Андрей Белый.

Маски

(страница 13 из 31)

скачать книгу бесплатно

Что за глупость?

Профессор – небрежно, с достоинством, разоблачая намеренье князя: запутать.

– Не я выражаюсь так: Гаусс![91]91
  Гаусс Карл Фридрих (1777–1855) – крупнейший немецкий математик.


[Закрыть]

Он жаловался Серафиме Сергевне пожатьем плечей и глазами:

– За что меня травят?

И взглядом во взгляд: точно ветер сквозь ветер прошелся; в нем вспыхнуло:

– Да, ты – еси!

Он стоял, как гвоздями, глазами припластанный к камню тюремному.

Точно снежинка, слетела ей в сердце; и – стала слезой: как жемчужина, павшая в чашу.

И екнуло в ней:

– Ты – еси!

И ее он почувствовал.

Тенью немою и белою на подоконнике полусидела, схватяся руками за край подоконника, чтобы слетать на предметы и их подавать по команде Пэпэша, который, увидевши здесь Плечепляткина, выпер его бросом носа:

– А вам-то тут – что?

Он, как деспот, желающий встретить схождением с трона почетных гостей, оставался нарочно без стула, вскарабкавшись над Синепапичем на край стола.

Препопанц распластался халатом на двери.

Нильс Абель[92]92
  Абель Нильс Генрик (1802–1829) – норвежский математик.


[Закрыть]

– Мы – слушаем: Гаусс… Что Гаусс? – ввернул Синепапич, напомнив профессору, что он – с гостями, а не в безвоздушном пространстве.

Профессор, себя обретя, руку бросил, как кот, зарезвившийся с мышкою: с экзаменатором:

– Гаусс – создатель теории чисел комплексных, в которой рассмотрены свойства больших числовых совокупностей.

– Так, – прошептал Куланской, скрипнув стулом.

То шею вытягивал он: из-за князя; то – прятался вовсе: за князя.

Профессор докладывал князю:

– И Эйлер[93]93
  Эйлер Леонард (1707–1783) – великий математик, физик, астроном, член Петербургской и Берлинской академий.


[Закрыть]
работал в теории чисел; а мысли Лагранжа к теориям Эйлера нам упростили знакомство с теорией этой.

Искал разрезалку.

Движением из-за профессора –

– Вот разрезалка! –

– ему Серафима Сергевна: и – из-под руки, разрезалку искавшей, схватила ее; и – просунула в руку.

За каждым движеньем глазами следила, из них выливаяся: два колеса, – не глаза!

И улиткой под домиком, пузом, свернувшийся, тихо поник Синепапич, ликующий, что дал беседе уклон, вызывающий негодованье Пэпэша.

Князь взвешивал, не понимая:

– Пустые слова: Абель, Абель!

– Нильс Абель…

– Да, да, – не стерпел Куланской, перебивший профессора, – Нильс Генрих Абель, которого имя – скрижали науки, – он князю.

Профессор как бросится;

– Абелевы интегралы, – рукой к Куланскому, – и Абелевы уравнения, – кто их не знает?

Рукою ему Куланской:

– Доказательство Абеля не было понято, – он через голову.

И голова, князь, – отдернулась.

– Абель писал: пока степень простое число…

– Затруднения не представляется, – перебивал Куланской.

– Когда сложное, – перебивал Куланского профессор.

Но тот, перебивши профессора:

– Вмешивается…

– Сам дьявол, – пропели друг другу они, соглашаясь: носами, очками, руками.

И вспомнив, что тут же – профаны, носы повернули к профанам; и им разъясняли:

– Имея в виду, – разъяснял им профессор, – решение алгебраического…

– Ческого, – эхом пел Куланской.

– Уравнения…

– Енья, – вибрировало басовое, воздушное тремоло: эхо.

– Должны мы…

– Должны, – сомневался тремоло, не представляя себе, что «должны мы».

– Почтить Галуа[94]94
  Галуа Эварист (1811–1832) – французский математик, автор общей теории решения алгебраических уравнений.


[Закрыть]
, – уже кавалерийской атакой ударил профессор.

– Ну, что же – почтим, – согласились глаза Куланского.

– Его оценили Бертран и Долбня, – бомбардировал психиатрический фронт Куланской.

– В нем теория групп числовых – геометрия тела, вращаемого в многомерном пространстве.

Профессор на головы выдвинул «танки» свои из имен, никому не известных, из мыслей, которыми эти ученые люди не пользовались: Синепапич читал Гераклита, – не Абеля, а Николай Николаевич – ни Гераклита, ни Абеля.

Но параноика бледная маска за окнами шмыгала; встала в окне, замигавши глазами оранжевыми; и – язык показала; и – спряталась: под подоконник.

Профессор увидел ее; и – споткнулся.

– Труд Клейна…

Молчал.

– Какой труд? – раздалось из-под пуза.

И все, что дремало, – проснулось, понявши, что – сбился; так стая мышей: заскребется она, – зашуршит:

– Что?

– Какой же?

Как будто штаны отвалились; он помощь искал в Куланской; Куланской, не припомнивший также труда рокового, за князя ушел головою, ужаснейшим скрипом ответило стуло, – не он.

Дыра в памяти, –

– черный квадратец заплаты, –

– для всех подчеркнулся.

И – факт, что – белей полотна, что – морщинист, что шрам стал лиловый, что руки тряслись; наблюдали, ловили, записывали с откровенным злорадством, чтоб после рассказывать, чтобы с фальшивым сочувствием доброе имя подмачивать.

Мучился!

И Серафима Сергевна, взяв руку, – глазами в глаза, потому что зловещее ухо Пэпэша, которое он, приложив к нему руку, вытягивал – ширилось; пузом провесясь и пузом отпрянув, он ножкою воздух бодал:

– Сами видите!

Клейн

Дверь – врасхлоп; голова заглянула – архаровца старого: серенькой, рябенькой ящеркой, дверь притворивши, на цыпочках переюркнул по стене Никанор, перевиливая между стульями; быстрый кивок, жест руки, отражающий брата, Ивана, рванувшегося через голову князя с «мое вам почтенье-с».

– Я – нет: не мешаю.

И – брату, Ивану:

– Так – чч-то: продолжай!

К Серафиме Сергевне, которая место ему уступила, юркнула, сложив руки и ноги скрестив; всем закидом ершей выражал, что он слушает, что ничего не случилось.

Носы – на него.

Тут профессор, с курбетом, отшаркнул и брата поднес, как на блюде – носам:

– Никанор, – говоря откровенно, – Иванович, брат! И взглянув – дело ясное – в корень вопроса, его разрешил рационально:

– Докладывал я, – он забыл, что еще не докладывал, путаясь, – Das Ikosaeder und die Auflцsung der Gleichnungen vom funften Grade, труд Клейна, дающий возможности нам перейти от решения алгебраического уравнения к геометрическому в изучении свойств многогранников, в «эн» измерениях, в «энных» мирах.

– Мнимый мир, – пояснил Куланской, снова ехавший из-за спины, – есть вращение тел…

– Многомерных, – поправил профессор, – с трудом измеряемых.

Труд измеренья почтенным поклоном он выразил.

– Есть, – вылезал головой Куланской.

Он наигрывал блеском очков, раздаваясь руками, ногами.

Одна Серафима Сергеевна с ланьим испугом, оглядывая психиатров, украдочкой, вскользь – к Никанору Иванычу носиком; он, сломав корпус, – к ней: ухом:

– Что, как?

– Возвращенье Терентия Титовича успокоило Элеонору Леоновну.

И – он отдернулся.

– Так-то, мой батюшка, – бросил профессор, и «батюшка», князь, уничтоженный Клейном, – отхлопывал веком.

– Я мыслями Клейна питался тогда, когда понял: предел скоростей – не прямое движение, а – винтовое-с!

Теперь он питался куриным бульоном.

– Еще Грибоедов, механик, над змеями опыты делавший, это провидел!

И тут Синепапич, как будто всадил хирургический нож в гробовое молчание, – с писком простецким:

– Профессор, у вас самого-то открытие – есть, что ли? Мысль подловатая высунулась из глаз князя; из глаз Куланского вопрос вылезал; но Пэпэш скорчил рожу; и ей интонировал:

– Этот вопрос – есть вопрос для научных болванов, решающих там, где решенье дано: клизма, воздух, физический труд и лечебница!

А в Серафиме Сергевне лишь «ай» поднялось: есть открытие, нет ли его, – все равно; лишь бы «он» не убился.

Все замерли, точно под шелестом; торжествовали: попался! Один Синепапич невинно глядел, точно он ни при чем.

Да профессор с отличным спокойствием после молчания выговорил:

– Никакого открытия нет у меня.

Никанор полетел с подоконника с грохотом после того, как он ерзнул ногами.

Все вздрогнули.

Он – улыбнулся пленительно; и – облизнулся: нет, – брат, брат, Иван, овладел в совершенстве собой.

Синепапич мигнул ему ласково:

– Я так и думал.

Пэпэш, в свою очередь, чуть не слетел со стола: было видно, что два психиатра во всем разошлись: разошлись до конца.

Микель-Анджело

Разрезалку прижал; ушел глазом под веко; бельмо синеватое глянуло на психиатров: суровым укором за зрелище это: за этот «экзамен», распятие напоминавший; стоял головою в окошко, где вырезы чащи березовой взвесились розово – в желтое волоко облака; стекла холодные молнились.

– Что вытекает из сказанного? – взял футляр от очков.

И – футляр от очков положил.

– Вытекает огромное следствие.

Выскочил, быстрый, невинный, простой, точно пляшущий пляской руки с разрезалкой, рисующей истину в воздухе, – глазик.

– Все числа – комплексы, фигуры или геометрические композиции: в вечном движении… Три, – начертил разрезалкою «три», – это есть треугольник, растущий, вращаемый данным спиральным движением; форма в движении он.

Никанор, в это время засунувший пальцы в карманы и рывшийся в них, наконец вместе с сором записочку вынул и сунул профессору; время нашел! Тот ее повертев, не заметив, рассеянно тыкнул в карман:

– Где один треугольник, там – множество: вписанных или описанных; площадь последних равна четырем площадям.

Никанор, передавши записку, чесал Серафиме под ухом словами, – и громче, и громче.

Услышали явственно:

– Все-таки есть затруднение… Что ни скажи там, – неблагоприятное время для перемещения брата, Ивана… Приходится повременить…

– Тсс, – всшипел Куланской на него.

Серафима Сергевна отдернула ухо; профессор докладывал:

– Принцип фигурный для «трех» есть «четыре»: там, где треугольник, – четыре их; далее, – уже четырежды, ясное дело, четыре; так далее, далее-с; – он разрезалкой высчитывал, – то есть: на плоскости это тетраэдр расшитый, иль два треугольника: раз – основной; и два, – вписанный; и основной равен, – ну, разумеется же, – четырем, – показал.

– А в пространстве фигура такая – тетраэдр, который в проекции плоскости – куб, квадратическая пирамида, квадрат; и еще очень многое-с; тройка дана в «четырех-с», а четверка – в «пяти-с…» Я бы мог показать… Карандаш?

– Карандаш, – подала карандаш Серафима.

– Фигура числа в геометрии, взятой наукой вращения, – метаморфоза текучая чисел, – сращаемых, переводимых друг в друга-с; она есть вариация в круге вариаций.

И – вдруг он:

– Бумагу-с!

Схватила бумагу.

– Бумага, – слетев с подоконника, стала с бумагой.

Профессор чертил на бумаге число; и, забывшись, мурмолку схвативши, ее всадил в космы; она с головы повалилась бы, мялась, топталась бы пяткой, кабы не рука, подобравшая из-под профессора и положившая пестрый предметик на столик, откуда обратно хватался он.

– Вот, – показал на фигуру числа.

Но никто не поднялся: увидеть фигуру числа; лишь Пэпэш перевесился пузом; и пузом откинулся.

– Вы извините, какая же связь, – князь, смеясь, – этих выспренних мыслей с действительной жизнью?

– Такая-с: число – композиция, целое.

– Общее?

– Ах, да отвыкните, батюшка, – «батюшку» он разрезалкой тыкнул, – от… от… – искал слов, – от безграмотного выражения: «в общем и целом…»

Мурмолку в затылок.

– От смеси понятий…

Мурмолка упала.

– Сливающих принципы, в корне иные-с…

Мурмолку затаптывал.

Громкий расчмок: это воздух лобзал Николай Николаевич.

– Общее-с, – ну-те-с – понятье анализа; «целое» в логике аритмологии – образ, фигура; там – счет, обобщающий; здесь – построение!

И упреждая движенье руки Серафимы Сергевны, присевшей на корточки, чтобы мурмолку спасти, он, – на корточки: с ожесточением вырвал мурмолку, всадивши мурмолку в вихры; и показывал крепкие белые зубы.

Мурмолка – свалилась; и – пала, подхваченная Серафимою.

– В общем и целом есть гиль, тарабарщина, едущий, ясное дело, «в карете верхом»: набор слов!

Куланской, отзываясь на шутку профессора, прогрохотал каблуками и задницей, дернувшей стул, или – стулом; сидел перекошенный и глуповато отдавшийся фырканью; а Николай Николаич расжимами в воздухе пальцев, откидами корпуса вылился весь в вопросительный знак.

Никанор, – отзываясь на жест психиатра, – с сарказмом ему:

– Так вы с братом, Иваном, по-видимому, – не согласны?… Мысль брата, Ивана, вопрос поднимает, по-моему… Что?

Но Пэпэш, не ответив, сдавил из приличия иком – зевок.

И вперившись в Пэпэша, профессор стоял: головою серебряною на оконном квадрате; за ним вдалеке рисовались заборы; повесились пересеченные, черные вычерчи, ветви, – на светлые тверди.

И голову эту из ярко-кровавого золота листьев обрызгали светлые просветы зорь.

Серафиме Сергевне казалось, что выписан он Микель-Анджело, фрескою, – под потолок: –

– Моисей, –

– громко грянувший в пол с высоты потолочной Сикстинской капеллы.[95]95
  Сикстинская капелла – в Ватикане в Риме, построена в XV в., расписана Микеланджело, С. Боттичелли, П. Перуджино.


[Закрыть]

Да Лева ж Леойцев!

– Теория чисел врывается в диалектические представленья, меняя триаду в тетраду, в гептаду, в какое угодно число; треугольник, как синтез «трех» в целом, – профессор ногою притопнул на «целом», – проекция в плоскость тетраэдра, иль пирамиды, допустим, которой квадрат – основание; общее синтеза, – третьего-с, трех-с, – в четырex-c, – разъяснил, – треугольниках-с, нам нарисует семь фаз диалектики, не нарушая триады никак, потому что понятье гептады – понятье триады в разверте спиралью вращаемого, говоря рационально, тетраэдра.

И – подождал:

– Диалектика, ясное дело, имеет свою диалектику в свойстве числа; если этого мы не усвоим, то и диалектики мы не усвоим; и будем по кругу вращаться, себя повторять, потому что – в спиральном разверте она; и триада – растет: переходит в сращенье триад, в свое целое; символ его есть «четыре»; так «пять» – теза в целом; гексада – вариация в целом двух, как антитезы. Гептада есть синтез в понятии «целого»; я – повторяю: не «об-ще-го»!

Оргии блесков – очки Куланского; оттенками пырснувши, переливались: –

– Вниманье! –

– Прекрасно! –

– Очками кричал из-за плеч; оратории стулом наигрывал; книжечку вынул ядреным, мужицким движением; чмыхнул.

Отдернулся князь, вероятно подумав:

– Невежа!

И сдержанно около носа платком помахал; и волной тройной одеколон разливался; не выберешься; нет – как он затесался сюда? Притащила – сенсация; пресса кричала:

– Открыл!

Появленье сюда – лишь желанье глазами пощупать сенсацию (дамы – материи щупали; – «лев» же кадетский профессора глазом ощупал).

Решил: никакого открытия не было; был – старикан шутовской.

Он не слушал: в нем выступили: перебрюзглая пухлость, просер перезрелый; да дряблая смятость – не бледность щеки, перечмоканной, видно, кадетскими дамами.

Вместо теорий – только теории от Милюковера и от Винаверова: вот так «лев»!

Просто: –

– Лева Леойцев, – каким он учился в гимназии у Поливанова!

Куклу глупую, пусто надутую, фронт политический выбухнул в воздух.

Трюх– брюх

И профессор ему:

– Сударь мой, – надо помнить фигуры комплексов. Не выдержал князь:

– Для чего?

– Для того-с! Дело ясное: яритмология есть социология чисел; в ней принцип комплекса есть такт социальный, безграмотно так нарушаемый.

Чуть не прибавил он:

– Вами-с!

Ногой и локтем кидался, как вьолончелист, исполняющий трудный пассаж, – Куланской; виолончель, стуло – пело; и шар, яр и рдян, – там упал: за окном; и медовый косяк стал багровый.

Тогда Николай Николаич – с наскоком, с отбросом, со скрипом стола, – Синепапичу что-то доказывать стал; Синепапич безмолвствовал, ручкой укрывши зевок.

Николай Николаич, увидел зевок, точно руки омыл; он рукою бросался за мухой: его интересы – что? Муха-с, а не Синепапич.

Да, да: обнаружилось, что Синепапич, – не муха: подмуха!

Профессора ж, – если бы даже оставили здесь, Николай Николаич теперь из лечебницы выбросит: выеденное яйцо, – не больной!

И – не выдержал:

– Можно подумать, – коллега Коробкин читает нам курсы по психиатрии.

Профессор как дернется, как побежит на него:

– Да-с, – без Абеля психиатрия, как всякое звание, – бита-с… А мы – лупим мимо; мы вилами пишем по, ясное дело, воде!

И затрясся под носом он:

– Трюхи да брюхи-с! Присел: рукой – в нос:

– Получается – «в общем и целом». И – шиш показал он:

– Без масла-с!

И тотчас к окну отошел; и – задумался; и – стал суровый; и – мучился, что неответственно он безответно внимавшим ему неответственным, бисер метал; и себе самому он внимал, в окно глядя, где строились –

– в карем пожаре окраины, где – стеклянистая даль, где смертельное небо, в которое вломлены гордого города грубыми кубами абрисы черных огромин, –

– домов! Серафиме Сергевне казалось, что мраморною бородою и рогами на кафедру входит, чтоб истина блошьему миру читать, – Моисей Микель-Анджело. Встала с ним рядом.

Как в увеличительных стеклах, слагающих блеск нестерпимый, – до вспыха, из глаз ее вспыхнуло то, чем светилась душа: они стали – две молнии!

Наденька, Киерко, Томочка!

– Как? – Куланской, наклонялся к князю. И князь, показавши рукой на профессора:

– Как-нибудь, что-нибудь там.

И – грудь выпятив, горло прочитавши, – встал; и к профессору: «все-таки» рад он –

– без всякого «все-таки» он поздоровался.

– Все-таки: случай приятный… Так, все… К Николай Николаичу:

– Павел, увы, Николаевич – ждет… Николай Николаевич, мне чрезвычайно приятно… вас к делу «Союза» привлечь, – кстати уж… И – замин.

– Кстати.

Задержать пожатия; и – с плеч долой: он – исчез.

И за ним: Николай Николаич и Тер-Препопанц: коридором зашаркали.

А Синепапич пищал Никанору Ивановичу из угла: затяжная болезнь; но здоровообразием станет она; обитатели шара земного – здоровообразы; земной шар – лечебница; буйств никаких, – значит: что же держать его!

– Что вам, профессор, здесь делать-то? Дома, поди, – лучше будет?

Сердечно пожал ему руку; и – ринулся к этой руке Куланской.

Был услышан, когда две спины в сюртуках проходили сквозь дверь коридора, восторженный вскрик –

– «голова за троих!» –

Куланского. Профессор же с бледной, как мел, головою, поставленный наискось, вдруг просутулясь, осел, стал расплеким, губа отвалилась; и шрам прочсрнился; казалось: дорогою ровною шел; и наткнувшись на мрачную пропасть, – отдернулся; странно глазную повязку рукою сорвал и кровавою ямой глазницы показывал – ужас.

– Зачем это вы, – Серафима его оправляла: глазную повязку надела; а он, отдавая себя в ее руки, прощален с «малюткой» своей, от которой его отрывали:

– Куда я пойду, – дело ясное?

– Дом?

– Дома – нет: никого.

– Дома – нет!

Уронил меж ладонями голову. А Никанор – по плечу его:

– Ты, брат, Иван, – не волнуйся… Так чч-то: образуется… Есть помещенье, возможности… Ты, я – так: ум хорошо, а два – лучше… Три – лучше всего: Серафима Сергевна, – так-эдак. Втроем проживем!

Серафима, взяв за руку:

– Милый, – обидели вас; нет, не вас, а – себя лишь: слепые, достойные жалости.

Он, представляя непомерно раздутое пузо Пэпэша, в которое этот Пэпэш, как в мешок, надуваемый газом, зашит – ужаснулся; усесться в мешок, за собою мешок волочить!

Пережил это тело; Пэпэш, как Хампауэр, Иван: а Хампауэр, Иван, –

– брат, Иван!

Сострадание – вспыхнуло: «да» – как удар по затылку (слом черепа) – молотом; выжженный глаз, издевательства, тряпка, которой закрепано горло; «со» – наковальня: вспых из сердца, – любовь; «стра» – сестра; и тут вспыхнула многолучевая лучами звезда, со звездой сочетавшись.

Созвездье двух звезд: близнецы!

____________________

Никанор, чтоб отвлечь от раздумий, к нему приставал:

– Ты, Иван, прочитал бы записку, которую я передал; а то…

– Как же-с.

Достал, развернул: прочитал; и – присел, густо вспыхнув, руками схватившись за бедра; и радостно взлаял:

– Да это же – Киерко, чорт побери!

И хватил кулаком по воздуху, шаркнув и перевернувшись, как перед мазуркой; и тут же, зажавши свой жест, как в кулак, его выжал в лицо заигравшее: пальцем – в записочку, ею – им в лица.

Увидели, что ремингтон настукано: –

– Старому другу привет. Николай Николаевич Киерко. Снизу: «Прошу разорвать».

– Ты – того; – Никанор, подмигнувши, рвал пальцами воздух, – ведь он – нелегальный.

Профессор любовно записочку рвал, точно розу ощипывал, – носом на брата и носом в малюточку:

– Наденька,

– Томочка– песинька,

– Киерко!

– Время приходит, друзья мои: тени родные вернулись!

Мадам Кубоа

Меж двух оглазуренных и белоблещущих круглых колонн, – над тремя ступенями, пятью ассистентами в белых халатах, стоявших под пляшущим пузом Пэпэша, – Пэпэш, пузо выпятив и разлетаясь полами пальто, шляпу сжав, ей махая, – отдался, как водный кентавр, кувырканью среди волн разыгравшихся:

– Слаб Синепапич!

И чмокнул губами пред ручкой, к губам поднесенной, как бы для лобзания, пузом взыграв, точно в пузе Иона, им съеденный, тешился перекувырками:

– Слаб, слаб: до баб!

И присел, перепрыгнувши глазками; –

– слева направо –

– справа налево –

– меж жадно просунутых пяти голов: ассистенты с натугой пустой вожделели дождаться конца каламбура: присели и ели глазами Пэпэша: как, как?

– Весом – хе-хе – у краббика этого с берковец – бабища-с!

Тут, привскочив, разорвался – очками, – руками, ногами – меж двух колонн блещущих; и – передрагивал пузом. И –

– xo-xo-xo-xо –

– го-го-го –

– расплескалось, пять белых халатов пяти ухватившихся за животы ассистентов, присевших от хохота между колонн.

Николай Николаевич, – шар, – выпускающий газ (свою шуточку), – с ожесточением в голову шапку всадил и меж них прочесал, перепрыгнувши через ступеньки, – в подъезд, где седой Пятифыфрев стоял оголтело.

И треск оглушительный: аплодисментов.

– Каков.

– О!

– Го-го.

– Николай Николаевич!

– Глуп Синепапич!

Тогда Николай Николаевич перевернулся в подъезде, как клоун, притянутый аплодисментами; шапку сорвал, помахал; да и – бахнул:

– Как пуп!

В глуби кубовочерные кубовочерного выреза двери пропал, – под подъезд; над подъездом же – черная рожа; спешил в «Бар-Пэар»: в кубы кубовые; ждали – Мирра Миррицкая, Тертий Мертетев и Гурий Гурон.

И ждала – юбка кубовая под боа: в кубы кубовые; иль – мадам Кубоа, – из Баку.

____________________

А все пять ассистентов, вильнувши халатами меж двух колонн, коридорами вправо и влево – как пырснут!

Стоят две колонны; меж ними – дуга; посредине из лампочки злой белый бесится блеск.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Поделиться ссылкой на выделенное