уст совершенно различных людей! Простите за эту неприятную для вас тему, но меня это насторожило. Я еще вчера обратился к помощи экспертов. Трех разных и независимых. Результат у меня на столе. Прочтя его, я и решил немедленно пригласить вас сюда для беседы.
   Белов протянул было руку к листкам, появившимся на свет из папки, но Власов предусмотрительно закрыл ладонью нижнюю часть заключении, содержащую подписи.
   – Я не хотел бы, чтобы вы на данном этапе ознакомились с этими документами в полном объеме, – там много есть для вас нелестного, к сожалению. Да и «судьи кто» – вам знать пока совсем не обязательно. Важно иное: все трое, не сговариваясь, высказались в том направлении, что восемь акварелей на вашей экспозиции принадлежат кисти Тренихина, хотя подписаны «Белов»… Причем все трое называют – подчеркну! – одни и те же восемь акварелей! Вам перечислить их?
   – Не надо. Я знаю, о каких рисунках идет речь.
   – Вы можете мне это как-то объяснить?
   – Самое простое объяснение состоит, наверно, как раз в том, Владислав Львович… – Белов заметно сбился, заметался в поисках подходящего объяснения, – …в том, что если вы общаетесь с утра до вечера с заикой, то и сами незаметно станете заикаться. Подражательство сидит в нас помимо нашей воли. Хотим мы или не хотим.
   – Это действительно, наверно, самое простое объяснение. А есть еще, я догадываюсь, объяснение и посложнее?
   – Есть. – Белов пришел уже в себя. – Но чтобы объяснить посложнее, мне придется очень долго рассказывать, а вам очень долго слушать.
   – Да я не спешу никуда, что вы! Извольте!
   – Ну, хорошо, пожалуйста. Я расскажу вам сегодня о политических, что ли, веяниях в околохудожественном мире, а также о взаимоотношениях художников-людей. Завтра же мы с вами, если у вас найдется на это время, послушаем и обсудим ряд тезисов о конъюнктуре, рынках сбыта изобразительной продукции, о видении всех проблем с колокольни маркетинга, не с точки зрения высокообразованных критиков или ценителей там, меценатов, а с точки зрения обыденного покупателя: банка, крупной фирмы…
   – Тпр-р-ру! Стоп-стоп-стоп! – пресек его Власов. – Этого вот не надо, баки мне забивать. Давайте мы оставим в поле зрения только лишь взаимоотношения, и больше ничего пока. Взаимоотношения художников-людей, как вы изволили выразиться… Коллеги ваши, знающие вас с Тренихиным обоих, вас называли «Моцарт и Сальери», – это верно?
   – Да, верно. Называли так. И за глаза и даже в глаза. Но эта аналогия глупа, оскорбительна для меня и совершенно не соответствует действительности. Цель этого «называния» одна: обидеть, столкнуть лбами, если угодно. По жизни же такая аналогия рядом не лежала. Я, например, отродясь не был завистлив – ни в творчестве, ни в жизни! И если уж…
   – Заметьте, – перебил его Власов, – вы без размышлений, сами, с ходу, надели на себя костюм Сальери – не Моцарта, о, нет! И тут же начали открещиваться от этой роли. Ведь я сказал вам только отвлеченно: «Моцарт и Сальери», а кто есть кто – мгновенно объяснили вы сами мне, тут же!
   – Вы зря пытаетесь поймать: то, что Борька был талантливее в тыщу раз меня, секретом ни для кого не является…
   – Простите: Борька «был»?
   – Что – «был»?
   – Да вы сказали: «Борька был»! Он – не существует больше?
   – Оставьте это, прекратите вы меня подлавливать! – сморщился Белов. – Я лишь оговорился.
   – Ясно.
   – Так вот. Возвращаюсь: Моцарт и Сальери. Это не так. Вернее, так, но не совсем. Да, Борька – Моцарт, безусловно. Но я-то – не Сальери! Я тоже Моцарт. Только очень маленький. Во-о-о-т такой! Малюсенький! И слава меня беспокоила ровно настолько, насколько она определяла разумный уровень благополучия. И в молодые годы Глазунов, Шемякин были для меня кумирами, а вовсе не несчастная тень нищего Ван Гога, спившегося Саврасова. Вы понимаете? Вот Айвазовский – дом, китель золотом расшит, седые бакенбарды, двор, слуги, тысячи картин, ученики… Вот это про меня, рабочую лошадку… А Моцарт и Сальери – это просто чушь! Какая зависть, что вы?
   – Ну, кроме зависти есть еще деньги.
   – Да. Немаловажный фактор. Но и тут – увы. Яхоть и с краю по талантам, но в денежном смысле всегда был вполне благополучен. Заметьте, кстати, я, говоря про себя, только что употребил слово «был». Так вот, я был и есть достаточно обеспеченным. Работал и работаю по двенадцать часов в день. Прагматик. Меркантилен. Не Сальери.
   – Ага. О меркантильности мне тоже есть что вам сообщить, – следователь полистал лежащую перед ним пухлую папку с делом. – Вы знаете, например, что в августе, в ваше отсутствие, ваше общее с Тренихиным доверенное лицо, некто Свешников Анатолий Петрович, осуществило по вашим поручениям продажу ряда ваших работ на аукционе в Англии, в Глазго?
   – Конечно, знаю.
   – Погодите! Вот… Ваших работ было продано две – по цене сто пятьдесят фунтов и сто семьдесят фунтов.
   – Я это знаю лучше вас!
   – Опять спешите! А про Тренихина? А-а, вижу по глазам, что вы не в курсе. Ну, понятно: Свешников, ведь бывший адвокат – трепло, да не болтун. Так вот. Было продано там же, с аукциона, двенадцать акварелей Тренихина на общую сумму пятьдесят восемь тысяч фунтов стерлингов. А? Каково?
   – Да. Что и говорить… – Белов был заметно потрясен. – Я знал, что Борька восходящая звезда первой величины, но так чтоб! Круто, круто…
   Они помолчали, думая каждый о своем.
   – Скажите, вы по-прежнему считаете, что он, не заходя домой, мог отлучиться по грибы, точнее, по летающим тарелкам, виноват?
   – Но он-то ведь тогда не знал об этом, о таком успехе!
   – Однако, если поверить вам, выходит, что его это и не шибко интересовало: успех там или нет, и если да – то да насколько? Есть, нет ли у него – около ста тысяч баксов-то – это совершенно неважно; летающие тарелки двадцатилетней давности в тайге – вот что актуально. Так, что ли?
   – Выходит, так.
   – Мне иногда кажется при разговоре с вами: то ли вы слегка абажуром продвинулись, то ли нас за полных дебилов держите.
   – Не то и не это, к сожалению.
   – Но вы же, я так понимаю, предлагаете нам – следственной группе – отправиться на розыски в тайгу, по совершенно неопределенному адресу и поискать там? Поискать следы после того, как прошла масса дождей? А может быть, и снег уже выпал. Верно? Ведь вы именно это предлагаете?
   Белов пожал плечами, но, подумав, все-таки сказал решительно:
   – Да. Я бы тоже мог принять участие. Если позволите. За счет своих средств, разумеется…
   – Ну, то есть повторяю – экспедиция? На землю Санникова, так сказать?
   – Ну, что-то вроде.
   – А вот скажите мне вот что, Николай Сергеевич, дорогой. Вы замечаете, что мы с вами сейчас, в данный момент, находимся в прокуратуре? В следственном отделе?
   – Не понял вас, простите?
   – Я объясню, – охотно улыбнулся следователь. – Мы – в прокуратуре. И наш отдел, учитывая важность и серьезность обстоятельств, может, конечно, привлекать другие ведомства. Допустим, контрразведку, уголовный розыск, запрашивать архивы. Но клуб туристов? Мы не папанинцы, у нас начальник не Руал Амундсен, не Дежнев с Крузенштерном, да вы и сами-то отнюдь, насколько я понимаю, не Хер Туйердал…
   – Тур Хейердал, – поправил Белов.
   – Извините. На языке крутилось.
   – Да, витиевато очень, – кивнул Белов. – Вы попроще.
   – Попроще. Есть! По делу об исчезновении художника Тренихина известны следующие факты. Он путешествовал в компании с вами по глухим районам европейского севера России, после чего, домой не возвращаясь, исчез бесследно. Несмотря на то что в Москве имел весьма серьезные обязательства. Несмотря на то что его ждала чрезвычайно крупная денежная сумма, о точной величине которой он не знал, но мог легко догадываться. Далее. Он исчез вместе со своими последними работами – с восемью картинами, ориентировочная стоимость которых не менее десятка тысяч долларов. И! – Власов поднял палец, подчеркивая важность момента. – И через четыре недели после его исчезновения на вашей выставке, Николай Сергеевич, появляется восемь акварелей, хоть и подписанных фамилией Белов, но по оценке экспертов – единодушной! – принадлежащих кисти Тренихина.
   – Ну, ясно! – едва не рассмеялся Белов. – Я убил Борьку за восемь акварелей! За десять тонн баксов! И в землю закопал, и надпись надписал: «Белов»! Смешно, Владислав Львович, просто смешно! Типичнейшая подтасовка!
   – Восемь пропали, и восемь же всплыли, не так ли?
   – Ну конечно, число совпадает! Однако всего лишь число, то есть количество. Но качество – не-ет! То, что на выставке, и то, что с собой вез Борька, возвращаясь с севера, – это разные, совершенно различные работы!
   – Может быть. Но как я сравнить-то могу? – развел руками Власов. – Ведь те пропали! Я их не видал. И никто не видел.
   – Я их видел!
   – Вот именно!
   – Да бросьте! То, что он вез, были шедевры, скажу вам честно! А что на выставке – то просто так, отлично от хорошего. А что количество совпало – так вы же не ребенок, право же, ей-богу! Я больше вам скажу: я родился восьмого июня, у меня восемь окон в квартире, и в Союз я вступил восьмого. Восьмого февраля семьдесят восьмого года. Но это не имеет никакого отношения к тому, что в детстве я восемь лет болел бронхиальной астмой!
   – Конечно, не имеет. Я согласен. К делу имеет отношение другое – то, что вы, узнав вчера, что дело крутится, возбуждено, вы сразу, уже сегодня утром, оказались здесь с этой историей о чудесах, о сцепщике, гостях из космоса, летающих тарелках. Вот это все имеет отношение.
   – Конечно. Честно вам скажу, я ночь не спал.
   – А я вам верю! Это безусловно! И я даже скажу вам, что именно вас так сильно взволновало. Хотите?
   – Исчезновение Бориса.
   – Нет! Вы сами ж мне вчера сказали: ерунда, объявится, подумаешь. Нет-нет, другое взволновало вас! Вчера вы от меня узнали, что дело свыше ин-спи-ри-ро-ва-но! Что дело на контроле. – Власов взглянул многозначительно в потолок. – Что сил и средств жалеть не будут. Что будут специалистов привлекать, что будут быстро рыть, копать и жать, жать, прессовать.
   В кабинет заглянул кряжистый мужчина лет сорока с присвистом, проседью и умными усталыми глазами:
   – Вы заняты? Ну, я попозже.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное