Андрей Белый.

Москва под ударом

(страница 2 из 15)

скачать книгу бесплатно

   Индианц, Мариэтта Евгеньевна, – стиль «сапристи», кабинэ-де-ботэ: брошь с агатами; платье из жёлтого канфа; глаза, налитые экстазом (ресницы же с прочернью); губы – с подкрасом; вплела себе в волосы целый бирюзник; виляя боками, покачивалась вывертной своей тальей, неслась в карусели из кружев, в волчок из визиток за Ольгою Львовной Яволь: белоснежные руки ее, как в слезах, в бриллиантах; казалось, что плачут слезой; платье ясное, с блесочью, из серебра из живого, с изысканной выточью и перехватьми: юбка из кружев, со свистами шелка под ними; и – трепетень, веер, ветрящий ей грудь; говорили друг Другу:
   – Луи Дюпердри!
   – Он – француз!
   – Ведь мы любим французов.
   – Вильдрак [5 - Вильдрак. Шарль (1882 – 1971) – французский писатель, драматург, поэт.], Маллармэ [6 - Маллармэ Стефан (1842 – 1898) – французский поэт, автор литературно-критических и исторических исследований.], Мореас [7 - Мореас Жан (1856 – 1910) – французский поэт, один из авторов «Манифеста символизма».], Дюпердри!
   – Они – наши союзники… Да?

 //-- ____________________ --// 

   Эдуард Эдуардович понял, что руль всей карьеры его – не рулит уже; к Капитулевичу он подошел; явно пахнувший крем-вузэмом Кадмиций Евгеньевич Капитулевич – любитель, ценитель, поклонник – такой полнотелый мужчина, – пленительный, плотолюбивый, – в муругой визитке стоял; и сказал Неручайтису, сухо подавши Мандро кончик пальца и тотчас же ставши спиною:
   – Он – деньги растратил.
   Кто «он»?
   Эдуард Эдуардович – прямо к Губонько.
   Аггей Елисеич Губонько, соленопромышленник, шукался с толстым главой фирмы «Пепс»; Эдуард Эдуардович – позеленел:
   – Иахим Иахимович!
   Но Иахим Иахимович Вуд, Попурчович (его свечносальный завод процветал) – не откликнулись; и, пропустивши его, пожимали плечами:
   – Его поведенье – растленье…
   – Он – дам…
   – Даже девочек…
   Им подкаблучивал толстый, проседый Пукэшкэ, болтаясь брелоками:
   – Даже… мальчишек… Берлунзила с пузика цепь от часов.
   И стояли: доцент Роденталов, Булдяев, Бергаков и Штинкина (все, что хотите, и в частности, если хотите, саж-фамм), облеченная в ткани тигриные, с пальца лучащая ясный индийский топаз; композитор Июличев им объяснял:
   – Дюпердри!
   – Понимает Равеля [8 - Равель Морис (1875 – 1937) – французский композитор]!
   – Знаком с Дебюсси [9 - Дебюсси Клод Ашиль (1862 – 1918) – французский композитор, родоначальник импрессионизма в музыке.]!
   – Даже… даже: с Матисом на «ты»!
   О Мандро позабыли, стояло кругом: Дюпердри, Дюпердри, Дюпердри!
   Уже всех пересек заостренной бородавкою Брюсов; и – замер один у стола, постаментом фигуры явив монумент своей собственной жизни: автобиографию.


   Где же они – среброусые и седоусые дни?
   Далеки!
   Солнопечное время; снежишки сбежали в два дня; уж отмазались двери; профессор, надев плоскополую шляпу, террасою в садик ходил: пошуршать прошлогодним проростом, листвой перепрелой и серой, которая в солнце казалась серебряной, где уже полный пенечек промшел, где уже обнаружились сохлины над водороиной, еще сыревшей промоем дождя и пятном снеголеплин, пускающих из-под себя лепетавшие, полные отблесков, струи – под склон; где лежала дровина – полено к полену – с корою сырою и отставшей: узор обнаружить (в ней червь, древоточец, знать, жил).
   На дровину вскарабкался, как показалось профессору издали, малый глупыш в неприятной, кровавого цвета кофтенке, кричавшей под солнцем, под ним, подобравши рукой свою юбку, в подол набирая дрова, загаганила Дарьюшка; там за забориком, мимо него промелькнула весенняя, голубоперая шляпка (весной появлялись двуперые шляпы); по небу летели сквозные раздымки; и небо присинилось там сквозь раздымки.
   Профессор подставил свой лоб под припек; он припеки любил без затины; зноистое место себе выбирал; и сидел, из лица сделав морщ.
   Тут окликнули.
   Он сиганул через комнаты и очутился в передней: прищурил глаза; и – увидел: стоит долгоухий японец, задохлец лимонно-оливковый; в черном во всем, выдается плечом надставным, черным стриженым волосом усиков и волосятами вместо бородки под очень сухою губою, промаслившись жестковолосым прочесом прически, рукой поправляя очки, сквозь которые черные пуговки сосредоточенно смотрят, как будто они пред собою увидали священнейший лозунг.
   Профессор, как Томочка-пес, сделал стойку – с готовностью кинуться: взлаем; японец присел, чтобы пасть.
   – Чем могу я служить?
   Мелкоглазый японец засикал, как будто слова подавал он с подливкой, – «сиси» да «сиси»; он страдальчески так выговаривал русские буквы; напружилась шея; и не выговаривал «е р».
   – Я из Жапан плисол!
   – ?
   – Я писал с Нагасаки, цто скоро плиду к фам: из Жапан.
   – А с кем же имею честь я? – не бросал своей стойки профессор.
   – Я есть Исси-Нисси.
Вот кто!
   Теперь знал, что оливковый этот задохлец, стоявший пред ним, – разворотчик вопросов огромнейшей, математической важности, двигатель мысли, которого имя гремело во всех частях света в кругу математиков: имя громчей Ишикавы [10 - Ишикава – известный японский биолог (примеч. А. Белого).]; профессор стал вдруг просиявшим моршаном, блеснувши, как молньей, очками, – ну, точно стоял он в лучах восходящего солнца:
   – Как-с?… Право, – считаю за честь… Из Японии?… К нам?… – протопырил японцу он обе ладони.
   Японец, припав к ним, нырнул перегибчивой шеей под носом профессора, руку взял с задержью, точно реликвию; дернул и твердо и четко; подшаркнул: отшарком отнесся к стене, оторвавши ладонь; ведь понятно: профессор, который ему представлялся в стране Восходящего Солнца литым изваянием Будды, стоял перед ним, «не как лозунг „Колобкин“, – стоял как „Ван-Ваныч“. „Ван-Ваныча“ он и разглядывал – с пристальной радостью.
   Да, – глядя в корень: в груди – разворох; галстух – набок; манишка – пропячена; выскочил – чорт дери – хлястик сорочки; жилет – не застегнут; уже из последней брошюры он понял: открытие близится в мир через этот про-пяченный хлястик.
   И – набок все галстухи!
   Да, – в Нагасаки еще раскурял фимиам Исси-Нисси Ивану Иванычу: три панегирика тиснул ему в нагасакском научном журнале; себя же считал он вполне неуверенно шествующим за Иваном Иванычем – той же научной стезею.
   «Ван-Ваныч» пошаркивал.
   – Как же-с, читал с удивленьем, читал-с, – в «Конферешен» – о ваших трудах… Удивлялся… Пожалуйте-с!
   Жестом руки распахнул недра дома, введя в кабинетик, откуда он тотчас же выскочил.
   – Знаешь ли, Вассочка, – там Исси-Нисси стоит – дело ясное: из Нагасаки. Так нам бы ты чаю – ну, там… В корне взять – знаменитость!
   Любил, побратавшись с учеными Запада, он прихвастнуть русской статью:
   – Вы – да… Мы – у нас: в корне взять, – русаки!…
   Приглашал отобедывать их он русацкими блюдами: квасом, ботвиньями и поросятами с кашей; когда-то дружил он с Леже, как потом приударил за Полем Буайе, в его бытность в Москве. И теперь предстояло все это: братанье, турнир математики и, наконец, громкий спор: о Японии и о России:
   – Вы – да: вы – япошки… Мы, чорт побери, – русаки! Предстояло: нагрев тумаками японца, торжественно мир
   заключить:
   – Впрочем, светоч науки – один, так сказать! Ветерок потянул из открывшейся фортки; и слышался:
   тонкий щеглячий напев.
   – Азиатский ученый!


   Прищелились в двери: Надюша и Дарьюшка.
   – Вот он…
   – Японец.
   – Сюсюка, картава…
   – Лядащий какой.
   – Недоросток.
   Японец с лицом цвета мебельной ручки (олифой про-шлися) сидел, наготове вскочить; и вскочивши, – пасть ниц, точно в идольском капище – перед литым изваянием Будды; профессор же носом развешивал мненья, щекою гасился, клочил волосы, из них строя ерши; и, бросаясь от шкапчика к полке, выщипывал он за брошюркой брошюрку: «О наибольшем делителе», «Об инварьянтах», О символе «е» в «I» и в «фи».
   Подносил Исси-Нисси:
   – Вот-с; я написал…
   – Вот-с…
   – И вот-с, вот-с…
   Японец привскакивал: благодарил:
   – Я ус это цитал…
   А профессор, довольный, охлопывал вздошье свое:
   – Есть у вас аритмологи?
   – Есть!
   Нисси спрашивал тоже:
   – А есть ли тлуды по истолики мацемацицески знани?
   – А как же, – Бобынин почтеннейший труд написал! И блаженствовал носом с японцем: вот, чорт побери, -
   не японец, а – клад; безоглядно летели в страну математики: мохрый профессор с безмохрым японцем:
   – Да, да-с, – математика, в корне взять, вся есть наука о функциях, но, что бы там ни сказали, – прерывных: пре-рывных-с! А… а…, сударь мой, непрерывные, то есть такие, в которых прерыв совершается в равные, так сказать, чорт дери, промежутки – прерывны: прерывны-с! Они – частный случай…
   – Как фи плоплосали в блосюле о метод… Профессор подумал:
   – И это он знает: и вовсе пустяк, что словами ошибся. «Япошку» смеясь трепанул по плечу:
   – Вы хотели сказать «написали», «площадь» – «фелер махен».
   Япошка, конфузясь, краснел:
   – Ничего-с, ничего-с…
   Подбодривши надглядом, приподнял, стал взбочь и подвел его к полочкам:
   – Есть у меня тут… – совсем мимоходом расшлепнул брошюрочкой он паучишку (таскались к нему из угла)… – Вот вам Поссе…
   Японец разглядывал Поссе.
   – А вот вам Лагранж…
   – Вот Коши [11 - Коши Огюстен Луи (1789 – 1857) – французский математик, создатель теории функций комплексного переменного.], Митах-Лефлер, – расфыркался в пыльниках, – Клейн.
   И японец уже веселился глазами над Клейном: сиси да сиси:
   – Дело ясное, – да-с – он добряш: зуб со свистом… И нате, наткнулись на спорный вопрос! Вейерштрасса профессор назвал декадентом; японец -
   уперся: он чтил Вейерштрасса; профессор поднялся нагрубнувшим носом, с тяжелым раздолбом пройдясь; он – сердился; он – фыркался; не понимает японец:
   – Вы, батюшка, порете чушь: эти, как их, – модели пяти измерений; они шарлатанство-с! Еще с Ковалевскою, Софьей Васильевной, мы: вы – туда же-с…
   То было назад – сорок лет: Исси-Нисси в то время еще голоногим мальчоночком ползал вокруг Фузи-Ямы: что, право!…
   Японец, продряхнув веками, – Кащеем сидел: и молчал.
   Василиса Сергевна вошла – оторвать друг от друга:
   – Пожалуйте: чай пить.
   – Пожалуйте, милости просим, – опять суетился профессор, забыв Вейерштрасса. – А после мы, батюшка, с вами посмотрим Москву; да, – я вас поведу; для нас, русских, Москва, – так сказать…
   Тут – представьте – японец не вспыхнул от радости: он – потемнел; он, признаться, едва лишь ввалился в Москву, предварительно ровно четырнадцать суток промчавшись в экспрессе, едва он стоял на ногах; а тут – с места в карьер!
   А профессор с пропиркой тащил его к чаю; ведь случай – единственный; поговорить-то ведь не с кем; из всех математиков, разве десяток, рассеянный в мире, мог быть ему в уровень, Нисси – включался в десяток; и – вот он; профессор же был говорун.
   Пролетели в столовую – лбами в косяк: бум, бух, бряк!
   Карандашик упал.
   Друг пред другом стремительно снизились на подкаракушки, чуть не ударившись: лбами о лбы; и сидели, ловя карандашик: профессор – орлом; Исси-Нисси – корякой такой сухоякой (дощечкою задница); он и схватил: будто это был нежный цветок, подносимый стыдливой невесте, стыдливо поднес карандашик профессору:
   – Не ожидал-с! Не японец, а – мед!
   Исси-Нисси уселся за стол: с дикой скромностью; он приналадился к слову и с завизгом им говорил про Японию; в звуке словесном был прогнус; сидел, наготове вскочить перед каждым, а был знаменитым: гремел на весь мир.
   – Вы скажите нам – что, как: какие там люди?
   – Жапаны.
   – Какие там моды?
   – С Амелики.
   – Что вы!
   – И с Лондон…
   – Какие дома?
   – В Жапан… – длил он словами, ища выраженья. И – прытко запрыгал словами, найдя выраженье:
   – Нелься констлуил, как в Москва…
   – Констлуил – что такое?
   – Да строить, маман, – конструир: совершенно же ясно.
   – Ну да – почему же? Искал выраженья:
   – Там элда: тлясётся.
   – Что?
   – Элда: на цто все стояйт, – сказал с задержью, свесив беспомощно руки (на сгибени пальцев – предлинные, желтые, свежепромытые ногти, не наши, а – дальневосточные).
   – Что эта «элда»? – мизюрилась Наденька, щелкая праздно фисташками. – А, да – поняла: «элда» значит – земля: это он о земле…
   Азиат!
   – Да, вы – бедный народ!
   – Ну-с, – поднялся профессор, – сидите, а я пойду, в корне взять, перед прогулкой соснуть – минут на десять… Нет-с, вы сидите, – почти что прикрикнул на Нисси, увидев, что тот поднялся. – Я вас, батюшка, не отпущу: покажу вам Москву-с…
   Бедный: эти последние дни так замучили мысли, что он за японца схватился, чтоб с ним подрассеяться; он – заслуженный профессор, «пшеспольный» там член, академик, почетный член общества, прочая, прочая, прочая, – он был подпуган; гремел на весь мир, а боялся – Мандро.
   Где закон, охраняющий ценную жизнь замечательной этой машинки природы? И есть ли закон, если жизнь этой личности определяется сетью ничтожных по ценности, страшных по цели интриг: ведь Ивана Иваныча, как национальную, даже как сверхнациональную ценность должны б заключить в семибашенный замок из кости слоновой, таскать на слонах, окружив самураями: математический богдыхан, далай-лама, микадо!
   Так думаем вовсе не мы, – Исси-Нисси…
   А он, между нами сказать, – под оглоблями бегал: де-ла-с!

 //-- ____________________ --// 

   Василиса Сергевна скрылась.
   – Хотите, пройдемте-с по садику?
   Наденька с Нисси – прошли; над просохом серебряным встали:
   – Здесь Томочка-песик наш: похоронили его… Колебались причудливым вычертнем тени от сучьев; и
   первая, желто-зеленая бабочка перемелькнулась к другою – под солнцем: приподпере-подпере-пере – пошли пе-ремельками; быстрым винтом опустились, листом свои крылья сложили.
   И листьями стали средь листьев.
   – Вам папочка нравится? – Надя спросила. Японец, добряш, – просиял:
   – Оссень, оссень!
   Профессор Коробкин был идолом для Исси-Нисси; приехал устроить ему превосходное капище он; в этом капище видел Ивана Иваныча твердо на камне сидящим, на корточках, твердо литые два пальца поставившим перед литой, златой мордой: в халате златом!
   Азиат!
   Щебетливые скворчики вдруг обозначились: в кустиках: а сквозь орнамент суков прогрустило апрельское небо: в распёрушках белых.


   Профессор схватил плоскополую шляпу и в шубу медвежью впихнулся (зачем не в пальто?) с рукавом перепродранным (что ж не подшили?): под руку подцапнул японца; из двери с ним выскочил взбочь; тартарыкнув по скользким ступенькам, почти что свалился с японцем на полупроталый ледок.
   Здесь опять отвлекусь рассужденьем.
   Касаются эти ученые, точно кубарики, пущенные пятилетним младенцем, под цоканье очень опасных копыт, – как-то зря: в заседаньях, на кафедрах, – рыба в воде: все движенья – ловки, своевременны, стильны, изящны: а здесь, средь прохожих, кубарики эти – нелепейше вертятся: только одно поврежденье – себе и другим.
   И еще скажу: вид знаменитых ученых на улице, если не тащит их слон на спине, – примененье предметов, полезнейших в сфере одной, – бесполезное к сфере, ну, скажем, гулянья: такой точно вид, как, опять-таки скажем, термометра, употребленного при ковырянии носа орудием расковы-рянья: термометр – сломается; нос – окровавится колким осколком стекла; ртуть – просыплется: ни – ковыряния носа, ни – температуры! А, впрочем, коль нос ковырять с осторожностью, можно, пожалуй, для этого взять и термометр.
   Можно с большой осторожностью, – даже с ученым пойти: прогуляться.
   Профессор тащил с горяченьем японца; бедняга едва поспевал; в его жестах была непонятная задержь: наверное, двигался так манекен.
   За забориком – издали – пели:

     На улице нашей
     Живет карлик Яша.

   Над крышами быстро летели сквозные раздымки: и вдруг просочилося солнце сияющим и крупнокапельным дождиком; и обозначился: мокрый булыжник.
   – Арбат-с!
   – По Арбату проехался Наполеон, да – бежал, чорт
   дери…
   – Мы Москву ему в нос подпалили! – показывал он на свое своеумие русского духа.
   Таким разгуляем шагал, молодяся всем видом.
   – Артур бы не сдали-с [12 - Порт-Артур – город-крепость в Китае, военно-морская база России во время русско-японской войны 1904 – 1905 гг. Крепость была сдана японцам ее комендантом генералом Стесселем на 329-й день после начала войны, 2 января 1905 г.]: изволите видеть, – тут Стес-сель [13 - Стессель Анатолий Михайлович (1848 – 1915) – царский генерал, комендант крепости Порт-Артур во время русско-японской войны 1904 – 1905 гг.]… Один Кондратенко [14 - Кондратенко Роман Исидорович (1857 – 1904) – генерал-майор, один из руководителей и герой обороны Порт-Артура. Погиб в бою в декабре 1904 г.] русак, да его разорвали гранатой… А то бы – он вас…
   – У нас тозе золдат: холосо…
   Но профессор нахмурился: не понимает японец! Последний поглядывал с задержью, мучаясь чем-то своим.
   Постояли под Гоголем: свесился носом; прошлись по Воздвиженке; тут, подмахнув рукавом (на нем задрань висела), профессор сказал с наслаждением:
   – Кремль-с!
   – Кремлевские стены…
   Не видя, что Нисси оливковым стал и давно уже пот отирал, он тащил его дальше:
   – Музей исторический: великолепное зданье! Японец чеснул загогулиной тросточки в Думу:
   – Не это-с, а – то-с… Не туда-с… Как же это вы, батюшка: это же – Дума: Музей исторический – то-с!
   Но японцу не нравился стиль: и профессор сердился:
   – Япошка!
   – Завидует!
   Был Исси-Нисси в Париже, в Берлине, в Нью-Йорке; готический стиль ему нравился: русский – не нравился. Встала слепительность, в синеполосую твердь:
   – Храм Спаситель [15 - Храм Христа Спасителя – один из крупнейших храмов старой Москвы; построен в 1838 – 1883 гг. в память Отечественной войны 1812 г. Разобран в 1930-е гг. в связи с реконструкцией Москвы.]!
   Не видел он в местах умеренных поползновенье на что-то японца:
   – Зайдем? И – зашли.
   – Это вот богоматерь, – с младенцем: картина прекрасная, очень…
   – Видал Лафаэль…
   – Верещагин писал…
   И, не давши опомниться, – в купол: перстом:
   – Саваоф [16 - Саваоф – в Библии одно из имен бога, выражающее идею воинственной силы, всемогущества.]!… Потрясающий нос – в три аршина, а кажется маленьким…
   Головы оба задрали: и долго смотрели – молчком:
   – Нос – с профессора Усова списан: не с Павла Сергеича списан, а – дело ясное: списан с Сергей Алексеича, втора – да-с – монографии «Единорог: носорог»…
   А на скверике кустики вспучились, бледные, – добелу: перепушилися чуть желтизною: там – зелени из бледно-розовых, бледно-сиреневых почек.
   Прошлись вдоль реки.
   На реке появились весной рыболовы с закинутой удочкой: вот проюркнет рыботек, – поплавок сребродрогнет, взлетит: только червь извивается: отлепетнула струей среб-робокая рыба; юркнула и – взвесилась темной спиною в зеленой водице; а наискось, над рыбо-розово-серой, зубчатой стеною Кремлевскою – башни: прохожее облако, белый главач, зацепилось за цапкую башню; и, став брадачом, отцепилось, теряясь краями.
   Профессор увидел: вот – Федор Иванович Пяткин сидит, как и в прошлом году, – тот, который простуживает, тот, который, с Надюшею встретясь, поставил ее на сквозняк и рассказывал что-то, предлинное очень, до… флюса, – тот самый, который зимой позапрошлой с Иваном Иванычем встретившись, за руки взял, с ним уселся на лавочку, в снег, и рассказывал что-то, предлинное очень; и после подвел его под лошадиную морду, взмахнул в разговор: лошадь – вскинулась: в глаз просверкала подкова: и все – испугались; а Федор Иванович, – тот еще более: Федор Иванович Пяткин, дендролог, профессор в отставке, – у Храма Спасителя жил: и – под мост ходил рыбу удить. Надо правду сказать, что профессор забыл про японца; устал, призамолк: отбратался!
   – Ну – вот-с и Москва: город древний…
   – Мое вам почтенье…
   – Пожалуйста, как-нибудь запросто к нам… И пошел себе прочь: с помаханием рук.
   И стремительно прочь от профессора ноги несли самодергом японца – в «Отель-Националь», чтоб пасть замертво: в сон.
   Вот мораль: не ходите осматривать с крупным ученым достопримечательностей городских; Москва – древний, весьма замечательный город.
   А – что же в итоге? Кубарики…

 //-- ____________________ --// 

   Вечер стеклил.
   И по небу неслися ветрянки: разорвинки облак; и – чуть прокололись звездинки, чтоб к ночи разинуться; был на реке – светоход; воды – дернулись ветром; на них испорхалося вдруг отражение месяца; после мелькач иссиявшихся бабочек ясно сбежался.
   И вот: отражением месяца сделался вновь.


   Василиса Сергеевна барышней долго страдала припадками, криком и корчею, после которых она повторяла без смысла такие пустые слова; а вокруг становилось все мнимо и мляво.
   И вот повторился припадок.
   Узоры обой остриями спирались, можжили висок: растиралася уксусом – все оттого, что за твердой стеной она слышала:
   – Хо!
   Собственно – ророро-ро: грохотала пролетка.
   Сидела она у себя, выяснясь в бледнявое поле узоров лимонного цвета; такая же мебель из репса; такой туалет; сверху, с зеркала, – кружево, кружева – много: везде; и везде – несессерики; все здесь казалось весьма «несессер», – все, что нужно для дамы культурной, себя уважающей: том Задопятова с вышитой гладью закладкою; можно сказать, что и комната есть несессер; «несессер» и сама Василиса Сергеевна с тем, что она представляла собой – для себя и для зрения, вкуса и слуха: до… до обоняния (если принять во внимание сухость и запах изо рта, то – таранью ее было б можно назвать).


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное