Андрей Белый.

Москва под ударом

(страница 12 из 15)

скачать книгу бесплатно

   – Да потише же, – будет ужо: погодите вы, – ну-те ж; попыхаем мы над Москвою не трубочным дымом, а пушечным дымом…
   – Когда это будет, – когда?
   Про себя же решила: убьет генерала: потом – взяла выше: царя!
   Эти мысли поведала Киерке:
   – Ну-те же вы, – анархизм-то оставьте: нужны планомерные действия масс.
   Он вкатнул-таки мысли в нее, в ее мысли вмесился; Лизаша – поверила: дерзкое слово; на вещи имел светлый взгляд.
   Перевез ее к Грокиной: ей не хотелось зависеть от базы с галданом и с «нервом», толстейшим, которым стегала прислугу:
   – У Грокиной будет вам проще; и все же – на воздухе! Грокина летом в пристроечке дачного дома жила; самый
   дом, пустовавший, был каменный, кремовый, с черной железною крышей, с желтком лакфиолей на клумбах, с песочною усыпью передтеррасной дорожки, где бегала пеночка, малая пташечка; первое, что поразило: по проясню мчится стрелой прямолетная птица в вольготные воздухи.
   Все-таки, – как хорошо!
   Тут по лобику журкнул прощелком светящийся в воздухе жук.
   В желтый, медистый вечер под запахом липовым все-то звенело кусающим зудом: драла, драла руки; и – ножки: драла-драла – в кровь!

 //-- ____________________ --// 

   Молчаливая Грокина, ум дидактический, Киерко, видом своим игнорировал ее горе; и не докучали ей вздохами, делая вид, что разъезд ее чувств – дело плевое:
   – Глубокомыслие нервов есть кожная, ну-те, – поверхность: вы – мыслите, вольте; а мистику – бросьте.
   Сломал ей двуветку: и – подал; звенело из воздуха; «шлеп» – комар: «шлеп»!
   Разонравилась мистика: вот уж казалась себе «глубеникою» в доме Мандро; он – увидел во всем лишь «клубнику»; а Киерко ясно открыл ей глаза; незаметно диктовщиком сложных процессов сознания, в ней протекавших, он стал; можно было подумать, что – женоугодник; когда появлялся, как будто светины устраивал; мутный, болезненный взгляд прояснялся ее.
   Раз зашел Переулкин; повел их гулять; и земля под ногой залужела; и пахло какою-то терпкою горечью (голыми ножками – как хорошо пробежать). Переулкин присел под ракитный ивняк бережков, над студеною и живортутной водицею (день ее ртутил).
   – Здесь с неводом, что ли, пройтись бы, да – рыбу сакнуть!
   Как увидит где струечку, лужицу, – сядет на корточки, руки под боки: и – думает: есть ли здесь окуни, есть ли плотва; поглядишь; и – зарыл червячков; с ним Лизаша ходила на прудик: сидела над удочкой: «шлеп» – комар: «шлеп»!

 //-- ____________________ --// 

   Николай Николаевич Киерко раз увел в поле: про экономический фактор развития ей проповедовать:
   – Массы…
   – Карл Маркс говорит!…
   Из лазоревых далей навстречу им золотохохлый бежал жеребенок.
   – Смотрите-ка, – остановила.
   И – видели; вот на лазоревом – состренный черч изрыжевшего резко трижердья; меж двух безызлистных жердинок – серебряный изблеск живой паутиночки; выше – два листика: передрожали как в воздухе:
   – Как хорошо! Говорили.
   Ясней открывалась картина ее проживания в доме Мандро: этот «дом» и есть класс, придавивший, измучивший – в ней человека; «русалочка» – классовый выродок; выбеги к солнцу из дома Мандро оказались стремленьем к внеклассовой жизни; и – знала теперь: через все – человечество катится к солнцу.
   – Конечно же, ну-те, – то есть социализм… Кампанеллу-то все же оставьте: и птичьего там молока не ищите.
   И Киеркин малый глазенок стал – глаз: стал – глазище (всего лишь на миг): и – присел: в переплеске ресниц; и заря загоралася; перелиловилась пашня; на ней бурячок-мужичок в разодранной сермяге, надевши зипун, зубрил плугом лиловые земли; виднелась вдали редкосевная рожь, синевей васильков.
   И уж перепелилось над нивами.

 //-- ____________________ --// 

   Киерко бережно стаскивал с переживаний Лизашиных мистику, точно змеиную шкурку (облекшую в ней социальный каркас); и в Лизаше проснулся – жизненыш; она – продернела, прокрепла лицом; что лицом подурнела, то – вздор; вся красивость-то – кожа (красивость мадам Эвикайтен – не кожа, а кожная примазь): природа входила в нее; только вот – дурнота одолела: и – жаловалась:
   – Надо, знаете, к доктору!
   Были у доктора – с Грокиной: доктор сказал, что – беременна.
   – Что же, – пусть так!

 //-- ____________________ --// 

   Вечерами сидела она под окошками; тучами – полнилось: молнилось; вспыхивал – сумерок; в окнах бушуяли бросени листьев и заблесты лунного света; и веяло в сад – васильковною нивою.


   – Как быть с открытием?
   Ошеломленье напало.
   Профессор вздыбал свои космы; бумаги его – под угрозой: открытие ищут «они».
Кто? Мандро – «их» агент. Развернувши однажды газету, – прочел он в газете: Мандро, оказавшись германским шпионом, – исчез; стало быть: миновала угроза: но только на время; коль узнана сила открытия, в будущем – что его ждет?
   Очернели ему его дни: нездоровилось, беременело все, нюнилось, нудилось.
   – Как быть с открытием? Так восклицалось и в ночи, и в дни. Показалось ему, что в законе законов он встал вне закона: до сроку: уж ищут его, внезаконного; не защищает его государство; и хаос, как фактор развития, – действует. Чорт знает что!
   Меч войны подымался; мелькнуло, как мимо уже: ультиматум, предъявленный Австрией, гром нараставших событий, обмен телеграмм императоров; меч – нависал; не об этом мече думал он.
   И вздурел от жары, тосковал, нелюдился, бессмыслил, с задоришком все приставал к муравьям, им таскал дохлых мушек, жучишек; а то с головою, зашлепнутой в спину, бесцельничал глазом по далям; ерошился в аллеях. Ерошился в полях.
   Жара жахала страхом: деревья стояли, покрытые дым кою; воздух стал – дымкой: сплошная двусмысленность, липовый лист замусолился; червоточивый лист падал в лесной сухоман; мир золел, шепелея, томлением смертным. Профессор топорщился в поле и нюхтил: – Припахивает! Дело ясное!
   Гарью несло: где-то торф загорелся; пылали леса. Косоплечил; и шел: косоглядом.
   Он думал: быть может, летние мира в пространстве – сплошная отрава: влетела вселенная в облако пыли космической, чорт подери, представляющий яд: и гвоздила упорная мысль, что недаром в кометном хвосте, чрез который прошли мы, открыли циан: он теперь, прососавшись из верхних слоев атмосферы, нас травит; и каждый наш вздох есть отрава, влекущая перерождение мозга и сдвиги сознания; неизгладимая выбоина: будто ходишь с дырой в голове.
   Ненароком хватался за темя: есть темя!
   А кажется – нет.
   И, вздурев от жары, он бездельничал взглядом: кого-то выискивая.
   Это смутнение воздуха мысли его угнетало; на мысли -какая-то дымка; она, уплотняясь, давала в феномене зрения выплотень свой, точно контур; вполне несомненно, что контур, ходивший за ним, тоже выплотень этот, кометой рожденный: в отравленном мозге.
   Дрогливо оглядывался.
   Кто-то в тусклом мерцанье зарниц рисовался опять на дороге: гиеною, неменем крался из поля – к стогам; и профессор бежал на него; но он в сторону свиливал; и приседал: ненавистничать взглядом за сено.
   Профессор кидался за сено, а «он» – исчезал.
   Всюду в мути лесного пожара открылися глазы; в кустах, между скважин бесчисленных – листьев бесчисленных – всюду глазье, как репье.
   И за ним кто-то стал ненавистничать.
   Кто-то, – быть может, закон тяготенья, к которому так же привыкли, как к карте обеих Америк, забывши, что прежде Америки не было, был материк Атлантиды. К тяготам сознания, сопровождаемым проступью контура в му-тях – привык, появлялся «какой-то» из мути, и – звал: на луну, на дорогу.
   Профессор, подперши рукою очки, выбегал катышем на террасу, – к ракитнику, и, суетливой рукой раздвигая ответвины, видел, – ничто: только лепет ракитника в ночь.
   И луна открывалась из туч, ночь светла, как бел день.


   Вот однажды, заправивши лампу, гибел над бумагой, махры дедерюча.
   Был прежде слепцом он; не видел себя – в обстоянье, в котором он жил и работал; и кто-то ему, сделав брение, очи открыл, – на себя самого, на открытие; видел, что в данном обстании жизни оно принесет только гибель:
   – Как все диковато.
   Поправив подтяжку, уставился глазом в окно: перечернь; подшушукнуло там черностволое дерево; чертоваком страннела двусмысленность.
   Кто-то стоял.
   Стало ясно ему, что с открытием надо покончить; и он – уничтожит его; тут себя он почувствовал преданным смерти: возьмите, судите! Пусть сбудется.
   Сон свой припомнил о том, как его заушали и били за истину; и зашептался:
   – Пусть сбудется!
   Тяжко вздыхая, решил он немедленно ехать в Москву, чтобы там, рассмотревши бумаги, предать их сожженью: следы уничтожить; в бумагах московских – весь ход вычислений (итог вычислений, открытие собственно, было зашито в жилете; его он решил уничтожить с бумагами вместе).
   И тут, впавши в скорбь, всю ночь охал.

 //-- ____________________ --// 

   Надюше с утра заявил:
   – Я – в Москву.
   – Что вы, папочка!…
   – Да-с, у кассира Недешева – жалованье получить, и в управлении дело с Матвеем Матвеевичем: с Кезельманом…
   Сидел перед ней за обедом, себя вопрошая, себе отвечая, нос бросив с прискорбием:
   – Если бы царство науки настало, служители наши за нас подвизались бы!
   – Что вы? Какие служители! Думала, что – педаля.
   – Но оно – не от мира.
   – Вы, папочка милый, царите в науке.
   Ее оборвал:
   – Это – ты говоришь… Дело ясное: не нахожу на себе никакой я вины.
   – Кто же вас обвиняет? И – в чем?
   Он же с горечью встал от стола, строя сутормы.
   С кряхтом облекся в крылатку; перчатки натягивал, стал чернолапым; взял – зонт, котелок свой проломленный; через плечо, точно крест, он надел саквояж и большой, и пустой (в нем катался один карандашик); он стал на террасе; стащив с головы котелок, посмотрел на него; вновь надел, – горько тронулся: в сопровождении Наденьки.
   Шел уничтожить бумаги, смертельно скорбя; у калитки почувствовал, что – на черте роковой он колеблется духом, жены при нем не было; не было сына.
   Они его бросили.
   А ученик, им любимый, Бермечко, отсутствовал, посланный в Лейпциг: учиться.
   Бежала дорога на станцию – в желтень и в муть; был исчерчен тончайшей игрой черкушков, как из туши.
   Сказал, обращаясь к себе он:
   – Жестокое время наступит, когда убивающий будет кричать, что он истине служит; припомни: я – сказывал
   И посмотрел на часы:
   – Ну-с – пора, в корне взять.
   И, взглянув на Надюшу, вздохнул, – чернобрюхий такой, чернокрылый; в пустом саквояже катался, гремя, карандаш; саквояж был огромен (подпрыгивал на животе показалось лицо – великаньим; его провожали глаза; вдруг стало ей жутко за папочку: пес не куснул бы, трамвай не наехал бы.
   Он выяснялся из мути, едва прорыжев бородою: окрасился только что.
   Жоги носилися в небе; дичели окрестности выжарью злаков медяных; из далей мутнело сжелтенье: Москва семи-холмною там растаращей сидела на корточках, точно паук семиногий, готовый подпрыгнуть под облако.
   Блякали в пыль колокольца.

 //-- ____________________ --// 

   Он с вымашкой шел.
   На дороге приметил рыдающего черноглазого мальчика,
   – Что с тобой, в корне взять? Мальчик рыдал безутешно:
   – Боюсь я его!
   – Ты скажи, брат, кого?
   Мальчик пырснул с дороги, да – в поле: там, сгаркнув-ши, сгинул.
   Дичели окрестности.
   Из вымутнявшейся желченн, – серо-зеленое образование виделось: в крапинах черных; неслось из тумана в туман и едва выяснялися ноги: оно – приближалось.


   Оно очертилось.
   Стоял силуэт, головою уткнувшийся в пледик, проост-ренный носом из складок; рукой отогнул поля шляпы, закрывшей седины, он, молня под шляпой, зашлепнувшей плечи, очковыми черными стеклами, – в серо-зеленой, про-крапленной черными точками паре, расцвеченной желчью заплат (точно шкура проблеклого змея); профессор приблизился: старец.
   Он ежился дергко.
   Сломались морщины подсосанной очень щеки; точно ржавленый нож прикоснулся к точильному камню:
   – Осмелюсь спросить.
   – ?
   – Эта тропка – на станцию Хмарь?
   – Дело ясное. Старчище – странный!
   Такой долгорылый; картинно откланялся шляпою, напоминающей зонтик; а зелено-серый и клетчатый плед обитал над рукою: густой бахромою.
   Укутавшися в плед и дубину зажавши в руке, стал он рядом прихрамывать.
   Падалищная ворона – кричала; зияли белявые земли из исцветов трав: краснозлаки и бронзы, и меди: метлицы, стрючочки, овесец, коробочки; пень суковатый – кривулина, хмарное все – быть дождю!
   Старец с робким искательным видом хотел что-то выразить:
   – Парит…
   Профессор на старца таращился:
   – Да…
   Не то – старчище, ветхий деньми, не то – вешалка с ветошью; губы под носом упали, как в яму безусый! Престранен был торч бороды, вдвое больше козлиной и белой; такие же белые, гладко лежащие кудри покрыли плечо из под шляпы: прилипли к щеке.
   Его голос не слушался:
   – Видите сами, – раздевом хожу. И он вздернул разорванный локоть:
   – Меня перемочит.
   Сказал это с юмором; жоскли в очках его злость и суровость:
   Деревья шли – впрорядь; вон там – глинокапня; вон там – глиновальня: заводец гончарный; и пылом повеяло:
   – Вара какая!…
   Сухим, серо-синим туманом подернулись сосенки. Старец сказал:
   – Я – шатун.
   И глазами просил пощадить:
   – Подработка ищу я.
   Профессор оглядывал спутника: великорослый и великоногий!
   «Тарах-тарахтах» – жеганул по кустам бекасинником кто-то.
   И – станция.


   Двадцать минут еще; с края платформы забился крылом своим черным в поля, вздувши пузик, прижал чернолапой рукою свой зонт. И за ним столбенел на платформе замотанный пледом старик, в воздух выставив, все бы сказали, не бороду – просто какой-то скелет бороды – длинногривый, такой долгорукий:
   – Гроза собирается!
   – Что ж?
   Тут старик рассмеялся и стал черноротым.
   – А то, – кропотались беспомощно пальцы, – что мне ночевать-то – и негде.
   – Как негде?
   – Так, негде, – и вгладился взором. – Уехали с дачи… Сказали, что – в Питер, – путляво обивался, – вернутся в Москву только завтра; а я к ним поехал в расчете застать… Куда ж денусь? Пять дней я в дороге.
   – Ну?
   – Да, повторяю, – промокну, – поежился он, точно был под дождем уже, – деться-то – некуда.
   И разбежался глазами под черным стеклом:
   – А гостиница? Странный вопрос!
   – Посмотрите на этот билет, – показал из-под пледа билет, – за него заплатил я последние тридцать копеек, а вы говорите!
   В глазах у профессора – недоумение и потерянье стояли:
   – Знакомые есть же у вас?
   – Кроме тех, о которых сказал, – никаких.
   – Как же, батюшка, вы, – удивился профессор, оглядывая с головы и до ног, – где же ваша дорожная сумочка?
   – Нет такой – нет.
   – А багаж?
   – Эк сказали, – «багаж»; нет такого!
   – Как так?
   – А вот так вот, – изволите видеть: плед, палка!…
   Профессор, сорвав котелок, посмотрел на него, вновь надел, ничего не прибавил, пошел по платформе; его карандашик катался в пустом саквояже, повешенном через плечо: чемодан (сбился сбоку и лег на живот). Он, однако, рукою ого охватил; и оглядывал желтые дали, как будто желая вполне отмахнуться от слышанного:
   – В корне взять, – диковатый денек!
   В атмосфере – жарня, желчина; убегало туда полотно – в ряды ив; вдруг – оттуда гуднуло: «тохтоханье» слышалось, близилось; и – прострельнула струя дымовая из ив; вот и выпыхнул ясно стреляющий центрик (огонь зажгли рано); и – черненький поезд прямою змеей, не смыкающей кольца, – глиссадой понесся; раздался размером и грохотом, явно распавшись на кубы вагонов; вот кто-то невидимый пред налетающим пыхом и пылами рельсов дзанкнул; и – рельсой сигнул; и за кем-то невидимым безостановочно перемелькали вагоны; упал на платформу почтовый пакет; и последний вагон подтарахнул особенно; можно сказать, – тенорком, припустившись за рядом вагонов, сжимавшихся быстро – размерами, грохотом; все собралось в убегающий черный квадрат, на котором ярчели (и сверху, и снизу) два красных фонарика (вечер еще начинался). Профессор подумал, что кто-то, мотаясь железными стержнями, выпохнул бешено из-за зловещего центра кровавого пекла; работал там кто-то – из центра; и – вспомнилось, как говорили, когда он был юношей: души безбожников входят в машинное пекло по смерти – работать: в доменных печах, в паровозах.
   – Ну – да-с: суеверие!
   Но суеверие это – понравилось; ад, так сказать, – оказался в фантазии этой культурой труда, чорт дери; он любил всякий труд; согласился бы он, если б кто-нибудь мог доказать бытие после смерти, пойти прямо в пекло; и силою жаркого пара, вращаясь в котле, – с убежденьем и рвеньем отмучиться в небом положенный срок за тасканием поезда – ну, там, Казанской дороги; так думая, мерно шагал по платформе; шагавший за ним по платформе старик выколачивал дроби губами под пледом.
   Народ собирался; потели и злели – в желтине, в пылине; у всех были лица, как лица из желтого воску, готовые тут же растаять, отечь; кто-то в ветер чертакал отчетливо громко.
   – Да, – быть урагану, а – туча-то, туча какая там. Голову кверху профессор поднял, нос додравши до черных очков.
   – А вы кто такой будете?
   – Я?
   – Ну, да!
   – Бывший помещик.
   Лоб сжался крутою морщинкой:
   – Имение было под Пензой: семьсот десятин.
   – Где ж оно?
   – Э, – рассказывать длинно…
   Тут сделал он вид, что ему остается: посыпав главу, – пасть: испрашиться:
   – Грех… Все – размотано!…
   – Как же вы, батенька?
   – Люди, мыслите, там всякие фразы про наш он, покой; а кончается – обыкновенно: ферт, херт; так и я: в офицерах служил; а теперь…
   И подумалось:
   – Все это он намекает на что-то. В толк взять – не поймешь.
   Старец вгладился взором нырливым:
   – У вас – нет работишки?
   – Нет!
   – Я пошел бы в рабы за работу…
   – Ну, что с вами сделаешь?
   – Было бы сухо, – проспал и на сквере я…
   Тут шевельнулось: старик – бывший барин; профессор, добрея лицом, стал похлопывать пузик рукою; и видно, – с манерой, с достоинством; вот положение!
   – Слушайте!…
   Снова прищурился: нет же, – не жулик, внушает доверие; как-то само собой с губ сорвалось:
   – Я… бы мог предложить вам ночлег на сегодня!
   А как же разборка бумаг, для которой он ехал в Москву? И прислуга – в деревне; но – поздно.
   – Так пустите?
   Быстрым емком зажал руку: силач этот старец!
   – Так пустите?
   Блеском очки пристрелились искательно. Эдакий жалкий: ведь – как отказать ему?
   – Батюшка мой. Ну-с: мы с вами ночуем сегодня! Ворчал про себя:
   – Пригласил – делать нечего.
   Ткнулся глазками: лоб – крепкий; очки – непреклонные; что-то надменное, даже жестокое в нем; а стоит – с нарочито приниженным видом; и точно для вида трясется: подметное что-то.
   А старец, плеснувшийся пледом, как крыльями, – вороном белым казался; вот голову – вытянет; рот – разорвет, каркнув громко: в окрестности!

 //-- ____________________ --// 

   Поезд поднесся.
   И бросились – вподперепод; кто – узлом; кто – корзиной: на поезд; рукой чернопалой исчеркнув, точно росчерк под подписью вычертив, – бросился с прочими; старец – подсаживал и раболепство высказывал; вганиванье в трети класс утомило; друг к другу в проходе прижало; они шпыхтели друг с другом; казалось, что также когда-то уже пропыхтели; – и будут пыхтеть.


   Протолкалися в прометь вагона; стояла – жарынь; клубы пыли; означилось много мешков желтобрюхих; все – полнилось; все – барабанило; все – проседало в пылях; на узлах и на шапках – проседина белая, точно мука; из нее выжелтялися лица; оконный протер запылялся мгновенно; рванулось с тарахтом; рванулись все спины; и старец, рванувшись, сжал руку емком – очень больно:
   – Простите, – развинченный я.
   Они сели кой-как; и друг с другом потискались:
   – Блохи!
   Профессор вдруг стал почесулей; но – думалось:
   – Что это он представляется?
   Шло языков развязанье; и – затарахтели; пошли колоколить; всем в уши забило настойчивым трахтом; профессор сидел потеряем таким; было вовсе не весело:
   – Как это вы?
   – Доплясался до эдакой жизни? – с пощелком ответил. – Так: просто!
   Профессор подумал:
   – Раскаянья нет!
   Старец, будто поняв его мысль, сделал вид, что он съежился; заговорил с неприятным таким поджевком:
   – Нас грехи, – задел локтем, – доводят до бездны; за мною водился, – и локтем, – грешок: я был пьяница, видите.
   – Странное видите, – думал профессор; задевы локтями опять-таки – да: беспокоили:
   – Эдакий, право, зазнаишко!
   – Все ж нет греха хуже бедности. – Кто-то из сумрака вытянул зелено-сизый свой нос.
   С каждой станции – ввалка людей, искаженных и жаром, и пылью.
   – А чем же вы, батенька мой, занимались – потом: род занятий, ремесл?
   – Ремесло, говорите вы, – э, да пропойное.
   – Все-таки, – думалось, – бессодержательный старец какой!
   Разболтался, а в мыслях – разбродица. Что-то в манерах его жадноватое было:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное