Андрей Горюнов.

Контакт первой степени тяжести

(страница 2 из 35)

скачать книгу бесплатно

   Однако судьба распорядилась так, что по окончании сезона все разлетелись мигом: кто куда. Лето уже кончалось, денег у всех было как грязи. Надо было успеть захватить конец сезона, оттянуться как следует. Иными словами, немереные запасы вкуснейших напитков были как бы брошены на произвол судьбы, а точнее – завещаны Борьке в качестве щедрой платы за безжалостную эксплуатацию его жилплощади.
   Что из этого вышло, потом рассказал сам Тренихин.
   Побелить потолки и покрыть стены водоэмульсионной краской он никого вызывать не стал, сбацал сам за день: в организме еще жила инерция больших заказов бешеной работы, гигантских площадей. После гектарных портретов, плакатов и панно отделать из пульвера сорокаметровую квартиру по потолкам и стенам – ну просто смешно, неинтересно рассказывать.
   Но вот циклевать полы и покрывать их лаком Борька не стал. Во-первых, ручная циклевка – это не для белого человека, пусть лучше дяди с машиной сделают, а во-вторых, за май-июнь-июль он и так надышался химией всласть, теперь бабки есть, ну, значит, пускай циклевщики нюхают.
   Призванные из какой-то конторы паркетчики приплыли на другой день. С похмелья – ну в жопу – хоть выжми. Оценивая фронт работ, бригадир заглянул и в маленькую комнату, в которой хранились алкогольные запасы. Узрев их, бригадир покачнулся в сладострастном предчувствии.
   – Ребята – на колени! – скомандовал он и, рухнув первым сам перед Борисом, взмолился: – По стопке… Налей! Не дай подохнуть лютой смертью!
   – Друзья мои милые! – ответствовал им Борька. – Я вам не враг. Не погублю однозначно. Но и вы у меня – ни-ни – не забалуете – зарубите на носу. Начинайте работать! Отциклюете метр – вот, до батареи – сразу по полстакана каждому. Кто чего захочет. Кому – коньячку, кому – водочки – без раздумий. И опять арбайтен. Еще метр пройдете – еще по полстакана. И так не спеша пойдем. Иначе – никак. Ясно, соколы?
   – Ясно-то ясно. Но ты авансом на палец-то хоть налей!
   – Хер вам по всей морде, – учтиво возразил Борис. – Авансы раздают в церкви. А здесь царствие небесное, блядь, для вас после батареи парового отопления начнется. И не раньше. Все по выработке. Хотите мазнуть побыстрее – приступайте к работе.
   – А точно нальешь, если до батареи дойдем?
   – «Если»… – передразнил Борька. – Не «если», а «когда» уж сказал бы, мудило. Такими вещами не шутят. Давай, заводи свою шарманку. А я пошел откупоривать. Разолью, поставлю на подоконник. Промежуточный финиш. Дошел – получай. Я и сам заодно приму, – сообщил Борька. – А то уж вкус забыл. Три месяца в рот не брал.
   Скрепя сердце, посетовав, паркетчики подключили машину. Машина взревела, подняв тучу пыли и мелких стружек.
   «Боже мой! – поморщился Борис. – Оглохнуть это ж, охереть».
   Разлив, он взял один стакан в руку, взвесил.
   «Ну, им– то надо отработать первую, – подумал Борис. – А я свое-то отработал уж.
Уж мне-то Бог давно велел расслабиться».
   Не спеша, с чувством глубокого удовлетворения Борька поднес стакан ко рту и медленно, с достоинством, начал переливать в себя содержимое стакана.
   Допить не успел – процесс прервал внезапный дикий скрежет, сменившийся в мгновенье ока леденящим душу коротким взвизгом – с хрустом и треском…
   Циклевщики, разинув варежки, уставившись как зачарованные на пьющего Бориса, тут же потеряли, что называется, контроль над техникой. Истошно ревущая циклевочная машина, предоставленная сама себе, в момент прогрызла паркет до битума, а затем врезалась циклями в бетон, свирепо визжа и неистовствуя. Хрупнул каленый металл, цикля разлетелась вдребезги. Вал двигателя заклинило погнутым обломком крепежного винта, обмотки мотора немедленно раскалились, на щетках вспыхнула вольтова дуга коллекторных огней. Из двигателя, как из лампы Аладдина, повалил вонючий сизый дым со страшной силой и скоростью. Однако вместо старика Хоттабыча из этого получилось только крупное короткое замыкание.
   На лестничной площадке раздались многочисленные стуки дверей, топот. Кто-то заорал – испуганно и истошно. «То ли щиток распределительный полыхнул, то ли лифт с людьми звезданулся», – подумал Борис и, решив ничего не откладывать на потом ввиду тревожности ситуации, тут же допил недопитое.
   – Кормилица… – один из циклевщиков, глядя на погоревшую машину, смахнул слезы – по комнате плавали клубы выедающего глаза дыма – своеобразный коктейль от дымящегося трансформаторного масла, текстолита, догоравших смазки, изоляции и резины.
   – Не справились, блядь, с управлением, – констатировал бригадир.
   – Спасибо скажи – осколки ног не порубили! Вишь, фартук не дал осколкам разлететься. А то бы веером, и все без ног.
   – Да, повезло!
   – Ну что, хозяин? – первый пришел в себя бригадир, отключая машину. – Не дал поправиться? Вишь, как вышло? А я предупреждал. Теперь абзац. Не будет сегодня до батареи. И до окна не будет. Херово сегодня будет. И нам, и тебе. А сам виноват!
   Произнеся этот короткий монолог, бригадир решительно шагнул к подоконнику, отгоняя клубы дыма от лица, взял налитый стакан, как свое, как заслуженное. Не ожидая никого, опрокинул стакан себе в рот, резко, как выплеснул. Нагнулся к полу, поднял стружку. Занюхал стружкой. Утерся рукавом. Скомандовал бригаде:
   – Давай, ребята! С почином, значит.
   Борис усмехнулся: вот наглость-то! А вслух сказал язвительно:
   – Тебе, может быть, лучше коньячку, – с почином-то?
   – Неси, конечно, – согласился бригадир. – Теперь ведь – что? Мы это так оставить не можем…
   Они хватились Бориса Тренихина лишь в середине октября – два с половиной месяца спустя.
   – Слушайте, а Борис где? Он вроде в Крым собирался?
   – Я не знаю. Он хотел в августе хату привести в порядок. Наверное, потом куда-нибудь махнул. На бархатный сезон.
   – Ну, какой уж сезон-то сейчас? Октябрь!
   – Я ему на прошлой неделе раз пять звонил! То занято, то никто не подходит. У меня ведь опять горе, ребята. Невест – три штуки, а парить негде!
   – Надо бы съездить к нему. Вдруг что случилось?
   …Белов хорошо помнил ту картину, которую они застали, выломав Борису входную дверь. Кисть Верещагина была бы бессильна. Нет! То был черный квадрат Малевича – чернее не бывает. Выпито и пропито было все – в квартире остался квадрат стен. Черный квадрат.
   Борьку лечили потом месяца три. После лечения в складчину зафиндилили в Ялту. Потом…
   Словом, к лету 1981-го он отошел уже от ремонта. Вполне.
   Разглагольствовал: «Я, братцы, и сам бы тоже выплыл бы. Я почему так уверен? Очнулся я как-то ночью, на руки себе глянул. И вижу вот, блин, в лунном свете: ногти у меня – сантиметра по три: не ногти, а когти! Как у орла, понимаешь? И сине-черные все – от грязи, а сверху все руки ну как в крови – от кетчупа там, от бычков в томате – хер знает от чего, но ужас смертный! Все, думаю: пора завязывать! Попились. Хватит. Стоп! А тут вот и вы подоспели на выручку!»
   Он нарисовал потом эти руки.
   Картинка получилась небольшая – тридцать на сорок, наверно, техника – масло. Ничего в ней особенного не было – руки, просто руки – и все. Но она ужасала, эта картинка, даже не пьющих, никогда не пивших. Действительно, что-то было в этих когтях инфернальное, потустороннее. Словом, ощущение передалось.
   А году в восемьдесят девятом Борис запарил ее, эту картинку, одному австралийцу, баксов где-то за восемьсот, подтвердив еще раз тем самым старую истину о том, что все находки и открытия происходят в России, а результатами их наслаждается Запад: ведь Австралия, как известно, хоть и на юго-восток от нас, но все равно ведь, блядь, на Западе.
 //-- * * * --// 
   Подумав, Белов решил, что рассказывать эту историю следователю вовсе не обязательно. Он дал ему понять, намекнул достаточно конкретно – ну и будет. Имеющий уши да слышит, как говорится.
   – Когда вы видели Тренихина в последний раз? – прервал следователь размышления Белова. – Вы, лично вы?
   – Да вот… Когда же? Недавно видел. Мы же шесть недель с ним вместе, вдвоем путешествовали летом. По северам болтались – в июле-августе. Рисовали.
   – «Полярное сияние»? – следователь кивнул головой в сторону выставочных залов.
   – Да. И не только. А еще рыбалка, ягоды, грибы, туда-сюда там, молоко парное…
   – Водочка? – следователь как-то вкрадчиво блеснул глазами, доверительно наклоняясь – чуть-чуть и вперед.
   – А как же без нее? – простодушно ответил Белов, на голубом глазу, словно бы не улавливая многозначительности поставленного вопроса.
   – С какого числа вы были вместе? И по какое число?
   – Шестнадцатого июля мы уехали, а двадцать четвертого августа вернулись.
   – Конкретно: где вы были?
   – Да проще сказать, где не были! Кижи – были, Валаам, Архангельск, потом ряд деревень на Коже, Кожа – это река такая. Далее – по области, по деревням, к югу, к Коноше, к Вологде. Где – на попутке, на лесовозах, где – по узкоколейке. Да и пешком приходилось. Тысячи три верст отмахали.
   – И вернулись двадцать четвертого августа? А на каком вы поезде приехали, не помните?
   – Помню. На пятьдесят девятом поезде. Шарья – Москва.
   – Вы возвращались из Шарьи?
   – Нет. Я же сказал вам: возвращались с севера – Коноша, далее – Вологда. Потом на местных, так называемых пригородных поездах, «кукушках». А на шарьинский сели уже в Буе. И доехали на нем до Москвы. Последние четыреста километров без пересадок.
   – Во сколько ваш поезд пришел в Москву?
   – Пришел без опоздания, помню. Рано утром. В пять с чем-то. В пять тридцать, что ли.
   – Так. И потом?
   – Да что потом? Простились и расстались. На вокзале. – Белов не удержался и съязвил: – На Ярославском, как вы догадались, вокзале.
   – За уточнение спасибо. – Власов сохранял спокойствие. – Так-так. Простите, повторю: вы с ним, с Тренихиным, расстались на Ярославском вокзале в пять тридцать?
   – Нет, я думаю – в пять сорок пять, – съехидничал Белов. – В пять тридцать поезд только еще прибыл. Понимаете? Пока мы вышли, пропустили толпу, покурили. Пока прошли вдоль поезда, да от девятого вагона. Воды утекло порядком, я думаю.
   – О чем вы говорили при расставании – не вспоминаете?
   – Ну господи! Как о чем? Как в анекдоте, знаете: две бабы отсидели десять лет в тюрьме, вдвоем, в камере на двоих. Срок отмотали, выпускают. Вышли они из тюрьмы, встали у проходной: «Ну что – еще минутку позвездим – и по домам?»
   Однако следователь даже не улыбнулся.
   – Раз не хотите отвечать – тогда тем более.
   – А что – «тем более»? – заинтересовался Белов. – Я что-то вас не понял.
   – Тем более, выходит, что вы – последний, кто видел вашего приятеля живым.
   Логика эта показалась Белову абсурдной, дальше ехать некуда: «Не помнишь разговор, так, значит, ты последний, кто его видел». Просто замечательно! До этого и Шерлок Холмс бы не додумался!
   – Вы, Сергей Николаевич, последний, кто видел Тренихина, – повторил Власов уже отчетливо с прокурорской интонацией: – Кто видел живым! Вы!
   – А что же – кто-то позже видел его уже мертвым? – заметил не без иронии Белов.
   – Нет. Его вообще потом никто не видел, я уже сказал. Ни мертвым, ни живым. Он бесследно исчез.
   – Послушайте, – Белову надоела тягомотина. – Ну что вы вешаете мне лапшу на уши? Из-за чего сыр-бор? Исчез? Но что хоть это значит? Я сам, да, лично я, я «исчезал» из этой жизни раз, поди, пятнадцать: на месяц, на неделю, на день, на полгода. Обычное дело: бабы, кредиторы, преферанс, запой у друзей на даче.
   – Вы ему звонили домой после возвращения? Хотя бы раз?
   – Звонил, конечно! Первый раз в тот же день, как приехали – часа через два.
   – Ну? Подошел он?
   – Нет, не подошел.
   – Цель вашего звонка какова была – или опять не помните?
   – Нет, это помню: мы в баню решили по приезде сходить.
   – Вас не смутило, что он не снял трубку?
   – Нет. А что тут такого? Мог задрыхнуть, например: мы ночью в поезде часа два только спали. Он мог с соседом в баню завалиться, меня не дожидаясь. Мы ведь «железно» с ним не договаривались, а так…
   – Как – «так»?
   – В сослагательном наклонении: хорошо бы да если бы…
   – А последний раз, не помните – когда вы звонили ему? Самый последний раз? Вы звонили? Да или нет?
   – Позавчера звонил. Чтоб пригласить сюда, на вернисаж.
   – И никого? Опять не подошел, верно?
   – Вы просто ясновидящий, господин следователь!
   – Убедились теперь?
   – Ничего не вижу убедительного и удивительного. Дело обычное. Сорвался куда-нибудь, закрутился, в Репино махнул, в Комарове, в Коктебель… И работает там. А может, любовь крутит. Или пьет равномерно. А скорее всего – и то, и другое, и третье. В каком-нибудь доме творчества – пьет с композитором Вертибутылкиным, спит с поэтессой Хрюкиной, философствует – с бомжом Аникудыкиным. Дело житейское, как говорил Карлсон на крыше. Ничего загадочного. В четверг объявится. Это же Тренихин!
   – В четверг объявится, вы сказали? – насторожился следователь.
   – Да это к слову! Может быть, во вторник к ужину – седьмого октября. Не знаю. И не удивлюсь. А то, что вас так это зацепило – вот это, пожалуй, очень странно! Самое странное в этой истории – это вы! Прокуратура? Почему? Старший следователь? Да по особо важным? Просто чудеса!
   – Что ж в этом удивительного? Человек исчез. И я так думаю – убит.
   – Убит?! Ну, это вы не рассказывайте! Уголовное дело об убийстве возбуждается, только когда имеется в наличии труп.
   – Ах, вот вам даже это известно! Как занятно! Это верно, вы точно сказали! Однако откуда вы так информированы-то в этой области, а?
   – Да почему же только в этой? Я еще и таблицу умножения знаю. На глобусе могу все океаны показать. Читать умею. И более того – читаю регулярно. Прессу. Телевизор смотрю вечерами. Что, подозрительное поведение – верно?
   – Подозрительно то, что, узнав о возбуждении уголовного дела, вы встрепенулись, заметно напряглись и удивились. Разве не было?
   – Было. Я удивился вот чему. Общеизвестно, что вы терпеть не можете подобных дел – дел об исчезновении.
   – Да? Вы так уверены?
   – Конечно, уверен. Да это ж как на ладони! «Исчезновения» чаще всего не раскрываются совсем – подчеркиваю – не похищение, когда чего-то требуют, а чистое – «ушел и не вернулся» – как только что сами вы сказали. Второй вариант «исчезновения» – это когда все оказалось шуткой, нелепостью: искомый не исчез, а загулял или захотел почему бы то ни было скрыться – от дел, от кредиторов, от греха. И третий вариант – редкий – когда сначала исчезновение, а потом всплывает труп. Всплывает поздно: уже не найдешь и концов. Вот. И любой вариант для следствия это только головная боль с геморроем. Никаких успехов, славы, радости. Верно я говорю?
   – Верно! Такие дела – глухие висяки. Вы прекрасно осведомлены о подобных случаях, причем, замечу вам, четко и ясно понимаете, насколько незавидна роль следствия в таких делах. Увы, все это так.
   – Ну, разумеется! А вот тогда вы мне и объясните – с чего вы вдруг вспапашились? Тренихин – бобыль: ни жены, ни детей, ни родственников. И вдруг – прокуратура. Дело завели. С чего бы это, сразу – да с места в карьер? Что-то вы недоговариваете. Кто возбудил-то уголовное дело? По моим представлениям, дело-то возбудить было абсолютно некому!
   – Ага! – удовлетворенно хмыкнул Власов. – Как вы засуетились! Понимаю. Даже волнения скрыть не сумели.
   – Конечно! Скажу вам честно: я всерьез обеспокоен. Мне Борька – не чужой. А раз вас привлекли, то, следовательно, произошло, возможно, нечто действительно серьезное.
   – Будем считать, что пока вы выкрутились!
   – Я, может, и выкрутился, а вот вы – нет. Я вас спросил – на каком основании возбудили дело, а вы мне не ответили!
   – Вообще-то здесь вопросы задаю я. Еще раз вам напомню. На будущее. Тем не менее отвечу вам с целью поддержания доверительности нашей беседы. – Власов помолчал, затем кивнул решительно. – Да! Тут совершенно особый случай. Мне поручили это дело. – Власов многозначительно поднял палец, указывая им в потолок: – Поручили свыше. Сам бы я его… – он кашлянул и осекся. – Едва ли… Ваш друг, Тренихин, должен был начать работать по контрактам с двумя весьма известными на Западе галереями.
   – Да, знаю. Одна в Париже, а вторая… Постойте. – Белов напрягся, вспоминая. – Бостон, Штаты. Он говорил.
   – Так вот. Они в него уже вложили деньги. Он исчез. Они звонят: глухо! Ждут две недели – присылают человека. И этот человек не может Тренихина найти.
   – Понятно. Однако это их проблемы. Но – вы, прокуратура?
   – Но это ж деньги, и немалые.
   – Я знаю, Борькины контракты всех последнее время впечатляют. Но это ж дело частное – отсутствие ответчика. Гражданский иск. Пусть международный. Борис, конечно, мог плюнуть на деньги, завиться-залиться… Но кто-то возбудил ведь уголовное дело – так? Дело о пропаже человека? Вы что-то совершенно определенно мне недосказываете.
   – Да. В конце июня ваш приятель согласился написать портреты внуков… – Власов сделал паузу и выразительно взглянул на потолок.
   – М-м-м? – удивился Белов. – Или еще выше?
   – «М-м-м» такое, что выше «м-м-м» уже и не бывает…
   – Но вы, конечно, не о Боге говорите?
   – Я говорю вам только то, что говорю.
   – Понятно. Это новость. Про это Борис не говорил.
   – Который Борис? Борис Тренихин? – уточнил Власов.
   – С Ельциным я не знаком. Когда он должен был начать писать?
   – Восьмого сентября. Но исчез.
   – Да, очень странно. Вот теперь я согласен. Так не бывает.
   – Нас попросили разыскать его. Разыскать за неделю, максимум за две. Живого или мертвого. И доложить. Все средства, полномочия у нас имеются. Я уверен, что вы можете пролить свет на это дело. Вы ведь знали Тренихина лучше всех.
   – А вам-то самим что-нибудь известно?
   – Известно не много. Известно, в сущности, лишь то, что, попрощавшись с вами на вокзале, Тренихин Борис Федорович в свою квартиру так и не попал.
   – Хм-м… А почему вы в этом так уверены?
   – Ну, как так – почему? – Власов задумался, еще раз мысленно пробегая ряд следственных действий, имевших место в сентябре и приведших расследование к этому однозначному выводу.
 //-- * * * --// 
   На лестничной площадке перед внушительной стальной дверью квартиры Тренихина стояло семеро: участковый, фотограф, два человека из экспертизы – техник и медик, двое понятых и сам Власов.
   Осветив фонарем замочные скважины двери, техэксперт обернулся к Власову:
   – Следы взлома отсутствуют.
   – Да разве такую взломаешь! – уважительно хмыкнул один из понятых. – Загранишная, мериканская чай, отмычкой-то не возьмешь – ишь замки-то!
   Техэксперт не спеша натянул на руки перчатки, достал из кармана набор хитроумных блестящих крючков, похожих на инструментарий микрохирургии, и, покопавшись в замках секунд двадцать, нежно и тихо открыл дверь, сказав тем не менее уважительно:
   – Хорошие замки.
   – Стоять всем! – скомандовал Власов, пресекая попытку участкового и понятых войти в квартиру. – Не трогать ничего, не прикасаться ни к чему!
   Спрятав отмычки в карман, техэксперт достал из кенгуровки, висящей у него на боку, мощную лупу и, встав на четвереньки с лупой и фонарем, склонился над порогом квартиры… Затем он перенес свои наблюдения на пол прихожей, на половичок возле двери… Медленно передвигаясь на четырех, он дошел до центра холла и наконец сообщил:
   – Никто не заходил через дверь порядка пары месяцев…
   – Окна! – кивнул ему Власов. – Проверь сразу окна.
   Техэксперт, не суетясь, проплыл скользящей походкой через комнату и подошел к первому окну. Осмотрел оконные закрутки… Окно было заперто. Ловкие пальцы техэксперта пробарабанили по стеклу, пробежали по штапикам.
   Убедившись, что щели между штапиками и стеклом, а также штапиками и рамами залиты намертво старой краской, техэксперт открыл окно, скользнул беглым взглядом по периметру. Закрыл. Молча двинулся к следующему…
   Завершив осмотр, он вынес вердикт уверенным спокойным голосом робота:
   – Все окна были закрыты изнутри. Уход через окна с последующим их закрыванием исключен. Окно в маленькой комнате не открывалось больше года, остальные открывались последний раз более двух месяцев назад.
   На кухне в мойке и на столе валялась немытая посуда с остатками пищи.
   – Больше месяца… – снова сказал техэксперт и капнул чем-то на край тарелки – на сальный отпечаток чьих-то пальцев. – Очень старые «пальчики». Шесть недель, больше – семь или восемь… В лаборатории скажу точнее.
   В углу кухни на полу стояла мышеловка с зажатым трупом мышонка.
   Техэксперт осторожно поднял мышеловку с уловом и протянул ее медэксперту:
   – Во, ссохся как…
   Медэксперт внимательно изучил мышиный труп – визуально и даже органолептически – а именно, шумно обнюхал, вскинув густые брови и шевеля заросшими шерстью ноздрями.
   – Смерть наступила внезапно, – с удовлетворением сообщил он свое заключение.
   Власов кивнул понимающе.
   – Причина смерти – болевой шок.
   – А то! – не сдержался один из понятых, слегка кирной.
   – Впрочем, возможно, смерть наступила в результате травмы позвоночного столба животного, – продолжил медик, строго взглянув на разговорчивого понятого стеклянным холодным взглядом, – травмы тяжелой, одиночной, несовместимой с жизнью, нанесенной чем-то тупым…
   Поддатый понятой расхохотался в голос – весело, как лошадь на вечернем водопое.
   – Ну-ну! – пытаясь подавить усмешку, одернул его участковый.
   – Когда? Когда она наступила – смерть-то?! – почти заскрежетал зубами Власов.
   Медэксперт посмотрел на него удивленно:
   – Откуда я знаю!? Необходимо вскрытие провести.
   – Ну, приблизительно хоть? – Власов едва не застонал.
   Медэкперт причмокнул задумчиво:
   – Ткани мумифицировались. – Свободной рукой он почесал себе подбородок – интеллигентно, одним средним пальцем, отставляя мизинец. – Думается, что с момента летального исхода прошло более десяти недель… Ну, или двух месяцев.
   – Слава тебе господи! – вырвалось у Власова. – Наконец-то!
   – Ну, я же не зоолог! – едва ль не возмущенно заметил медэксперт. – Странные люди…
   Фотограф сменил объектив на фотоаппарате, навел на резкость. Вспыхнула вспышка.
   Медэксперт невозмутимо убрал мышеловку с мышонком в специальный пластиковый пакетик…
   – Автоответчик на телефоне поставлен шестнадцатого июня, – сообщил техэксперт. – И с той поры не прослушивался.
   – Ясно!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное