Андрей Белый.

Москва под ударом

(страница 8 из 15)

скачать книгу бесплатно

   – Чушь.
   Но – третьего дня волочился за ним по дороге, с полей, к гуще сада, сиеною тихою – «кто-то»; и все оказалось собакой; ее едва выгнали.
   Он привыкал к появленьям «кого-то», который… держался… вдали: привыкал за жилетик хвататься, в который зашил он открытие; стало казаться: стояние «кого-то» – закон его жизни; «закон» начинался с удара оглоблей; но он – продолжался: ужаснейшим шумом в ушах; и – мерцаньем под веками, сопровождавшим сомненья в вопросе о смысле науки; сомнений подобных еще он не знал; как театр посетил, взяв билет на «Конька-Горбунка», уж профессором (приват-доцентом в театр не ходил), так вопрос роковой для него (есть ли смысл в математике) встал в конце жизни, когда математика – вся – заострилася в нем, потому что в Москве, в Петербурге, в Стокгольме, в Токио и в Праге считали: что скажет Коробкин – закон.
   Он, закон полагая, законом поставил себя; вне закона.
   И, выйдя из сферы законов в законе открытий законов («таких или эдаких», – явно законных в приеме, приемов же – сто миллионов: «таких или эдаких»), – выйдя из сферы законов за фикцию форм, – испугался открытия: ясность закона есть случай, ничтожнейший, – в общей системе неясностей; так и «Коробкин» лишь часть сферы «каппы»; планеточка «каппы», разорванной протуберанцами: всякая форма сгорает в бесформенном.
   В «каппе» сгорает «Коробкин»!
   Ивана Иваныча, брошенного всею массою мысли, протекшей расплавами в «каппу» – звезду, охватило обстояние гипотетической жизни под формою «призрака», – проступью контура: в дальнем тумане; а вечером – в окнах; к окну подойдешь – никого.
   – Не пойти ли к врачу?
   – Дело ясное.
   С этой поры, перепрятав листочки с открытием, их он зашил на себе.

 //-- ____________________ --// 

   Палисадничек дачи.
   Здесь встав, приподнятием стекол очковых уставился: в гипотетический, в гиперболический космос.
   – Вы что это, папочка? Руку погладила.
   – Так себе.
   Тотчас прибавил, – неискренним голосом:
   – Гм…
   – Что?
   – Друг мой…
   – А?
   – Не видишь ли?
   – Ну?
   – Там – мужчина…
   – Где?
   – Там…
   – Это ж – пень.
   А глыбливая синяя туча, взметнув верхостаи под небо, бежала сама под собой завитком белым, быстрым и нервным; под нею же, – почвы свинцовая сушь с забелевшей дорогой; сбоку – пенек серо-бледный:
   – Не пень, потому что…
   Вдруг – вспых: взрез высокой, извилистой молньи; вдох листьев; и после уже – гром глухой.
   – Как, не пень?
   – Да не пень, потому что.
   Пень – двинулся: гиперболический мир приближался.


   Урод шел на них.
Надя вскрикнула:
   – Видела.
   Видела это лицо – в лопухах: там оно дрезготало невнятицу о шелкопрядах и «яшках»; но там оно было без тела; теперь это тело приблизилось диким горбом, переторчем в том месте, где зад: вместо зада – Гауризанкары; а тело сломалось углом: грудь к ногам; а живот провисал; ноги – дугами; уши же – врозь: хрящеватые, нетопыриные; вся голова – треугольник – глядела профессору в низ живота; означаяся всосами щек под желтевшими скулами; узкий шпинечек бородки, казалось, цеплялся за травы.
   А с пояса вместо часов на тесемочке лязгали ножницы.
   Он – подошел: снял картуз (верх лба – белый; под ним загорелый); и стал дроботать, как лучина под щиплющим ножиком:
   – Вы, я позволю заметить, – Коробкиным будете?
   И подскочила под небо ужасная задница: оцепеневший профессор молчал; вспых: и – взрезы высокой, извилистой молнии.
   – Я-с!
   И – молчанье; вздох листьев.
   – А я… Гром глухой.
   – Ну-с?
   – Портной, – Вишняков.
   Покосился он щуплым лицом; и рот, собранный малым колечком, до уха разъехался – вбок; и профессор подумал:
   – Какой криворотый!
   Стоял независимо: руки в карманы:
   – До вас – дело есть.
   Глаз добрейше скосился на Надю:
   – А мы – отойдем: неудобно при барышне. Вздернув с достоинством нос, отошел; а за ним – подпрыг зада; вполне был уверен: профессор – последует.
   Он – и последовал.
   Стали при кустиках: у Вишнякова, как мышечка, выюрк-нул носик:
   – Так что…
   Он достал табаковку свою:
   – Кавалькаса не знаете?
   И табаковкой профессору – под нос:
   – Чихнемте?
   – Не нюхаю.
   – Это – неважно.
   – Но что вам угодно?
   Уродец приятно глазами вглубился в глаза:
   – Я, как вы замечаете, верно, с горбом: занимаюсь спасением жизни своей.
   – Так-с… И – что ж?
   – Да и всякой. Профессор подумал:
   – Визгун добродушный, – но что ему нужно?
   Визгун же, поставивший палец, рукой из жилета достал письмецо; и разделывал в воздухе чтеческим голосом:
   – Тут вот – письмо.
   – Дело ясное.
   – Предназначается…
   Руку рукою отвел: от письма.
   – Погодите… Понюхал, счихнул:
   – Изъясняется в этом письме неизвестного вами лица, что иметь осторожность насчет деловых документов – нелишне, особенно, если в наличности случай такой, когда глаз, – пальцем ткнул, склоня ухо: – дурной, – на них смотрит: со всяческим злобственным умыслом, цели имея…
   Пождал он:
   – Теперь – получайте.
   И сунул письмо он, картуз приподняв:
   – Честь имею откланяться.
   Перевернулся и стал удаляться по белой дороге он; гипотетическим миром стал снова, исчезнув; завеса – летела; пахнуло в лицо листвяным пересвистом; окрестности заблекотали, согнулись, рванулись, листами и ветками через дорогу подросились, завертопрашились и завихорились.

 //-- ____________________ --// 

   В кратком письме неизвестным лицом было сказано, чтобы профессор немедленно принял все меры к охране бумаг, что какая-то личность (какая, – не сказано было) имеет намеренье выкрасть их; так подтверждались его опасения; он – принял меры: листочки зашил.

 //-- ____________________ --// 

   Застучали нечастые капли: валили тьмо-синие тучи в тьмо-синюю ночь; кто-то издали вышел из леса и стал у опушки, не смея приблизиться: странным лицом, синеватый; держал на видках; и – бесследно исчез.
   В одном месте замоклого поля вставало бледняво пятно световое: присела Москва – растаращею.


   На парапете Лизаша склонялась головкой к биению сердца и к собственным думам, просовывая из-за жерди железной над лепленым серым аканфом носочек; внизу – людоходы; вон – дамочка в кофточке цвета герани: прошла в запылевшие пережелтины какие-то.
   Вспомнила, что Вулеву уезжает: И… – где у людей расставлялись диваны, увешанные парчовыми, павлиньими тканями, где с потолка повисает лампада сияющим камнем, вчера она слушала, спрятавшись в тени и видя себя самое там из зеркала (бледною и узкогрудой дурнушкою); ухом и глазом просунулась в дверь; чернокрылая тень из угла опускалась над нею; стояла за дверью с опухшей щекой Вулеву; и просилась из дому уехать на две с половиной недели; заметила, что на одно лишь мгновенье у «богушки» вспыхнула радость в глазах:
   – В самом деле?
   Он тотчас осилил себя, настораживаясь, и лицо свое скорчил в печаль:
   – Очень жаль, что Лизаша одна остается!… Скажите пожалуйста: детолюбивым отцом себя вел; Вулеву же с подчерком сказала:
   – Я думаю, что я Лизаше – не пара.
   Он взглядом, как пьявкой, вцепился в нее:
   – Вы так думаете? Кто же пара?
   – Да вы, – например.
   И поджала изблеклые губы, а он абрикосово-розовым стал от каких-то волнений; пытался вбоднуть свою мысль:
   – Это девочка, – просто какой-то бирюзник…
   Ему Вулеву не ответила: быстро простясь; а Лизаша принизилась за чернокрылою шторой; была она поймана.
   – Вы?
   – Я!…
   – За шторой? Зачем?
   Но Лизаша лишь взгубилась:
   – Ах, да почем знаю я? – проиграла она изузорами широкобрового лобика (видела в зеркале это); она здесь осталась; а он забродил за стеной, как в мрачнеющей чаще, – таким сребророгим, насупленным туром. Здесь шкура пласталась малийского тигра с оскаленной пусто главою, глядевшей вставным стеклом глаза; от времени – выцвела: и из рыжеющей желтою стала она; бамбуки занавесили двери, ведущие в спальню; здесь странный охватывал мир; здесь и статуи в рост человеческий негра из черного дерева кошку проскалом пугала; Лизаша, бывало, садилась на пуфе пред негром, себя вопрошая, откуда просунулся он к нам в квартиру; порой приходила к ней шалая мысль: уже близится время, когда негр, сорвавшись с подставки, по комнатам бросится; будет копьем потрясать и гоняться за кем-то из них.
   Свои бровки сомкнувши и губку свою закусив, исступленно нацелилась глазками в пунктик, невидимо взвешенный и обрастающий мыслью: так пухнет лавина, свергаяся вниз: но меж улицею, под ногами кипевшей, и ею, – ничто не свергалось; придухою жег парапет; видно, где-то росли одуванчики: в воздухе пухи летали: и – тот же напротив карниз, поднимаемый рядом гирляндистых ваз с перехватами; поле стены – розоватое; вазы с гирляндами – белые; перегорела за крышами яркая красная гарь.
   Зеленожелезились в гарь раскаленные крыши.
   Лизаша вернулася в комнаты.
   Вдруг – шелестение сухенькое: Эдуард Эдуардович выставил голову из тростников, забасив в полусумерки:
   – Где ты?
   Присела в тенях чернокрылых.
   – Лизаша!
   Он крался в тенях, рысьи взоры метая – направо, налево:
   – Ay!
   С дерготою в бровях, с дерготою худого покатого плечика, встала из тени и, вздернувши бровку, ждала, что ей скажут: «Вам что?»
   – Вулеву уезжает в провинцию… – аллегорически бровь свою вздернул.
   – Так что же?
   Казалось, что взглядом ее разъедал; и упрямо и зло до-чернил свою мысль:
   – Мы останемся эти недели, – в нее пыхнул жаром ноздри он, – вдвоем.
   Друг на друга они посмотрели, – вплотную, вгустую; ни слова друг другу они не прибавили; и – разошлись.
   – Вдруг -
   – изящно раскинувши руку по воздуху, взявшись другой за конец бакенбарды
   – галопом, галопом -
   – промчался пред ней с легким мыком: в пустой аванзал.
   От веселости этой ее передернуло: бредом казалася ей галопада такая.
   Куда галопировал он?
   Далеко, далеко, -
   – потому что -
   – за комнатой – комната: за руку схватит: и так вот, как он галопировал, загалопирует с нею вдвоем сквозь века, через тысячи комнат; доскачут до щели, откуда он выскочил, как Минотавр [29 - Минотавр – в греческой мифологии чудовище с туловищем человека и головой быка, обитавшее в лабиринте на острове Крит.], – с диким мыком: бодаться своею бакенбардою – с козочкой, с нею.
   Стояло в окне чернодумие ночи: оно разрывалось лиловою молнией.

 //-- ____________________ --// 

   Ночью со свечкой Василий Дергушин прошествовал в лилово-черные комнаты; следом за ним Эдуард Эдуардович крался в тенях, рысьи взоры бросая: брать ванну; они проходили по залу; едва выступал барельеф; бородатые старцы, направо, налево, шесть справа, шесть слева – друг с другом равнялися: в ночь между ними.
   Василий Дергушин подал ему банный халат.
   Обнажилася белая и волосатая плоть, или «пло» (безо всякого «т ь»); без одежд был – не плотью, не «п л о» даже: был только «ло»: а намылившись стал – лой-ой-ло!
   Он и брызгал, и фыркал с мрачной веселостью, припоминая веселый галоп перед нею; и потянулся за одеколонною склянкой.


   Василий Долгушин с пуховкой в руках, проходя и с собою разахавшись, мазал словами и эдак, и так его: случай! Вчера позвонила прислуга с соседней квартиры:
   – У вас что такое?
   – А что?
   – Все здоровы?
   – Здоровы…
   Она посмотрела с таким подозрительным видом, как будто не верила.
   – Правда ли?
   – Да говорите же…
   Мрачно под ноги себе она ткнула:
   – А это вот – что?
   Под ногами у двери алело кровавое пятнышко.
   – Господи!
   Лужица крови.
   Дергушин пошел к Вулеву: собирались под дверью: прислуга соседней квартиры, прислуга квартиры Мандро; говорили – совсем незадолго мальчонка чернявого видели: сел на приступочку тут; дребезжала мадам Вулеву:
   – Расходились бы: ну что ж такого?
   – Да – кровь!…
   – Этот самый мальчонок!
   – Не нашинский!
   – Он окровавил!…
   – Он, он!…
   Вулеву – к фон-Мандро: а Мандро лишь присвистнул с большим небреженьем:
   – Охота вам так волноваться: ну – лужица: что ж? У кого-нибудь кровь пошла носом!
   Вот случай!
   Его вспоминая, Василий Дергушин разахался: мазал словами и эдак, и так фон-Мандро.
   Позвонили: рассклабясь зубами, просунулся в двери Мандро с задымившей «маниллой» в зубах, в гладком летнем пальто и в цилиндре, в визитке (визитка в обтяг); раздеваясь, перчатку он стягивал, руку поставивши под подбородок; казалося, что бакенбарды наваксены: пряди же, – да: сребророгий!
   Протопал в глубь комнат; он видел и слышал – на фоне зеленых обой; замяукала черная кошечка там перед столиком в стиле барокко; как бы собираяся книксен ей сделать, фестоны свои приподнял.
   И Мандро стало тошно; и губы его задрожали; он вспомнил, какую пощечину на заседании он получил; выясняли – Иван Преполадзе, Дегурри, Пустаки, Луи Дюпер-дри, – что дела он им вел кое-как; что гарантии – пере-фальшивлены; что заявленья прислали об этом им пайщики: Арбов, Бронхатко, Взлезеев, Вещелинский, Грубах, Долбяго, Дедеренский, Девятисилов, Есмыслов, Зрыгелло, Извечевкин, Истенко, Крохин, Ксысеева, Крушец-Поганко, епископ Луфарий, Мтетейтель, Оляс, Носопанова, Плюхин, Плохойло, Слудыянская, Трупершов, Топов, Треверхий, Удец, Удивительный, Чертис-Щебренева; тщетно доказывал пайщикам; письменно он посылал заверения: в вензелеватую подпись не верили; администрацию-де собирались они учредить; выясняли – Иван Преполадзе, Дегурри, Пустаки, Луи Дюпердри, что он вводит в растрату «компанию», что он – германствует (да – франкофильствовать стал Ка-валевер); ну, словом, – гниючее что-то.
   Могли ли понять, что он вел аванпостную службу свою большой марки и что проходил абсолютную поступью он через все.
   Осталось одно: уходить!
   Тут схватил со стола и разбил, бросив в пол, статуэтку; со зла!
   И прошел в кабинет, и уставился в ноги: у ног распластался оскаленный белый медведь золотистою желчью оглаженной морды.
   И вот побежал топоток – кто-то быстрой походочкой дергал по комнатам: Викторчик!
   Викторчик всем говорил (передали уже):
   – Да, – она занимает вакантное место жены! Словом, – Викторчик влазень в их дом.
   Вон уж он появился: опять на устах сахарец, а в глазах – сатанец; он стоял, разминая набитый портфелик.
   – Ну, что?
   – Апелляторы сердятся…
   – И?
   – Ай, ай, ай: все кредит: дебет – ноль!
   – Да ведь мой поручитель!…
   – Исчез из Москвы…
   Эдуард Эдуардович так и вперился; и Викторчик взгляда не выдержал:
   – Всякие слухи, – до глупых, глупейших: мадам Миндалянская жаловалась, что вы в смокинге в ложу вошли, а не принято в смокинге.
   И – закосил со смиренством:
   – Да где им понять вас!
   Тогда Эдуард Эдуардыч, ладони поднявши к лицу, ему стал аплодировать с деланным хохотом, – звонким, густым, сахаристым, рассыпчатым, злым, понимая, что сеятель мо-роков – Викторчик; он вызывающе бросил пословицей:
   – Льстец под словами, – змея под цветами!
   Да, Викторчик этот: держался валетом, а – предал; два года при нем он вертлявил; в час – бросил; в два – предал; в три – выступил уж обвинителем; что-то доказывал всем им – в четыре; а в пять – стал лицом, очень нужным Луи Дюпердри; через сутки же так вклеветался, что сделался спецом в умении – разоблачать и науськивать; вдруг загазетничал (что-то газеты плели про шантаж-шпионаж); но о чем не болталося? Время-то – вапом вопило; уже нарастал вал событий; встал гребень завивистый.
   Викторчик – гадина!
   Киерко прав был, что гадины ели друг друга; в начале двадцатого века история разэпопеилась: стала она Арахнеей.
   Арахны, не люди, – пошли!

 //-- ____________________ --// 

   И тогда Эдуард Эдуардович взял со стола сердоликовую вырезную печать; и печать приложил к документу, с которым и выскочил Викторчик; в нем подтверждался уход из «Мандро и К°»; «К°» – оставалась, чтобы завтра же: оповестить через газеты: «Луи Дюпердри и К°».
   Стерся – «Мандро», чтобы стать где-то «Дорманом», «Ордманом», или ж Дроманом, Мроданом: французом иль немцем.

 //-- ____________________ --// 

   Он встал и пошел дефилеями в комнату с нарочною приплясью, «джоком», куражась с собою самим и куражась пред скромным лакеем, которому дал порученье (ненужное): слышать покорное:
   – Слушаюсь!
   В «слушаюсь» слышал:
   – Не слушаюсь!
   Стали свободничать в доме его; так сейчас, например: что за гамканье там? Громкий гавк Вулеву. Он подумал: дворецкий, дородливый, домостроитель и домоблюститель, поняв, что все рушилось, – место подыскивал; ждал только случая, чтобы расчет предъявить.
   А – прекрасные вещи: резная чеканка, «вальян» очень ценный; бывало вот, – Амфитрионом встречал здесь гостей; а теперь (знал прекрасно) Василий Дергушин, разахавшись, мазал словами и эдак, и так его.
   Сел в свое кресло, прислушался, как дребезжала вдали Вулеву и как ей отвечала свирелкой Лизаша. Ему захотелося – сгинуть, исчезнуть, не быть; кабинет раздавался обоями, гладкого, синего тона; на нем пламень красных сафьянов ярчел; из сафьяна повис Эдуард Эдуардыч; в руках обнаружилось гиблое что-то; сидел, весь охваченный красной геенной огня; вот – сгорит: на сафьяне останется кучечка пепла.


   Этот вверт в ее жизнь; эта вгнетка в нее; ей казалось, что дней доцветенье приходит.
   Прислушалась: прогомонели лакеи; там – взрыв возмущения: за гердеробной; и в комнату смежную кралась она, – в чернолапую мебель, к ковру желто-черному, в желтеньком платьице, кутая плечики в черное кружево шали – присесть под подсвечник; стемнялась стена желто-сизая в тень; чернокожие думы сюда приходили, как рой негритосов: показывать зубы.
   Присела в тенях – свою ножку на ножку, свои локоточ-ки – к коленке; лицом – в кулачки; превнимательно слушала, что говорили лакеи – с улыбкой страдания: дергалась плечиком.
   – Барина барышня!
   Вновь стала вздрагивать; вспыхом сбагрилось пятно на; скуле; не услышала, как про нее судомойка сказала:
   – Спаси, девоматерь, ее!
   Все про «это»: ведь – поняли.
   Очень степенно Василий Дергушин прошел – пошептаться с мадам Вулеву, расставлявшей капканы да верши; глаза у Дергушина стали гвоздистыми; ими кололся, когда обносил; и казалось, что он говорил:
   – Происходит-то, – бог знает что! И теперь ей заметил он:
   – Что это, барышня, вы? Головой прокачал; и – прошел.
   Ей с ним было конфузно, вполне неестественно; точно следил он за нею; и странной жеманкой с ним делалась; подозревала: ловить собирались «его»; Вулеву верховодила, там затаяся и вечером в волосы вкручивала папильотки; за шторами пряталась; «он» перед ней, Вулеву, ходил с до-вертом, – очаровательный, серебророгий и лживый; и взглядом, как пьявкой, вцеплялся, почуяв капканы: не «богушка»: чортище!
   Тут засмеялась она в черноваки ночные, которьзе множились, – громче, все громче, все громче, – пока из растерянных глазок не брызнули слезки: он салом обмазал ее.
   Так случилось с Лизашей.
   Лизаша играла в «русалочки» (много «русалочек» ею кормились); одна из русалочек этих «сестрица Аленушка», месяцем ясным катилася в «богушке»: неба же, «богушки» – не оказалося; а оказалась одна чернота; черноты даже не было в этом отсутствии всяких присутствий; и «богушка», «небо» – провал, как провал в месте носа: дыра носовая! В мгновение ока весь «богушка», просто разъялся: в дырищу. Ужасно отмечивать сгнитие носа в любимом: считала она своим небом – дыру носовую. Быть может, как зубы поддельные, носит поддельный он нос.
   Ее «богушка» – дымка в глазах:
   – Надо, надо…
   – Что надо?
   – Глаза протереть!
   В ту минуту, когда поняла, появилось одно обстоятельство; «все» – началося во сне: увидела во сне черномазого мальчика; он улыбнулся ей хмуро и криво; его синеватые пальчики, точно без крови, ей подали ножик; кровь капала с кончика:
   – Этим ножом он меня!…
   – Кто?
   Но мальчик сказал:
   – Этим самым ножом ты его!
   Стало ясно.
   Была угловая, малайская комната; в ней стоял столик: не столик – парчевня; на столике ножик лежал с филигранною ручкою: вот что припомнив, сидела с открывшимся ротиком, ярко мерцая глазами; бежала разглядывать блеск ясной стали; к глазам поднесла, задрожала, отбросила ножик, упала на тигра.
   Рыдала на тигре.
   Потом перестала рыдать: ведь извечно убиты, мы, мертвые; мысль об убийстве разыгрывалась обострением всех наблюдений над «ним»; с изостренным вниманием впивалася в мир, заповеданный прежде; и в каждом движении этого мира увидела мерзости; оторопь оледенила желание мести; «убить» – можно после, потом, в миг последний, когда невтерпеж станет ей от «дыры носовой», к ней склоненной; пока же – в дыру заглядеться; и все – досмотреть; и – досодрогаться.
   Светило, сиявшее в ней, оказалось лишь мигом разрыва огромнейшей адской машины.
   Пора!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное