Андрей Белый.

Москва под ударом

(страница 6 из 15)

скачать книгу бесплатно

     Человеческие страсти –
     Бесполезный пустоцвет.
     Зрей, как для употребленья
     В огороде корнеплод.

   Голосами слилися: под облаком:

     Будь зерном цветов нежнейших,
     Жив – землей, росой – омыт:
     От твоих плодов дальнейших
     Будет с пользой кто-то сыт.

 //-- ____________________ --// 

   – Негодяи!
   – Поют…
   – Этот Яшка, – со сватом…
   – К княжне, стал быть, сватают.
   – Тоже, – нашла…
   – Женишишечка!

 //-- ____________________ --// 

     Всем оказывая помощь,
     Удаляйся ты от зла, –
     Поливаемая овощь
     Для небесного стола.


     Как иной какой кузнечик,
     С пользой сев на огурец, –
     Будешь милый человечек:
     Не какой-нибудь шельмец.

   И окошечко захлопнулось: медистым вечером; звездочка, ясочка, теплилась, точно в зыбели младенец; подпахивал ямник.
   Когда уже смерклось, из желтого домика вышел портной Вишняков: – и пополз в переулок; казалось, – ползет по земле: а живот провисал между ног: и под небо взлетела ужасная задница.
   Голову гордо закинув, пошел вдоль заборов.
   Увидевши это явленье природы-насмешницы, можно бы было, пожалуй, упасть на карачки с тоски за судьбу человека: но, поговорив с получасик с «явленьем» – отнюдь не кунсткамеры, – и веселей, и бодрее глядели на жизнь, потому что с достоинством, с грацией даже портной Вишняков через жизнь проносил подпрыг зада.
   Сперва – ужасались.
   Потом – удивлялись.
   Уже лиловатого вечера грусть означалась над крышами зеленорогой луной – со звездой впереди, с ослепительным, с белым Юпитером; дом черноокими окнами молча вгляделся во все, заливаясь слезами оконного отблеска; загро-зорело: деревья, дичая нашоптом, бессмыслились; пагубо-родное что-то закрыло луну черно-желто-зеленою лапою; вспыхом шатнуло деревья; и тьма зашаталася: падая, выбросились за фасадом фасад, треснув черными окнами, черным подъездом, подъездным уродом, с пропученным зонтиком. И поднеслась на мгновение белая плоскость стены с четко черченым черным изломом под небо взлетевшего зада: судьба человека, которого мучила жизнь.
   Таки и «я»: выпирается под небо: под небом каменный ком, завалившись, ему угрожает упадом

 //-- ____________________ --// 

   Надвинулась туча; под ней все смирнело; казалося, что красножалая молнья прожалит -
   – вот, вот -
   – все -…
   И раздается громовое:
   – «Tap -
   – тар -
   – ррыы!»


   Парило.
   Все-то профессор вертелся во сне, бормотуша:
   – Анализ Проверченки на основании тщательного звукового состава… дает.
   Завертелся:
   – Проверченко – множество смыслов: он – метаморфоза их всех.
   Привскочил:
   – Да-с!
   – Нет форм!
   – Только – формы движения!… Вновь завалился:
   – Сегодня – коробка, а завтра, – а завтра, – вскосма-тился он, – «каппа» какая-нибудь!
   Эта чушь донимала: вертелся с таким впечатленьем, что все – переверчено, изверчено: странно винтило в спине: он увидел: подушка – проверчена.
   Верченко!
   – Вертится: верно – кубарь.
   Не кубарь!
   – Дырку вертит он: шило!
   Не шило!
   – С Верчонком своим.
   – «Не „Верчонок“, а – „Софочка“: правду открыла:
   – Счета проверяет.
   – Бухгалтер!
   Бухгалтер, Пров Ерченко, – не пожелал проверять: непроверченко.
«П» же «Роверчен и К°» Поль Роверчен – на острове Капри имел свою виллу; владения «К°» оказались – заборами вблизи Баку; был на них – черной краскою выведен вскрик:
   – Проверьянц.
   За заборами ж – только пески.
   Проверьянц – забурил: фонтан нефти поднялся под небо:
   – Проверченко – нефть: дело ясное! Встал Гераклит: поучал:
   – Так текучая жидкость, ища себе выхода, одолевает все косности твердого тела: и так: рациональные ясности форм распадаются в пламенных верчах текущего: метаморфоза Проверченки – шило, бухгалтер, кубарь и Верчонкин приятель – есть знак, что Коробкин отправится в Каппадокию.
   Профессор, жестоко смеясь, попытался смутить Гераклита:
   – Вы что же-с, – гидролог?
   И – знал он прекраснейше: во времена Гераклитовы гидрологический – да-с – институт еще не был открыт; Гераклит не смутился: ни капельки!
   – При изучении жидкого или же газообразного тела должны мы воспользоваться (вы читали Эйнштейна?) – системой текучих осей; вся система вселенной Ньютона разложена в параллелограммы, сведенные к непеременным осям, объясняющим нам неподвижную форму; Проверченко в ней проверяет коробки; коробки завертятся – в «каппе»: ступайте-ка – в Каппадокию вы!
   «Каппа» – Коробкин.

 //-- ____________________ --// 

   С открытием этим проснулся: открытие – чушь! Заморел от жары он сегодня за чтением «Математик амюзабль».
   Клюнул носом: пошел, раскачавшися левой рукою, – сложить свои плечи в подушки: хотелося – сгаснуть, исчезнуть, не быть: вместо сна – началось это все: в голове завертелось: подушки – вертелись: желудок шалил эти дни (с молока); он – икал и отрыжку имел; прилив крови давал себя знать; и – шумело в ушах.
   Все же – нечего делать: безделье!
   В Москве он трудился дненощно; сидел над бумагами; здесь же, на даче, два пальца свои подоткнув под очки, он садился на лавочку, в солнце уставясь, драл до крови руки, которые Наденька мазала маслом гвоздичным; а то комары донимали; иль, взяв разрезалку, излистывал и перелистывал «Математик амюзабль»; под кустом бузины; или, сев биквадратиком пред муравьиного кучею, тыкался в кучу.
   Он весь обвисал парусиной, коричневолобый, обжаренный солнцем; нестриженой бородой густопсел под природой; все – пил молоко; и читал Уильки Коллинза.

 //-- ____________________ --// 

   Надя с серебряной песней увиделась – промельком: в синей кофтенке, расплесканной в ветре, в ажурных чулочках; и глазки сощурила мило, на – «папочку»; бурно возливость выказывал у подоконников: хлопотуном озабоченных мух защемляя и бегая пальцами за длинноногой караморой.
   «Папочку» в эдаком виде заставши, от смеха кри-вулькою сделалась:
   – Что это вы?
   – Так себе…
   – За караморой гонитесь.
   – Длинные ноги какие.
   Карамора оторвалася, оставивши ногу меж пальцами.
   – Будет вам!
   Заворкотушила; и, раздуванчиком юбки развеявши, громко в ладоши захлопала:
   – В лес! Потащила его:
   – Погоди, мой дружок, где-то тут, – суматошился он, – котелок, в корне взять…
   Котелок захватил: носил в городе шляпу годами он: а, уезжая в деревню, он вырыл из рухляди свой котелок, о нем вспомнив, – изорванный, рыжий; и старый.
   – Надели бы шляпу…
   Профессор, надвинув на лоб котелок, взявши зонт дождевой, хотя в небе не виделось облак; довольный собой, с себя снял котелок, осмотрел его, снова надел.
   – Превосходный убор головной, – говорил рационально.
   И, выхвативши носовой свой платок из карманчика, по сапогу запыленному бил, подняв ногу (дурная привычка платком носовым чистить ноги).


   Сырело и мглело.
   Подсосенки, сосенки, малый сосняк; серо-розовый зяблик упархивал в иглы; придуха; елушником пахло: Надюша визжала арфичными звуками и нагибалась к лиловым, к еловым, к уже набухающим шишкам.
   – Сосновые шишки, – не шишки: сушишки!
   – Как так?
   – А еловые шишки – лиловые шишки; так гладкая шишка – елшишка; а эта вот, – и показала она шишку с коричневым, гладким, сплошным, золотистым загаром, – ершишка: заёршилась.
   Эти слова ему были приятны:
   – Дочурочка!
   В шишку он внюхался: шишка – смолистая; шишка – душистая; Наденьке очень полезно вдыхать этот воздух: сухой ведь плеврит!
   Поскользнулся: рассклизился широкошляпный подъяб-лочник под башмаком; синестволыми соснами бор засмолел и нахмурился: сучник – прямой, строевой; и лиловая баба с белясым оплечьем в передник сушняк набирала.
   Профессор устал: он уселся со вздиркой мохров прямо в мох, – на карачки; и – тыкнувши в мох карандашик, на Наденьку вздернулся:
   – Да!
   – Что вы там? '
   – Добродетельный очень мураш.
   Красно-карий мураш, встав на задние лапки, вертел двумя усиками. Оттащила:
   – Опять!
   Точно он собирался писать сочинение: «Жизнь муравьев».
   Открывалася им синемилая даль; открывалась дачами дачная местность, откуда вечернее облако, темный моргач, повисало, на молоньях, под вечер ясно-лиловою глыбой себя выявляя; для уха открылся дударь: провещался рожком; и – закрылся для глаза: протменьем; протменье – шло облаком пыли, из центра которого слышались щелки бича, густой мык:
   – Говоря рационально – что там?
   – Стадо.
   Надя цветы собирала, Ивана Иваныча нежно склоняя к цветам:
   – Львиный зев…
   Он очки наставлял:
   – Да-с – прекрасно, прекрасно.
   Процвет луговой; сарафанчик: такой надуванчик.
   – Вот кашка.
   Очки наставлял он на кашку.
   – Прекрасная-с!
   – Знаете? Травку показывала.
   – Это что же?
   – Трава валерьянова. Цветоуханно!
   – Ты, – спешно достал свой платок, – там… – И бил по носику запыленному им, пыль счищая, – гуляй себе… Ну, -…
   Посмотрел на часы:
   – Мне – пора-с.
   – ?
   – Я к Никите Васильевичу. Задопятов поблизости жил.
   Кувырки своим носом пуская, он несся в полях – за сквозным мотыльком; завертел черным зонтиком.

 //-- ____________________ --// 

   Скрылась с серебряной песенкой в зелень, жидневшую солнечную желтизною, вспугнув синезобую птичку: колечко играло сквозь зелень лиловою искоркой с пальчика: две горихвосточки вспышками красно-оранжевых хвостиков из-за шиповничьих зарослей яро бросились за мушкой – у пруда с бутылочно-цветной водой, отражающей сумрак оливковых рощ: ликом, ясным, как горный хрусталь, – отразилась она: развевалась на плечике густоросль мягких, каштановых прядей.
   И – бросила камушек.
   Отблеск серебряный тронулся; пруд – передернулся: блеснью излива; и – зеленоного стрельнула лягушка: туда пузыречек серебряный глюкнул из глуби; паук водяной, неподвижно распластанный, – прочь устрельнул: под купальню, пропахшую очень горькой ольхою и плесенью.


   Хлюпали ноги мохнаем; пошел – мокрозем; места – топкие; фикал болотный кулик; сине-ртутной водицей болотце блеснуло из рясок и аэров с мельком раскромсанных мошек; парок: подтуманило; села кривулькой: бочок поднывал; у села Пересохина (с непросыхающей лужею), где тупоуглые домики криво валились промшелыми крышами, – выбралась у коноплянников; здесь неискосный лопух расширялся вполроста.
   Вдруг стала: прислушалась.
   Явственно кто-то, как щепкое дерево, задроботал – очень тоненьким, чтеческим голосом:
   – Этот лопух называют еще «чумный корень», а ягоды – нет у него.
   И ответило: хрипом и гнусами:
   – Много ли ягод: две-три; и – обчелся! Приблизилась Наденька.
   – Много ли ягод? Ну, это – напрасно вы; всякая ягода есть: голубика, крушина, дурман, волчья ягода… все это – ягоды…
   Наденька видела – нет никого: лопухи; лопухи помолчали: и вдруг, почти рядом качнулся без ветра стареющий зонт лопушиный под небо – представьте – с немецкою песней:

     Es Säuseln die Linden
     Und seufren herum:
     «Warum warst du blinde,
     Warum warst du dumm?»
     In Sünde und in den
     Genuss gehn wir ab
     Zum Sinken, zum Findcn
     Den traurigcn Grab [22 - Es sаuscln die LindenUnd seufzen herum.«Warum warst du blinde,Warum warst du dumm?»Jn Sünde und in denGenuss gehn wir abZum Sinken, zum FindenDen traurigen Grab.Построчный перевод А. Белого:Липы шепчутся и вздыхают кругом:«Почему ты был слеп и глуп?»В грехе и наслаждениях идем мы ко дну,Чтобы найти печальную могилу.]

   Дроботало, как щепкое дерево, кучка больших лопухов:
   – Етта правильно, что вы поете.
   – Майн готт!
   – Извините-с, – о чем тут поется?
   – О том, что «я» наше и слепо, и глупо…
   – Я, я, – заперечил лопух, – полно якать: оставьте, пожалуйста, вы ваши «яшки»; без «яшек» живете; и так «Яшей» стал божий раб, Людвиг Августович; вы живите себе, как живет шелкопряд: он – летает себе, с дружкой любится.
   Продребежжало весьма назидательно:
   – Коли со свищиком ходите, – плюньте; что свищик, что прыщик: телесности; умственной жизнью живите, раздумывайте о прекрасных твореньях природы; прядите, скажу, свою мысль, как, опять – шелкопряд; своей жизнью разводит он шелк; ну и вы – разводите. Гнусило:
   – Свинья я!…
   – А будьте хотя бы свиньею, – прошаркало словом, как спичкой, – полезна свинья: она кормит нас мясом; и даже свиная щетина идет по разборам: на щетки, на кисти… Так прямо с щетинистым рылом в пушные ряды не войдете, – и вдруг лопухи разлетелись.
   В разрыв лопухов протянулось худое лицо с бороденкою клинышком, с темными всосами щек, с двумя ухами, как у летучих мышей; улыбнулось нечищеным, желто-коричневым зубом, свой рот разорвавши до правого уха.
   И – юностно выговорило:
   – Очищайтесь: отмойтесь.
   Кричало в лопух; и лопух – прогнусил:
   – О, майн готт!
   – «Бох» или «готт»: все – одно, что природа… Затеяли дело хорошее: предупреждением чистосердечным помочь; а зачем на попятную вы? Это даже престранно; приехали, можно заметить, – и за обратный билет заплатили, а – чем дело кончилось? Сели в лопух.
   – О, майн готт, – тут полицию впутают…
   – Вы – без полиции: чистым манером – на дачку, да и… «Так и так: соблюдите бумаги!…» А вы – вот заякали: сели в лопух…
   Тут Надюша – увидела: под лопухом застарелым сидел прирученною жабой, смотря во весь рот пред собою – представьте же – «Яша», карлишка, который напротив них жил в телепухинском доме: в Москве.
   Как попал он сюда?
   Голова, помолчав, задрежжала в разроет лопухов:
   – Есть немецкие песни про всякую – скажем – божественность?
   – Как же…
   – А вы б, – как в природе мы, – спели бы песню свою: ну, про самую эту – божественность.
   Карлик подумал; и вдруг – загнусавил:

     Die Glöckelein singen
     Aus Ewigkeit Gruss
     Und fröhlich dir bringen
     Den himmlischen Kuss.


     Die Seele entbindet
     Ihr himmlischen Flug
     Das Herzelein findet
     Im Zeben sich Klug.


     Die Sonne trompetet
     Im himmlischen Blau:
     «О, jauchze, qerettet
     In wonniger Au!» [23 - Die Glöckelein singenAus Ewigkeit GrussUnd frölich dir bringenDen himmlischen Kuss.Die Seele entbindetthr himmuschen Flug.Das Herzelein findetIn Leben sich klug. Die Sonne trompetetIm himmlischen Blai:«O, jauchze, gerettetin wonniger Au!»Построчный перевод и примечание А. Белого:Колокольчики из вечности поют привет тебе и приносят радостно небесный поцелуй; душа развертывает небесный полет; сердечко умнеет для жизни, солнце трубит в небесной голубизне: «О, ликуй, спасенный в душистых сенях».Стихотворения принадлежат Л. А. Кавалькасу.]

   Он и гнусом, и хрипом выкрикивал в небо: но вдруг голова, увидавши Надюшу, как мышечка, носиком ерзнула, палец ко рту приложивши; и – шэсть: под лопух; никого: лишь – разроет лопухов.
   Лопухи шепепенили.


   Клумбы, боскеты, кусты подрезные пропучились тенью, а пегий песочек – рудел; кустик, сбрызнутый вздрогами капель, осыпался; пылом подсолнечным плавилась речка; в подстриженном садике, пахнущем и резедой, и левкоями, за маркезитовою, литой загородкой у клумбы с лиловыми флоксами в сером во всем, с перевязанным пальцем (нарыв разыгрался) сидел Задопятов, листая Бальзака.
   Серебряный шар раздувался из пятен настурциев над головою его, выяснялась на фоне синявой стены, изукрашенной белым фасетом и переходящей в веранду, где кадка-дождевка стояла и где из изогнутой лейки садовника прядали перлы на розовые и брусничного цвета соцветия; под парусиною синеполосой виднелося кресло-колясочка: спинкою к клумбам.
   Никита Васильевич вздрогнул, услышавши шорох: взглянул, – весь затрясся; и томик Бальзака упал, как-то быстро подбросился – дрябленьким пукликом, перевлекая зады к загородке: навстречу.
   Заметим.
   Снимая шаль, он не знал, что Коробкин – в этой же местности; точно чумы Василисы Сергеевны он избегал; до сих пор задержалась в Москве еще; но он предчувствовал, что посещение – будет: профессорша…
   И – появилась.
   Захлопнув калитку, она приближалася – бледно дымея духами и кружевом зонтика, в серо-сиреневом, легком своем матинэ, в серо-синенькой юбке, закутавши шею сквозною и веющей серокисельною шалью.
   Он губы надул на нее.
   И за нею сжелтилися пятна осолнечных трав; белел дом с того берега, выступивший из кусточков куском колоннады и темной, железною крышею; выше, из синего воздуха, вниз веретенясь, – крыло коромысла: и ближе, – и бац – протрескочило: около лба; Василиса Сергеевна, веки сощурив, головку склоняла набок, зажигая свой взгляд аллегретто; себя ощущала она – Микаэллою, тореадором – его:
   – Ну, я – вот.
   Но в «я – вот» был испуг, даже – злость: представлялась возможность, что он ей укажет на двери.
   Никита Васильевич был джентльменом: он – тек ей навстречу, неся не лицо, но дрябье, суетливо пошлепывая по песочкам; увидела: он полагал расстоянье меж ней и террасой, откуда вразлет парусины глядела колясочка-кресло на ясных колесиках; в кресле из тряпок какие-то дулись шары.
   На «шары» закивала:
   – Ну что?
   Вся – такая сухая, такая безбокая.
   – Как это «что»!
   Поднял нос, закрываясь пенсне.
   И скисало под носом невкусное что-то: как будто кислел отдаленный миазм.
   – Ну – «она»!
   – Лечим всячески.
   Но – поелозила голой лопаткой.
   – Скажу, а пропо, что не лечат аптеки: калечат.
   И – губы подставила: безароматно. Растерянно к ним приложился он, дураковатый какой-то, не зная, куда поглядеть и о чем говорить; начиналися – пережелтины меж ними; глядел, – мовэтоном:
   – В Москве задержались? И – лезла в глаза.
   Но он, сделав прищур безресничатым веком, старался, как мог, отбарахтаться взглядом от взгляда; она – поняла; и – обиделась.
   И – равнодушно заметила:
   – Мебель хотела обить вельверетом.
   С оттенком брезгливости села в настурции – под дутым шаром.
   – А вы, – с мелодрамой сказала она, – превратились в сиделку?
   Зонтом разводила расчерточки, перерыхляя песочек. Он – выпрямился; взволосатил свои седины; сделал пукликом рот; и – сказал убежденно:
   – Как видите, – да: я нашел свое счастье с женой. Повернулся; и – видел: из кресла напучились в солнечный блеск – животы.
   Очень грузно вдавилась в коляску, как шар, – Анна Павловна, в крапчатом желтом капоте; прикрытая кружевом черным лежала на спинке ее голова; а тяжелые ноги закрылися клетчатым пледом: они – отнялись; шаром вздуло ее, точно павшую лошадь; над нею жужулкали мухи; в тяжелой улыбке кривел ее рот; от губы отвисающей – слюни тянулися; блеск углубившихся глаз вырывался из бреда мясов и мутящихся звуков, которыми оповещала окрестности.
   Грустно сказать: стало время ее – разваляньем; занятье – мычаньем.
   Профессорша губы поджала, кинув на коляску:
   – Она – агонирует!
   Метила словами за все униженья; «ее» ненавидела: «смрадное тело» навек положило преграду между «голубочками» (в грустных ночах без «него» называла себя и его – «голубочками»).
   Ящерка зелено-желтая ёрзнула прочь, прошипевши сухою травой.
   – Агонирует? Что ж из этого? Помолчал:
   – Агонирую – я: да и – вы… Агонируем – мы.
   И добавил:
   – Я, – старый артритик: пора мне исполнить свой долг перед нею: хотя б перед смертью.
   И руки на палку сложил он; сложил подбородок на руку, присевши.
   Она – завоняла разомкнутым ртом на него, изгибая брусничного цвета губу и крича на весь садик:
   – А вы не твердите своей абевеги; скажу а пропо, – автохтоны деревни и те деликатнее с дамой.
   С веранды взмычало:
   – Ммыы… Ммыы!
   Да, корова, взбешенная с мыком таким, – тяготящим, почти угрожающим мыком, – рога опустивши, задрав кверху хвост, с налитыми глазами несется; на красные тряпки.
   Услышавши мык, Василиса Сергеевна уши зажала, шипя с сатанической злобою; взглядом кольнулась:
   – Мэ нон, – эмпоссибль сюппортэ: кэ вет'элль [24 - Мэ нон, – эмпоссибль сюппортэ: кэ бемэлль? (фр.) – Но нет, – невозможно вынести: чего она хочет?].
   Он – испуганным пукликом бросился к креслу: склонился и видел: «она» посмотрела живыми глазами; он просто не мог видеть глаз, на него обращенных: такая любовь в них светилась:
   – Что, Аннушка?
   – Бы!
   – Хочешь кушать ты?
   – Бы!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное