Андрей Белый.

Москва под ударом

(страница 3 из 15)

скачать книгу бесплатно

   Нет, откуда ж «волнения», «страсти». И -
   – Хо!
   И не «хо», а «роро»: грохотала пролетка. Робея, глядела в окно; подойдя к подоконнику: стань-ка ты взбочь; и – увидишь: стоит!
   Кто?
   Идем к подоконнику, станем-ка взбочь; и – увидим мы: дворик; стоит мокрорукая прачка; мужик с жиловатой рукою засученной моет колеса; и – более нет: никого; из окна кабинетика видно другое: дома и заборы; и мимо – пролетки и люди; иной человек, проходя, невзначай заглядится в окно; и, пожалуй, покажется, что это взгляд, полный смысла, такой проницательный, вещий, – к тебе относился; напрасно так думать; прошел этот «кто-то» с особенной думой, не видя ни домика, ни занавесок, ни тех, кто за ними отнес к себе то, что совсем не относится к ним.
   Но, взглянув на все это, стремительно шла к себе в спальню (здесь окна – на дворик и в сад); на все доводы разума, – только:
   – Мерзавка какая!
   Иван же Иваныч наставился:
   – Что с тобой, Вассочка?
   – Как-то мне…
   – Ты бы на воздух пошла: все сидишь: так – нельзя же; без солнца – бактерии всякие, Василисёнок, заводятся: ползают, – знаешь ли.
   – Что вы за вздор говорите; я моюсь, – на мне нет бактерий.
   – Ан нет: состояние духа, мой друг, – от бактерии; если неможется, значит – бактерии. Ты бы откушала вечером, друг мой, – «лактобациллин»: убивает бактерии.
   – Всякую дрянь выливают на улицу дворники!
   Дней уже десять назад, приблизительно в дни появленья японца, профессорша вышла себе за перчатками – в центр: что ж такого? В иных бы условиях, если б во все не вмешалась бактерия, – встреча, в обычном порядке, как в прошлом году у Лоньони.
   У тумбы, с угла, средь претыка прохожих, ждала ее дама, в пушащейся шапке, подвязанной под подбородком, в очках, стекляневших двумя черно-синими дисками; тут Василиса Сергеевна стала бледнухою, похолодев, засмирнев; все ж сказала она:
   – Анна Павловна, здравствуйте!
   Думала: случай с ее псевдонимом, открывшимся, с «Сильфой», весьма неприятен; но к случаю надо иметь отношенье такое же, какое имел ее муж лет шестнадцать; анализ конкретностей «данного случая», очень мучительный, производил Никита Васильевич с Анной Павловной дома: «ан де»; «ан труа» этот случай – предмет игнорации:
   – Здравствуйте?
   – Здравствуйте! Или:
   – Прощайте?
   – Прощайте!
   Она, руководствуясь мыслью такою, хотя и робея, но все ж подошла:
   – Анна Павловна, – здравствуйте!
   Анна же Павловна, – ей не откликнулась; и Василиса Сергеевна со взвешенной в воздух рукою, потупясь, – прошла: и казалось, что будет крутое падение тела ей в спину:
   Ударилось в спину ей:
   – Хо!
   Препротивное «хо» (ну бы «ха»); это «хо» будто мазало грязью; она – быстро за угол в жимы локтей и в пропихи плечей под пестрявою лентою вывесок: -
   – Каж.
Трикотаж. Покупайте у Каша; по черному – красное с золотом; «Все офицерам. Магазин военных вещей Солиграбова-Пенского»; «Улкин. Чулочно-вязательное» – синим: под ним: «Заведене». «Здесь покупаю случайные вещи: фарфоры и бронзы». –
   – Она – обернулась: старуха хромала за нею; и – за угол, чтобы не видеть и чтобы не слышать (осмыс-лится – после); теперь же – в давёж и в раскрику из букв: -
   – «Билиарды. Шары». «Зонты, трости». «Тюль. Кружево» - рыже-ореховым. – «Павла Негросова» – темно-зеленое. – «С. Самаварчик. Друг школ (бывший Тюшина)». – «С миру по нитке. Редакция. Еженедельник». –
   – И бегала здесь задыхаяся, – в сопровождении толстой старухи в очках, припадавшей на трость; наконец она бросилась в грохи пролетов, авто и трамваев, чтоб в смене прохожих укрыться на той стороне; и уж с той стороны промаячило: -
   – «Колчан Амура. Подвал» – темно-синее с белыми гроздьями; «Виноторговля Левкова». – «Матвеева. Прачка». И – Бар-Пеар. С неграми». –
   – Двигались мысли в недвижимом мире; и двигались ноги – в недвижимой мысли;
   – Извозчик, скорей! -
   Замаячили издали, бредом сплошным догорая в закат. -
   – «Золотых дел
   …Щупак!» –
   – Табачихинский, шесть! И – с пролеткою: за угол!
   Пусто: вразрядку пошли; зарябили заборики, домики, домы, литые решеточки с кустиком, вскрывшим распуколки в зелень вечера; зрел уж разрывчатый лист.
   И – стучало разрывчато сердце; за ней – никого; обернулась с второго угла – убедиться, что пуст переулок; но там прогрохотывать стала пролеточка; точно свалилась в подъезд, бросив Дарьюшке:
   – Если звонить будут, – дома нет.
   В спину же грохало; но – не звонили.
   С тех пор и болела; лечилась декоктами; званый обед с математиками, с Исси-Нисси, с квасами, с двумя кулебяками и с поросятами с кашей – пришлось отменить.


   Неприятно почувствовать, что ты – мишень отливаемой пули; «та женщина» лет двадцать пять разрешалась в сознанье удобнейшим способом; «та» – Анна Павловна; долго ли думать – известна была: у Ключевских бывала, у Усовых, у Звенифазовых: Павел Сергеич, Сергей Алек-сеич, и кто еще там – про нее; и стишок был, известный в Москве: «Анна Павловна» – как это?

     Анна Павловна – строга:
     Кто наставит ей рога?

   Вдруг же: стала – «энигмом», хромым и седым, – там, на улице, с палкою.
   У Василисы Сергеевны сознания не было: Анна-то Павловна с правом могла то же самое думать о ней: что – вот двадцать пять лет Василиса Сергеевна, дама известная, всюду была принята; у Ключевских, у Усовых, у Звенифа-зовых: Павел Сергеич, Сергей Алексеич, кто еще там – про нее…
   И в стихах, кем-то писанных в восьмидесятых годах, где шел перечень, что у кого, между прочим, о ней говорилось:

     У Николай Ильича Стороженко –

   Все ясно: у этого – то; у той – это; но Василиса Сергеевна, «Василисёнок ученый», отмеченный, как принадлежность Ивана Иваныча, вдруг оказался чужой принадлежностью: можно бы было ведь в стиле отрывочка восьмидесятых годов написать, что -

     У Василисы Сергевны Коробкиной
     Нет уж Ивана Иваныча!

   Или же:

     У Анны Павловны –
     Нет принадлежности!

   Словом: хочу я сказать, что разыгрывалося одно содержанье душевное в двух оболочках; и – стало миазменно как-то; на улице ж встал сплошной бред: «Золотых дел… Щупак», или «Бар-П еар – с неграми», в грохоте пролеток сплошное: «хо-хо».
   Ядовитая женщина проядовитила стены; и многоголовчатою представлялась: одной головою торчала в дверях, головою другой караулила с улицы; третьей – вставала в окошке (кивать там насмешливо).
   Вечером, в садик пройдясь, из ворот, проглядела она в переулок; пропятилось там очертание женщины, – с палкой, под рыжею тучей: на фоне глухой, желто-сизой стены; и ворона кружилась над ней, как над падалью.
   Вдруг дерева забессмыслились в шопотах: завертопрашило в окна. Порыв налетел.
   Десять дней уж прошло: написала Никите Васильевичу обо всем: от него она знала о «краже со взломом» в столе; он ей плакался, что уж три месяца с Анной Павловной совсе не видится (кушает, трудится и отдыхает один), что она, оградившись стеной от него, за стеною сидит; и сопит хам ужасно; ночами его настигает порой в коридоре,
   со свечкой в руках.
   Погрозится; и – скроется.
   Да, Василиса Сергеевна в длинном письме в первый раз от Никиты Васильевича в резкой форме потребовала: угомонить Анну Павловну!
   Странно: сперва промолчал; и молчанием этим предательски он поступил с беззащитною женщиной; после уже получила письмо от него; написал – невпрочет, невразгреб: темновато и витиевато.
   И – рожилось: дни с подмиганцами! Шторы в гостиной ложились лилово-атласными складками.
   Из-за гардин, ставши взбочь, поглядела: с угла переулка старуха, сжав трость, упиралась к ним в окна двумя темно-синими стеклами, чтоб, став в дверях, наградить их ударами; темные горькие тени от тучи прошли.
   Василиса Сергеевна, ахнув, – к себе: запереться; смирнела в тенях, потрясухою дергаясь; там, из окна, – вид на дворик: росла молодятина, сохло белье на веревках: и желто -песочный просох исклокочился травкой под блестки дождя, в косом солнышке; разворошился людьми этот дворик: просунуться б, воздушек нюхать.
   Она же, – смирнела в тенях, уже зная, что… что…: как река льет струи свои в море, так точно со всех направлений лилась Анна Павловна к ним в переулок: с Телячьей Площадки.
   А дни подсыхали; и радостно так дроботали пролетки: уже обозначалась леторосль отпрысков, веточек, жердочек; щелкнуло в воздухе птицею; даже был раз теплооблачный, голубо-пепельный день.
   И потом все свернулось в дожди; и дожди обернулись в снежинки.

 //-- ____________________ --// 

   «Она», – не сошла ли с ума?
   Потому что, – стояла литым изваяньем в угле переулка, застынув составом весьма разнородных веществ; подойдя к подоконнику, – в окна просунется; выйти из двери, – и следом пойдет: исковеркать ей жизнь.
   То – часами бродила кругом переулка; но день изо дня уменьшались круги; приближались; и – снова: часами стояла там, наискось, и – было странно стояние толстой старухи в очках с перевязанной черным платком головою, с увесистой палкой, которую твердо держала она, на которую твердо она опиралась; ее – заносили снежинки; и – перегревали лучи; но – стояла.
   Стояла все ближе.
   Профессорша чувствовала, что – пойдет: станет прямо под окнами; будет кивать им оттуда и будет стучать им оттуда, – обславит; старуху и так уже видели.
   Первой увидела Наденька:
   – Я Анну Павловну видела…
   И через день повторила – с тревожным вопросом во взгляде:
   – Стоит Анна Павловна там?
   В тот же день за обедом с дрожащим и с тихим мяуканьем, точно пожаловалась над тарелкою супу:
   – Он а… еще там. И – как вспыхнет!
   Иван же Иваныч, – представьте, – взмигнул; и – отрезал:
   – Ия – ее видел уже.
   Вопросительно обе взглянули, но он будоражил буфет перепрыгом под стулом; он знал, кто – «она»: тарарахал по скатерти, очень значительно чмыхнувши носом; что думал о «казусе» он? Ведь – слепец, ведь – ребенок, а – высмотрел. Может, он там, на углу, объяснялся?
   Всем стало тут вдвое стыднее.
   Иван же Иваныч с подгрохотом встал: Василису Сергеевну похлопывать:
   – Ну – ничего-с…
   – Обойдется, дружочек мой, Вассочка…
   Сел, и – рука заходила мясистой ладонью, которую крался он к мухе: схватить; Василиса Сергеевна, перемогая себя, заминала «вмешательство»:
   – Вам, говорят, бенефис приготовили?
   Схватил муху; и пойманной мухою – шваркнул о стол: – И не мне, в корне взять: двадцатипятилетие празднует «Математический Сборник»… Я тут ни при чем…
   Наступило молчание: снова уткнулись носами в тарелки; и будто в ответ на все то, что сейчас проходило меж ними, в пустом кабинетике встал мелодический звук, – еле слышный и жалобный:
   – Дзан.
   Кто-то сделал тут вид, что не слышит.
   – В Москву возвратился Млипазов…
   Тогда совершенно отчетливо, нетерпеливо, настойчиво – дзакнуло; бросив ножи, повернулись; профессор разинулся ухом.
   И – грянуло громко в окне.
   – Анна Павловна!
   Страшно!
   Иван же Иваныч, как впрыгнет, да как кубариком – в дверь: в кабинетик!


   И в сумерках синих оконного выреза видел – отчетливо: рожа прилипла; казалось, что – желтая. Рожа в окошке исчезла.
   Иван же Иваныч, шарахнувшись, влип – в желто-сизые стены; и – замер: подъюрк под окно несомненный! Схвативши фонарик, случайно (случайно ль?) просунутый между томами ван-Агнуса и Карла Вранца («Гешихте дер Математик» и «Проблемен») – вприсядку: к окну: заседать и молчать, чтобы – высмотреть.
   Сел там орлом; осторожно подъерзывал носом; и ждал, как с фундамента выглянет; да – очевидно, что кто-то там влез на фундамент, таяся в застенном простенке, стененный, прилипнув руками, ногами и телом к стене; представлялся удобнейший случай поймать: того самого; или – то самое, что не давало покою, решив навсегда…
   Потому что, – мелькания, тени и рожа в окне (оставалась такая возможность) могли оказаться «пепешками», «пшишками», то есть приливом кровей к голове.
   Но звук «дзан», всеми ими услышанный, – вовсе не призрак!
   Сидел на карачках, выерзывал носом; и слышал, что там, за дверями, сначала шушукались, плакались и, наконец, закричали, – Надюша и Вассочка:
   – Папочка…
   – Ах, да пусти меня… В дверь застучали.
   Иван же Иваныч – дверь запер; теперь, из засады своей он не мог подать голоса.
   – Вот еще дура – кричит: – эдак можно спугнуть!
   И в засаде засев, видел: небо; вдруг – ти-ти-ти-ти-ти. И с ти-ти-ти-ти-ти (подшептывал в миг напряженья он) – подкарабкался.
   Там же в стекле стал картузик, – подвыюркнув: перепривыюркнул с молниеносною скоростью; и, убедившись, что нет никого, – ну и к стеклу прилипать: чуткий пес за юлящего мышкою носом юлит – вверх-вниз-наискось – так, чтоб уткнувшися в норку, где скрылась она, присмиреть, выжидая.
   Профессор Коробкин таким неожиданным, прытким и вертким, упругим, как мячик, летком быстрей молньи: с карачек – на стол; и оттуда (одной ногой – на столе, а другой – на окне) он двудырчатым носом – к окошку; и выстрелил наискось сверху в окно электрическим белым лучом потайного фонарика. В белом луче оказалась накрытая рожа – без носа: бульдожья, в картузике!
   – Есть! – вскричал громко, слетевши (оттуда – сюда) с подоконника.
   В то же мгновенье, с ним вместе отсюда туда (разделяло стекло), чье-то тельце, присосанное к камню стен, – отвалилось: и – шмякнуло наземь. Профессор Коробкин бежал от окна: заоконное тельце бежало в противную сторону, вот перебросилось через литую решеточку, дом отделявшую от тротуара; и вот перебросилось – вдоль переулка; профессор же, дверь распахнув, мимо плачущих Наденьки и Василисы Сергеевны, – в переднюю; цепи сорвавши, на улицу – с криком:
   – Ловите, держите! – за юрким мальчишкою, улепетнувшим в пустой переулок: бесследно!
   За ним же, стремительно выскочив с черной метлой из ворот, бежал Попакин:
   – Да – барин, да – что вы? Забороздили заборики – мимо.
   Неслись из соседних дворов, кто без шапки, кто в туфлях: бежал генерал Ореал (отставной, опустившийся) – за проживателями домов Янцева и Шукеракина; все собрались под кривым фонарем, окружив запыхавшихся и растаращами друг перед другом стоящих – Ивана Иваныча и Тимофея Попакина.
   – Видел-с!
   – А я говорю – никовошеньки!
   – Вор в окно лез! Так кричали они.
   Генерал Ореал и все прочие – слушали; кто-то, одетый в пестрявые брюки и пестрый пиджак, проходя, обернулся; и – дальше пошел.
   – Говорю вам, что видел!
   – Помилуйте, я по сию пору тут в приворотне сидел!
   – Он уж видел бы, – Шохин сказал.
   – Да-с, морщинистый, – да-с – с черным носом, – упорствовал громко профессор.
   – Морщинистый!…
   – Слышь?…
   – Говорит – с черным носом он… Не удивился один генерал Ореал:
   – Я всегда говорил… С этим людом… Позвольте пожать… Генерал Ореал…
   Возвращалися кучей к подъезду, откуда выглядывали уже Дарьюшка с Марьей, кухаркою. Шохин сказал:
   – А я знаю – кто…
   – Кто?
   – Это – Яша.
   – Как-с?
   – Так, очень просто, – настаивал Шохин.
   – Я – не понимаю вас, – остановился профессор: и очень тревожно моргал.
   – В Телепухинском доме живет карлик Яша: блажной и безносый: так – он.
   Раскрывались окошечки: слушали: и – соглашались.
   – Он… он… Он и четь!
   Обозначалась новая стека людей; и тут Дарьюшка, вспыхнувши, – носом в передничек: фырк!
   Потому что раздался из стеки насмешливый голос:
   – Он ефта за Дарьей, курчонкин сын, лазат: надысь в саду лапались!
   Марьюшка, Дарья, профессор – стояли в передней; все прочие же гоготали на улице; лишь генерал Ореал собирался, да Марьюшка – дверь затворила: ему прямо под носом:
   – Яша и есть.
   – Просто, барин, нет мочи: таскаться стал в кухню: его я – взашей; а все Дарья… Вы не сумлевайтесь… Какой это вор… Лез за Дарьей: подглядывать… Как тебе, право, не стыдно… Нашла обважателя!
   Фырк!
   Успокоились: все разъяснилося.
   – Энтот же самый карлишка, – вполне безобидный: с амуром в мозгах!
   – С перетрясом!
   – Пархуч.
   Как-то радостно стало: не вор.
   – Это он.
   – Он…
   – Карлишка!…
   Профессор вполне раздобрел: объяснялось, что «это» – не «это», а просто – карлишка!
   И, ткнувшись в Марью, кухарку, пожвакал губами, слагая в уме каламбурик:
   – Вы, в корне взять, – Маша?
   – А как же-с!
   – Вы варите кашу нам?
   – Кашу варю, – ну?
   – Он – Яша?
   – Ну, – Яша… А что?
   – Он – без каши? Фырк, фырк!
   – Ну – так вот-с! И – прочел:

     Прекрасная Даша,
     Без каши ваш Яша…
     А каша-то – наша!
     А варит-то – Маша!

   Пошел пир горой!
   Позабыли: за дверью все ждали, бледнея, не смея просунуться: и, уж услышав стишок, они поняли: нет, – не «она»; Василиса Сергеевна – в слезы; Надюша – салфеточкой в пол:
   – Как не стыдно вам, папочка: мамочка – в горе, а вы… Присмирел.


   День дню – рознь.
   И зигзаг от испуга к нечаянной радости, не разрешаясь ничем, разрешился часов через двадцать.
   Раздался звоночек.
   Просунулась в двери большая толстуха, какая-то вся отверделая, с черно-лиловым лицом и в больших черно-синих очках:
   – Вам кого?
   – !
   – Может, барина?
   – !
   – Барышню?
   – !
   – Может, барчонка?
   – !

 //-- ____________________ --// 

   – Кто там?
   – Да какая-то барыня – за подаяньем, должно быть: молчит, не в себе.
   Все вскочили.
   – Пойду!
   – Нет, голубчик мой Вассочка… Боже тебя упаси… Предоставь это мне…
   – Мама, мамочка, – спрячьтесь.
   Но знала: пороги сознания сняты; стоящее надо принять: и, шатаясь, – пошла, меловая, немая; профессор рванул прочь от двери ее; сам же – в дверь: как барбос, защищающий дом свой от вора, к старухе он ринулся; пальца подставивши два под очки, – стрельнул стеклами: в стекла очков.
   – Анна Павловна, вы бы оставили, знаете, да-с, – эти штуки…
   Зажутил!
   – ! – ударило кровищей в голову.
   – Письма, которые, в корне взять, – он загремел, – вы прислали, они-с адресованы вовсе не мне-с, в корне взять, а – Никите Васильи… – вскричал оглушительно, -… чу.
   – !
   Пуще злился: стояла пепешкой: два круга очковых – не двинулись:
   – !
   – Я Никите Васильевичу возвратил, – дело ясное их!
   – !
   У него за спиной с громким плачем пошла; оказались «они» друг пред другом; казалось – один только миг, и – повалятся друг перед другом: в глубокую падину.
   – Анн… Анна Павловна!
   – !
   – Анн…
   Хоть бы что! Василисе Сергеевне осталось одно: простоять под ударом стеклянного синего выблеска – в тысячелетьях.
   – Никита Васильевич…
   – !!
   И старуха схватилась рукою за шею: и – голову – набок, скривив все лицо:
   – !?!?!.
   Протопыривши руки вперед, уронила тяжелую трость с перегрохотом; грянула склянка о пол из руки, пырснув едкою жидкостью, звоном и градом осколочков – в стену, одна только капля попала на Надино платьице.
   – Что?
   – Кислота!…
   – Помогите ей, разве не видите вы, что она…
   – Анна Павловна!…
   – Что с вами?
   Анна же Павловна, толстой рукою схватяся за толстую шею, дрожала и силилась высвистнуть что-то, как автомобильная шина, когда ее палкой проткнут:
   – Пшш… Высссс… Вд… Догадались:
   – Воды!
   – Пшш… Пшш… Пшш!…
   Неожиданно села на корточки, с грохотом вправо и влево колена расставив и свесив меж ними живот; все сказали б – пустилась вприсядку (на миг обнаружились толстые икры в суровых кастровых носках); и потом это все грохнуло, – лиловым лицом о косяк, от губы протянувши слюну – промычало; и – пало стремительно.
   Разорвалася артерия!


   Бросились: к колким осколкам разбившейся склянки и к павшему телу; средь них – Надя, Митя (он выскочил), Дарьюшка, Марьюшка; вот хорошо: кислота, прожигая обои, безвредно стекла со стены: лужей в угол; Иван же Иваныч не видел, как толстое тело тащили, как толстое тело сложили со свисшей рукой; туматошил над бившейся в спальне женою; Надюша – над телом глаза растаращила.
   Кто-то, догадливый, бросил: прислугу – к врачу, а Митюшу – к Никите Васильевичу.
   Врач, Георгий Григорьевич Грохотко, – мигом примчался: потискавши тело и что-то проделав над ним, он отрезывал.
   – Апоплексия?
   – Инсульт!
   – Что такое инсульт?
   – Апоплексия. Ткнулся в раздутые ноги:
   – А, а, а: не действует! В правую руку:
   – Не действует тоже!
   – Конец?
   – Нет, – пожал он плечами, вертя светоскопом, – протянет год, два, – до второго удара.
   Ткнул пальцем:
   – Комплексия: штука обычная. И – бросил он тело:
   – Дела… А Коковский, Коковский-то!…
   – Что?
   – Трепанация!…
   – Черепа?
   – Опухоль мозга.
   – Да что вы!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное