Андрей Белый.

Москва под ударом

(страница 5 из 15)

скачать книгу бесплатно

   С другой стороны, надо было суметь ограничить себя тараканьим кишечником, чтоб оценить обладание «Нина Коробкиниензис», водящейся в оном; профессор не мог проживать в тараканьей кишке; и не мог ничего предпринять в своем «Капп а-Коробкинском» мире; владения эти висели над ним; все ж «ин спэ» оказался он газовым шаром, бросающим протуберанцы на двадцать пять тысяч (и – более) верст от себя.
   Нет, недаром японец воздвиг ему капище!
   Вот он смотрел, умиленный, на всех просиявшей, тяжелой, какой-то златой своей мордой из фраков, его окружающих, поставив два пальца своих пред собою; казалось, хотел теперь дать он завет всеми признанной «каппа-Коробкинской» жизни.
   Откуда-то издали, фраком виляя, пропятясь доцентским значком, Лентельпель Эраст Карлыч – старался протиснуться.


   Фраком вильнув и схватись за звонок, Млодзиевский закрыл заседанье.
   Пошло беснование, гавк голосов, щелк ладоней, протоп каблуков, разрыв глаз; все – вскочили: букет (просто куст) – красный, пряный гвоздичник – тащили к столу два студента; из красных гвоздик он привстал и раскланялся: в лёты фуражек, прицепленных в нос и в очки; кто-то лез его лапить; кто-то уже обслюнявил.
   Стоял – краснорылый, испуганный: схватят, подкидывать будут, уронят; и руку сломают.
   Бежал с Млодзиевским.
   Какой-то желвастый профессор дорогу ему пересек, взликовав юбилеем; какая-то плотная и сладкоротая дама, участница всех юбилеев, вполне прощелилась сквозь фраки – себя приобщить очень явным желаньем елеепомазаться им; он конфузливо прикосновеньем руки – освятил.
   Потащили обратно: раскланяться.
   Полная там, желтожирая дама, начальница частной гимназии, тщетно душася жирами, кричала «гип-гип» и махала платочком; уже наблюдалося в задних рядах разжидненье людское; в передних же – гуща; здесь сдвинулись стулья: трещали и лопались; сивый студент через спинки из задних рядов махал в гущу, под кафедру, громко приветствуя:
   – Каппа-Коробкин!
   Двубакий старик, ухвативши за фалду, его усадил, чтоб обнять; с ним запел:
   – Гаудеамус!
   Откуда-то встал еретический вопль (отдавили мозоль); кто-то плакался с хоров:
   – Вы жертвою пали! Совались в углу прокламации.
   Передавали Ивана Иваныча, взявши под локоть: Ок-лочьев – Шахлушину; этот последний – Оршарьеву, Щерь-ченко, Орбко, мадам Капросюнэ; из кучи, в которой давился он, крикнули:
   – Гип-гип, – ура!
   Невдоглядь подпустили студентов; и те – на шарап. Со всех ног полетели, как будто с дрекольем.
   Его окружили, притиснулись; он, непокорный, зажал кулаки посредине кольца его больно давивших людей; деры рук, перетоп каблуков: уйти – некуда (приват-доценты – бежали!); испугом сотрясся.
   Подкидывать будут.
   Схватили за правую ногу; но он – откаблучился; кто-то – неплошь: ухватился – за левую; больно о дверь егарнули; тащили по лестнице, вниз – на руках, перебрасывая в руки с рук: с непочетом; он, дико вращая глазами, с промятой манишкой, мотаясь вихрами, с усилием выпростал ногу (за левую крепко держали), и ей опираясь в ступени, – преглупо скакал: на одной ноге – вниз, отбиваясь другою (носком и коленом).
   Скакание «Каппы»-Коробкина в сопровождении больно его наделявших пинками и даже щипками, оравших и вспотевших людей походило на бред в стиле Брегеля, нарисовавший скорей бичевание, чем прославленье в мистерии «Страсти Коробкина», припоминалось с такой неуместной подробностью, как он был бит надзирателем: в ухо и рыло; хотелось расплакаться.

 //-- ____________________ --// 

   В белой прилестничной, под эпистелем колонным, был крупный давеж, ералаш голосов; защемили мадам де-Мор-гасько; вдруг – сверху, на лестнице – куча; над нею, над нею, ее обгоняя, неслись, перепрыгивая через ступеньки; вдруг кто-то стрельнул сверху вниз; приподпрыгнул, пере-приподпрыгнул, стуча -
   – при-под-прыг-пере-под-при-под-прыг-пере, при-пере, при-пере
   – пре
   – каб
   – луками!
   И – спрыгнул.
Все рты разодрали.
   – Несут!
   И хотелось увидеть, как мимо протащат; и… и…; где, где, где?
   – Не толкайтесь, коллега!
   – И я хочу видеть!…
   – Позвольте же!
   – Где? Гагагагага, гагага, га!
   – Что?
   – Как?
   – Где? Протащили!
   Никто не увидел: тащившие спинами загородили; увидели лишь – среди тел кто-то взъерзнул и – пал; болтыхулся каблук; голенище нечищеное с неприятно засученной черной штаниной торчало из спин – не лицо юбиляра!
   Так тащат ересеучителя: свергнуть со скал.

 //-- ____________________ --// 

   Опускалися вниз, расходясь: Айвазулина, Бабзе, Ве-машко, Глистирченко-Тырчин, Икавшев, Капустин-Копанчик, Нахрай-Харкалев, Ослабабнев, Олябыш, Олессерер, Пларченко, Плачей-Пеперчик, Шлюпуй, Убавлягин, Уппло, Фердерперцер; доцент Лентельцель, Эраст Карлыч, с профессором Узвисом уговорились: катнуть в Летний сад.
   Уже белым деньком дошутили они юбилей.

 //-- ____________________ --// 

   Бирюзовились воздухи; ласточка забелогрудилась, взвизгнула, взвесяся в воздухе; крылышками поморгала на месте, – под белой абакой столба тупо тукнулась носиком в мушку; и – визглыми вертами дико расстригла бирю-зенький мир; и за нею другая пошла; там – мельканье, виз-жанье; и – лопнул стеклянный колпак небосвода разблес-канным залпом лучей; и полезло надутое солнце: кричащими жарами; день утомительно вспыхивал: пламенем.
   Улица бросилась в выжелтень пламени.



   Переулочек жаром горел, вонький дворик подпахивал краской: маляр облиловил фасад; затрухлели, лущась, щербневатые почвы, желтевшие дикою редькой; Дряхлена Ягинична вешала рвани и драни; в заборный пролом, над которым зацвикала птичка, открылись вторые дворы – с провисением стен, с перекраивами крыши, с дымоходами, с ямой; свинья, задрав визглое рыло, там чвакала в млякоти; прела конюшня под ласткой, откуда торчали по-прежнему: кузов рыдвана, пролетка с протертым крылом, сани, ящик кареты; висели – постромки, провиток кнута, перетертая в деле шлея. Все – по-прежнему. Спрашивали:
   – Где же чортова курица?
   Грибиков больше не тыкался старым евнушьим лицом с протабаченной истиной; может быть, – всюду он выступил: летнее время; и всюду росли теперь грибики; даже – на пнях: род поганок. Не сядешь на пень.
   Паутина рвалась, на которой висел годов двести из сплетен – лихих, переулочных, цапких, московских, – Кащеем: над жужелем мух, – тех, которых посасывал; охая, слег, неполезных грибочков откушавши; и – шебуршил с простыней под лоскутным своим одеяльцем безруким таким червяком, искривленным и перекоряченным: в свойствах тряпьевых. Стал бабою. Сети рвались.
   И все, скрытое ими, являлось наружу: гаганило; гики пошли по московским трактирам; галданы – по чайным; уже салотопный завод бастовал; волновались у Цинделя; на мыловаренном переставали работать; выскакивали в переулок; устраивали под заборами – сбродни и сходни. В портках айдаком оттопатывал кто-то под вечер.

     Летят ягоды, лимоны –
     Поднимают Харитоны.

   Какой-то дворыш из Китайского дома, куда собирались, по мненью Парфеткина, только уроды природы, – дворыш, проглаголив три дня, предвещал – глады, моры и трусы; по небу летала звезда; объяснили: с метеорологической станции шарик – с привязанным факелом; мальчик родился с главой петуха: кукарекнул и умер; а трупик не похоронили, но в банку со спиртом закупорили, – показать: вот какие младенцы пойдут.
   Меньшевик Клевезаль перестал появляться.
   Зато Николай Николаевич Киерко, верткий и легкий, порхал в переулках; «пох-пох» – отлетала дымочками через плечо его за спину трубочка: в нос и в глаза за ним шедшим; казалось, что палочка Киерки, – жезлик Гермесов – крылятами бьется, неся в легком верте танцующем: из дому – вдоль по районам Плющихи, Пречистенки, Дорогомилова, Пресни.
   Казалось, что Киерко – серенький вихорек.
   На Телепухинский двор приходил очень дельный портной, Вишняков, – горбозадый, тщедушный уродец; при-юркивал задницей; был – цветолюб, детовод, обнаруживая щебечи: девченят и мальчат; все-то ерзает задницей с ними, поднявши опинечек бородки; визгун добродушный, – на цветики щурится:
   – Эй, егоза, посмотри-ка – и лик изможденный болезненный, – призрачным, светоприимчивым станет.
   – Какой дворик вонький, а – фролки цветут. Вокруг – цвикают пташки.
   Когда задирали его, становился весьма щепетильным; дул губы колечком; и щеки подсасывал; точно гусак, щипаком наступал он; и, вытянув шею, словами ущипывал: очень занятно и очень разумно; совсем ничего, что по звуку весьма неприятно дрежжал.
   Он ходил к Тимофею – в конюшню.
   Под фырки и чавк лошадей заводил разговоры о том, что спасать себя надо от жизни зловредной:
   – Спасайся, – спасая.
   Поднявши оглобли, внимал Тимофей; и – дыр-дыр – шарабан он выкатывал с полу бревенчатого в раскатай предконюшенной пыли: отмыть колесо от присохи:
   – Так точно.
   – Отсюда – что следует? – отеческим голосом воздух разделывал.
   Точно дрежжал Псалтирем Вишняков: лик, похожий на «ижицу с ухами», – ухами дергался.
   – Чорт его знает!
   – Спасая, – спасайся! – бывало, уставится носом, как мышечкой, он.
   – Образовывать можно, к примеру, – отряды для этого: армией двинемся.
   И доставал табаковку; ущепывая крепкий табак; наставлялся лицом (приходилось лицо по живот) в Тимофеев живот; ему женщина в белой рубахе, но с красно-кумачным оплечьем, бывало, внимает:
   – О, господи!
   А Тимофей приподымет оглоблю и катит в конюшню – дыр-дыр – шарабан; там – подскоки подкованных ног и помахи хвостов (оттого, что летают кусливые длинные мухи, паутки); и – ластка под небо испуганно дернет.
   Портной завелся на дворе оттого, что он хаживал к Яше: он снюхался, видно, с княжною в штанах.

 //-- ____________________ --// 

   В эти дни задувал тепелок.
   И над крышами дергались змеи; от дворика вихорок пыли вывинчивал, чтобы свинтиться с пылями, которые вздул Гнилозубов второй, потому что район переулочный – вихорел; то есть: квартиры подпыливали; заходивши винтами, заползав ужами, – они выволакивались из окошек на улицу; столб пылевой над Москвою бросался под небо, став хмурью и бурью; за тридцать пять верст извещались окрестности: вихрище – близится.
   Вот отчего порвалась паутина, а Грибиков – слег.


   Накануне еще неполезных вкушений своих он пытался просунуться в спор: под окошко; стояли там – Клоповичен-ко, печник и рылястый мужик; топорищем с размаху при-кряхтывал он по тесине; печник лякал пальцами глину.
   И – слышалось:
   – Долго ли будем хворать – от своего от хвоста? Это выслушав, Грибиков – дергом: за форточку:
   – Ладно, – ужо тебе будет, – сказал он себе.
   И подвыставил ухо; к нему приложился, чтоб голос услышать:
   – Полено к полену…
   Рылястый мужик положил свой тяпок топором на тесину:
   – И будет…
   Нос выставил Грибиков:
   – Кто бы?…
   – Костер тебе!…
   Старою шамою он – к мужичку: сверху вниз:
   – Ты что знаешь?
   Поскреб безволосье куриною лапой.
   – Я?
   – Ты!…
   – Я… которое – знаю, которое – нет… Кекал Грибиков:
   – Вот и не знаешь. И сфукнул в кулак.
   – Я то знаю, что валятся, точно в помойную яму, в нас всякие дряни…
   Шипнул как на печке кусочек коровьего масла:
   – В большую, брат, яму, – побольше и хламу… Ответил плёвом.

 //-- ____________________ --// 

   Подпахивал ямник, к которому шла в подчепечнике старая: с грязным ведром; раздавалось:
   – Буржуй щеголял лошадьми!
   – В щеку бил!
   – Чертопханил.
   – Кокошил…
   – Куражился.
   Грибиков лез из окошка глистой. Агитировал Клоповиченко:
   – Когда забастовка, то липнет буржуй с поцелуями; ты его в – губы, он – щеку, не губы, подставит.
   Не выдержал Грибиков:
   – Умокичение! Гадил глазами.
   Печник остроумничал и лякал пальцами с мокрою глиной:
   – Буржуй из яйца, из печеного, высидит цыпу: зажарит – да сам же и слопает.
   Грибиков – дернулся:
   – Мир сотворили, да вас не спросили. Отплюнулись; и – продолжали свое; меж собой.
   – Цыпу лопаешь?
   – Хворостом брюхо напхай, – такой урч!
   – Едим с урчами!
   Грибиков сверху рукой гребанул:
   – Оттого ты урчишь, что горшок каши слопал – роташку поджал: стал роташка полоской.
   Не слушали:
   – Едак восстанешь.
   – Давайте же вместе урчать: урч подымем такой, от которого город провалится.
   Грибиков трясся костлявым составом, свой палец в них тыкая:
   – Можно сказать, – он шипел, как вода, пролитая на печь, – из болота вольно орать чорту.
   – Сам чорт!
   – Против явности спорите.
   – Сам против явности сел: с сундучищами. Грибиков тут поперхнулся простуженным кашлем, схватясь за грудашку; и – сплюнул:
   – Не плюйся!
   – Ты что?
   – А ты что?
   – Я-то – то… Ты-то – что?
   – Ты не чтокай!
   – Шаров на меня не выкатывай. Сверху грозил им рукою:
   – Трень-брень, – малодошлый работник, а – тоже вот… Чуть он не выскочил из-за окошка:
   – С подшипником сделал – что?… А?
   Ему – взлаем:
   – Рабочий закон защищаю от хапов.
   – Правов не имеешь!
   – Сын курицын: шкуру содрать!
   – С самого-то уж содрана: ходишь без шкуры. Два пальца поставил:
   – Моя шкура, – пальцы согнул, – хоть не черного соболя.
   Третий свой палец просунул меж ними:
   – А все же – своя она. Кукиш показывал:
   – На!
   И захлопнул окошко.
   Ушел к Телефонову: вместе ходили куда-то.

 //-- ____________________ --// 

   Наутро шпичок появился; в Бутырках уселся Анкашин Иван; Николай Николаевич Киерко либо обмолвился – в жужелжень миший.
   – Павко [21 - Павко – южнорусское «паук» (примеч. А. Белого).] – давит мух.
   И понесся летком в тепелке налетевшем, рванувши белье на веревках; столб пыли – за ним; был – во всюдах: Пар-фен Переулкин, Ивавина, Пэс, Твердисвечкин, Сергей Свистолазов, Денис Котлубанин, – с ним вместе.
   Затылки чесали на дворике:
   – Ясный донос!
   – Кто бы мог?
   – Не попакин ли?
   – Он – и не нашинский; он – и не вашинский.
   – Пашинский он: Пашин-прачкин.
   – Его бы и сфукнуть.
   А Грибиков кушал грибочки; и – охал, должно быть, от боли: на дворик – не шел; занавесил окошко; стал – шамой; стал – бабой.
   Рвалась паутина над злой моркотой переулочной.


   Фольговой Тихон Задонский – облещивал: венчиком; Грибиков зло одеяло откинул:
   – Мой чашки!
   – Поставь самовар! Переклейные стены отвесили задрани.
   – Не шабалдашничай!
   – Гнид не дави.
   Потащился по комнате чортовой курицей – в тени: изъянить лицом; сел – на кованец, в угол: выглядывать в кухоньку, взором следя, чтоб хозяйство держалось в исправности карликом Яшей, который треньбренькал лоханями грязными, или, раструживая свою руку, приклепистый гвоздь забивал, или громко лучиной дрежжал, или, в угол забившись, в дыре носовой ковырялся спринцовкою.
   Дни-денски слышалось:
   – Живо!
   – Не спи!
   – Не скули!
   – Не вихляйся!
   Висел над ним Грибиков, дергаясь грызиной:
   – Чорта пусти себе в дом, – так не вышибешь лбом.
   И куриною лапою скреб безволосье, роташку поджавши, в подшипниках серых.
   – Живешь – шаром-даром. Попреком укалывал.
   – Деньги – плачу.
   – А чьи деньги?
   – Не ваши!
   На это – не знал, что ответить (действительно, карлик исправно платил); и, схватясь за спадавший подштанник, некстати язвил он:
   – На шее-то – жабры.
   Не жабры, а – железы шейные: вспухли!
   – Вздул жабры!
   Как будто со зла это карлик вздул жабры: болезнь раздувала.
   – Ты чашку смотри не разбей: я целкач заплатил.
   – Разобью, – заплачу.
   – Какой ферт: деньги счетом, не чохом даются. Таскался за карликом.
   – Я – не чихаю…
   – Еще бы чихал: небось – нечем чихать… Возьми швабру…
   А то, отозвав к подоконнику, где в паутине повесился жирный паук, заставлял с ним играть в свои козыри, чтобы обыгрывать; если увидит мастичную карту у карлика, то – гонит в кухню; а сам принимается в тенях изъянить лицом, фукать в руки, на палец смотреть, его нюхать.
   Честит Вишнякова:
   – Чего финтифантит!
   – Зафокусил!
   – С чортом дерется за грешников!…
   – Тьфу.
   – Вот как черти его, щелкоперенку этого, проволокут кочергами…
   – Лоскутник!
   Раз карлик обиделся:
   – Что вам такого лоскутник наделал? Он мухи не тронет.
   – Чаи мои пьет!
   – Вы же сами поите его.
   За глаза – то и ce: а завидит под окнами юрк Вишнякова, – так:
   – Ставь самовар.
   – За баранками сбегай-ка!
   Сообразивши все это, построгает пальцем подпёк бородавки, на палец посмотрит, понюхает палец; и – лезет в постель: шебуршать с простыней.


   К Вишнякову нельзя подойти со словесными едами: шею протянет; и – бросится, точно гусак, – под животики – ижицей, ликом своим – продрежжать вразумительно: и – оставалось: подслушивать около двери – о чем бишь.
   О жизни полезной.
   Притом: видно сразу, что – швец очень дельный; словами строчит, точно шапкой двоих накрывает; за словом не лезет: словами, как спичкою, – шаркнет, чиркает.
   Свет высекается!
   Этот тщедушный уродец, бывало, появится, юркая вздергом горба; и – картузик долой; кресты – в угол: Задонскому; прыгает глазками:
   – Силе Мосеичу, яко достойному…
   Два свои пальца – в кармашечек: за табаковкою:
   – Честь и хваление. Нюхает, сделавшись морщиком:
   – Пчх.
   – Будьте здоровы.
   – Спасибо!
   И нос очищает платком своим красным; а «ижицу» -прямо в живот: с табаковкой:
   – Чихните-с!
   Прочоха – дождется: с прочохом – поздравит. Потом уж затворятся. Грибиков – к двери:
   – Не пейте, – отеческим голосом громко дрежжит Вишняков.
   – Этим чортовым зельем спалите утробу.
   На блюдечко дуются губы, означив над скулами всосы:
   – Бог шлет вам деньжат, – ерзнет задом – чорт -дырку.
   И чешет по воздуху отеческим голосом:
   – В чортову дырку деньжата профукнете. Будто читает Псалтирь.
   И – просунется Грибиков:
   – Верно!
   На карлу рукой гребанет:
   – Ты-то!
   Жалится едко на карлика:
   – Якает целыми днями про нос. И – под двери.
   Портной заюрзикает задом; глазами добреет:
   – Про нос вы оставьте, пожалуйста: зря… Оно – верно: со свищиком ходите.
   Дует на блюдце.
   – Кого чорт рогами под бок, – чашку донышком вверх, – не пырял?
   И на блюдце поставит.
   – А нос, – ну, конечно: пером его тронешь, – щекотно: а вы, можно прямо заметить, бабацали носом по жизни; и вы же остались без носа…
   Юродит словами с болезненным, строгим лицом:
   – А вы так не горюйте: кто – ходит без носа, кому – послан горбик.
   Задумается:
   – Еще хуже пред райскою дверью при носе остаться! Моргнет:
   – Коль душа уцелела, так нос еще вырастет, может, с аршин у нее: во какой!
   Он покажет рукой.
   – Вы без носа, а «о н»? – без души.
   – Это кто же за «он»? – беспокоится Грибиков.
   – Он потащил вас на дело – срамное, кровавое; руки в крови у «него»: вы ж болезнью своей мыли кровь… Даже, можно заметить, – душа у вас есть… Кто же с прибылью?
   Дернет рукою шпинечек бородавки:
   – Я так полагаю, что – вы!
   – Не пойму я, – о чем они это, – понюхает Грибиков. Пахнет придухою, кашей, портным.
   – Что ж, – без носа… Носами не всем щеголять: – неприятно и сухо дрежжит Вишняков, – щегольство одолело: а вошка – рвет рот свой, до правого уха – заела!
   Не выдержит Грибиков: сунется:
   – Ты – поучись у него: это – правильно. Схватится он за подштанники:
   – Вошка – заела: за-ее-ла! Грозит двумя пальцами.


   Веяло летними цветнями: дул тепелок: блекотала листва; завихорились пыли и прахи; подбросились ветки, подбросились листья; над ними вдали – солносядь; накитаяло Небо: кенаровым цветом и тихостью синей; означились грусти; пробрызгались травы слезистым бериллом; жара оседала мутнеющим сгаром; пожухли окрестности: стены и крыши.
   В открытом окошечке из самоварной трубы вылетали в нахмур красноглазые искры.
   Окно распахнулося; в вечер уставились две головы: одна – черной наклейкой дыры носовой, а другая – шпинечком бородки: она показала до правого уха разорванный рот: и – дрежжала под облако:

     Если так, смири волненья:
     Сердца пыл и сердца глод…

   Карлик «Яша» подтягивал:

     Ты – у дьявола во власти!
     Ты – погиб во цвете лет:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное