Леонид Андреев.

Анфиса

(страница 2 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Федор Иванович. Я не виноват! У тех, кто хочет много, свои законы. Я не виноват. Но все же мне больно, и мне их жаль… и одиночество пьёт мою кровь. Помоги мне, Анфиса! Ты так же одинока – помоги мне, Анфиса! Дай, чтобы в моей руке я почувствовал другую, сильную, смелую, правдивую руку. Дай! (Хватает Анфису за руку.) Анфиса. Оставьте меня! (Вырывает руку.) Что с вами сделалось, Федор Иванович? Вы стали… грубы.
   Федор Иванович. Я люблю вас.
   Анфиса. Нет, вы просто стали грубы. Ещё вчера… такой мягкий… благородный… вы показались близки мне, как женщина. Ведь вы плакали вчера, когда я играла… Да, да, как женщина.
   Федор Иванович. Я плакал от любви к тебе, Анфиса, а сегодня… Ах, Боже мой! Без шапки, по колена в снегу, я бегал и звал её – звал её, – а она сидела там – в углу – с этим ничтожеством. Как вы смели!
   Анфиса. Вы становитесь неприличны, Федор Иванович! Я завтра уезжаю.
   Федор Иванович. Скажи мне: да. Выйди к ним ко всем и скажи, что любишь меня.
   Анфиса. Завтра я уезжаю.
   Федор Иванович. А я один?
   Анфиса. С вами останется жена.
   Федор Иванович. Плохая шутка, Анфиса Павловна.
   Анфиса(гневно). Ах, Боже мой! Да поймите же вы, что я просто, что я просто – не люблю вас.
   Федор Иванович(устало и покорно). Да? Так вот как, значит. Хорошо! Ну, так уходите же – чего же стоите, разве вы не все сказали? Что вы так смотрите на меня – я вам противен? Быть может, жалок? Ну? Разве вы не все сказали?
   Анфиса(коротко). Все.

   Быстро уходит. Федор Иванович несколько раз проходит по комнате, останавливается, думает о чем-то, сально вздыхает и, окинув комнату быстрым взглядом опомнившегося человека, хочет уходить. Но вспоминает – и, подойдя к самому креслу бабушки, продолжительно и строго грозит ей пальцем.

   Федор Иванович. Молчи.

   Спицы в руках бабушки заметно дрожат. Федор Иванович уходит. Из-за ширмы появляется бледная, растерянная Александра Павловна, торопливо застёгивает крючки на лифе и как-то нелепо, словно слепая, тычется в углы.

   Александра Павловна. Ах, Боже мой! Что же это, бабушка. Как же мне быть, если он догадается, я была здесь и все слышала. Что я ему скажу? Он не поверит; что я нечаянно. Молчи, бабушка, молчи! Бабушка, милая бабушка, у меня ноги подгибаются, я упаду сейчас, бабушка…

   Вбегают очень весёлые Ниночка и гимназист Петя.

   Ниночка. Саша, Саша, где ты? Тебя Федя ищет. Скорее, сейчас ужин!
   Александра Павловна. Я только сейчас, я была в детской.
   Ниночка. Уже скоро двенадцать!
   Александра Павловна. Вот как, а я и не думала, что уже скоро двенадцать. Я была в детской.
Вот как странно – уже скоро двенадцать.
   Ниночка(удивлённо). Да что с тобой, Саша?
   Александра Павловна. Я была в детской, что же может быть со мной; вот странно! Я все время была в детской.
   Ниночка(берет её за руку). Идём, идём!
   Александра Павловна. Да, конечно, идём, а то как же? Конечно, идём. И вы с нами, Петя, или вы останетесь тут?
   Петя(хохочет). Тут? С бабушкой?
   Александра Павловна. Ну да, я хотела сказать…

   Уходят, оставляя дверь открытою. Бабушка перестаёт вязать и слушает, приложив руку к бескровному уху. Слышны восклицания, смех, обрывки музыки и пения, затем наступает тишина – и в тишине большие часы отчётливо и гулко отбивают двенадцать ударов. И как торопливое, маленькое эхо, запоздав на минуту, отвечают и маленькие часы в бабушкиной комнате. Тех, далёких часов бабушка, видимо, не слыхала, но к этим прислушивается внимательно, подтверждает слабыми кивками головы торопливые удары – и снова берётся за чулок. А там уже снова говор и смех и тонкий звон стекла, поздравления, разрозненное, неудавшееся «ура». Весь этот разноголосый шум приближается сюда, и отдельные всплески его раздаются в самой бабушкиной комнате.
   Голоса.
   – К бабушке, к бабушке, поздравлять, – держите тапёра – он разобьёт фортепиано. Петя, оставь!
   Первыми входят старики Аносовы, родители Александры Павловны.

   Аносов. Ну, держись, бабушка, к тебе целое нашествие! Так пока что, до галдёжу всякого, мы вот и пришли со старухой тебя поздравить. Поздравляю. Ничего, живи себе, уж столько прожила, что ж с тобой поделаешь. Ну, и что Федя с этим музыкантом наделал: он эту самую свою фортепиану, как хороший муж хорошую жену, бьёт и по ушам, и по мордасам, и за волосы её волочит… а сам-то хохочет, чудак! Хороший, видно, человек!
   Аносова. Я уже и смотреть боюсь, как он мудрует, вот-вот посуду бить начнёт. Хороший человек в семейном доме так себе напиться не позволит. Я уже и то говорю Сашеньке: ты бы, дочка, лучше в кухню его отправила, пусть там по столу колотит. Она говорит, нельзя – гость. Какой же он гость, когда музыкант, да ещё пьяный.
   Аносов. Вот и они. Весёлый народ!
   Голос Розенталя. Господа, факельцуг. Берите свечи.

   Беспорядочной толпою, с попыткой изобразить факельное шествие, спотыкаясь на ступеньках, с говором и смехом, входят гости. Развязно, несколько иронически, видимо проделывая шутку, поздравляют бабушку; но встречают старое, серое от старости и знания замкнутое лицо, видят мелькающие спины, слышат глухое, но тревожное молчание – и в смущении неловко отходят.

   Розенталь(добродушно кричит старухе на ухо). Бабушка, слыхали, ещё Новый год наступил. Понимаете, Новый год? Поздравлять пришли. С новым счастьем, с новым годом, ну, и так далее. Ну, а вот зубы-то уже не вырастут, бабушка?
   Аносов. А вы её, господин Розенталь, не тревожьте – от такого ласкового крика она и помереть может, жизнь-то у неё промеж пальцев вертится. Не сдунуть бы.
   Ниночка(целует старуху). Милая ты моя старушка, вот и раскрылись ворота.

   Гимназист Петя идёт под руку с тапёром, оба покачиваются. Тапёр молодой, краснолицый, прыщеватый малый, с длинными мочалистыми волосами, которые нависают ему на лоб и которые он смахивает с таким видом, как будто ловит муху. Радостно смущён, давно уже потерял язык и только временами дико хохочет и взмахивает руками, как бы разбивая рояль. Подружившийся с ним Петя громко поёт ему на ухо.

   Петя. «Разбив моё сердце безбожно, она мне сказала: „прости“. Так будем же пить, пока можно, а там хоть трава не расти».
   Отчаянно машет рукой, тапёр дико хохочет.
   Померанцев(пьяный и мрачный). Оставь, Петя, не унижай себя.
   Аносова. Ай-ай-ай, вот бы повидали вас родители!
   Померанцев(мрачно). У нас нет родителей. Мы подкидыши.
   Петя(кричит). Нина Павловна, с Новым годом и новым счастьем! «Рассудок твердит укоризну, но поздно, меня не спасти…»

   Под руку с женой входит Федор Иванович, улыбается, что-то шепчет, наклоняясь к ней. С той же улыбкой, безразлично, но слишком долго смотрит на Анфису, которая в стороне тихо разговаривает с очень скромным молодым человеком в судейской форме.

   Федор Иванович. Что с тобою, Саша, тебе нездоровится?
   Александра Павловна. Да, я устала очень. Ты знаешь…
   Федор Иванович(резко). Я не люблю усталости! (Нежно.) Впрочем, и правда, ты, быть может, прилегла бы. Устала, бедная моя красавица!
   Александра Павловна(вздыхает). Да, красавица.
   Розенталь(подхватив последние слова). Да не всем красота моя нравится. Верно. Тише, господа. Maestro, перестаньте так дико хохотать – наш Цицерон намеревается произнести речь. Внимание, внимание!
   Татаринов(длительно и строго смотрит на Розенталя, потом отворачивается и медленно начинает). Господа! Перед лицом этой почтённой старости меня особенно волнует вопрос о времени, о его, так сказать, чести, и в связи с ним вопрос о том, что такое Новый год, для встречи которого…
   Розенталь(передразнивая). На основании вышеизложенного…
   Татаринов(ещё строже и ещё медленнее). Для встречи которого мы собрались под гостеприимным кровом Федора Ивановича. Новый год…
   Розенталь. И имея в виду кассационное решение, за номером 2240…
   Татаринов. Федор Иванович, попросите вашего друга замолчать, иначе я за себя не ручаюсь.
   Федор Иванович. Оставь, Иван Петрович. Ты же по гражданским делам, а тут… тут, брат, дело уголовное. (Отстраняет от себя жену, выступает несколько вперёд и говорит, глядя только на старуху. Только раз или два в течение речи быстро взглядывает на Анфису.) Да, господа. Не скажу, чтобы мы находились перед таким уже почтённым лицом, как выразился мой товарищ, – но что это лицо важно, что это лицо загадочно и даже страшно, об этом я позволю себе сказать несколько слов.
   Татаринов. Ну, раз ты сам хочешь говорить, тогда дело другое. Послушаем. Господа, Федор Иванович говорит.
   Федор Иванович(небрежным, несколько презрительным жестом указывает на бабушку). Взгляните на неё. Никто не знает, откуда она пришла и чем она была; я только смутно слышал о каком-то её муже, брате моего деда, который умер слишком рано, да, слишком рано. И, родившись вместе с этими старыми, полусгнившими стенами, я нашёл и её, такую же старую, гнилую, наполовину истлевшую – но живую. И уже в детстве я боялся её, и этой комнаты, и этих бесконечных петель, которые нанизывает она. (Быстро.) Я не верю, что это – чулок.
   Аносов(беспокойно и примирительно). Ну, что, Федя, старушка и старушка. Эка, тогда и всех нас, стариков, бояться надо.
   Татаринов. Ты отходишь от темы, Федор Иванович.
   Федор Иванович. Кто она? Где обитает её тёмная душа? В каких болезненных корчах, смутных и страшных снах, в бреду старческого безумия доживает последние дни её истлевший, полумёртвый дух, измученный пленом долгой жизни? Она женщина – что это значит? Она старуха, что это значит? Какие образы хранит её дырявая, обветшалая память?.. Быть может, вся в ничтожных мелочах, быть может, вся в чаду зловещей тайны каких-то зол, каких-то страшных преступлений.
   Александра Павловна. Федя…
   Татаринов. Федор, оставь, нехорошо. Нетактично.
   Федор Иванович(гневно). Молчи!.. Я пример, например, что притворяется она глухой, – зачем? Затем, чтобы слышать – чтобы знать? Затем, чтобы молчать? Но я – человек не робкий – я боюсь этой глухоты, в которой много чуткости, я боюсь этого молчания, в котором так много неразгаданной, но громко кричащей лжи!
   Александра Павловна. Федя. Я прошу тебя…
   Анфиса. Не довольно ли, Федор Иванович?
   Розенталь. Браво!
   Федор Иванович(мрачно). Нет, не довольно. Я ещё не сказал самого важного, я ещё не сказал, что она – раба. А я боюсь рабов – они бьют в спину! Я боюсь этих загадочных существ, у которых куда-то в глубину, в потёмки загнана свобода, а наружу осталась только хитрость и злость. (Вздрагивает.) Да страшные удары в спину.
   Ниночка(громко). Это неправда!
   Аносов. Оставь, Нинка, ты куда ещё лезешь?
   Ниночка(ещё громче). Это неправда, неправда, неправда!
   Анфиса(бросается к ней). Что с тобой, Ниночка, что ты, голубчик? Вот что вы делаете, Федор Иванович, вашим… красноречием.
   Федор Иванович. О чем ты, Нина?
   Ниночка(плачет, громко). Оставь меня. Это неправда, что тебя в спину… в спину… Я не хочу, чтобы ты думал так, это ужасно думать так, я не хочу, это неправда…
   Федор Иванович. Да, голубчик ты мой… Розенталь, принеси ей воды. Да ведь я ж не про себя! Ну, кто ж, подумай, ударит меня в спину?
   Ниночка. Боже мой, я не могу, я побегу, я побегу в сад! (С плачем убегает.)

   Пианист дико хохочет.

   Петя(взволнованно). Померанцев, ты мне друг или нет? Идём за ней.
   Померанцев(мрачно). Оставь, Петя. Он прав.
   Петя. Идём!

   Уходят.

   Александра Павловна(бледнеет и шатается). Ой, под сердцем… руку…
   Татаринов(даёт ей руку). Ну, вот уж это совсем некстати! Талантливо, но черт знает какая ерунда! И опять-таки нетактично.
   Анфиса. А по-моему, даже и не талантливо, а только…
   Федор Иванович(смеётся). А только? Договаривайте. Знаете: это скверное свойство – не договаривать или сказать все – и не уходить.

   Мгновение они меряются взорами; затем Анфиса гневно хватает за руку покорного судейского.

   Анфиса. Идёмте!
 //-- Занавес --// 


   Душный июньский вечер. Гостиная в доме Костомаровых. Все четыре окна настежь, за окнами непроглядная темень. Улица, на которой стоит дом Костомаровых, окраинная, малоезжая; и в этот чёрный душный вечер она пустынна и нема. Только у ворот тихо беседует отдыхающая прислуга, да изредка под окном прозвучат чьи-то неторопливые шаг. Темно и душно и в гостиной. Горит лишь одна лампа с красным матерчатым абажуром; вокруг лампы на диване и креслах сидят старики Аносовы и Александра Павловна. На подоконнике одного из раскрытых окон сидит Анфиса; её совсем почти не видно, и только, когда она говорит, начинает смутно белеть её лицо в чёрной рамке ночи, чёрного платья и чёрных волос.

   Александра Павловна(говорит устало и немного расслабленно). И уж какое лето грозовое: все грозы да грозы, а по деревням пожары. Третьего дня в Кочетовке девочку молнией убило.
   Аносов. На все Божья воля.
   Аносова(пристально смотрит на неяркий огонь лампы). Уж на что бы, казалось, проще: лампа горит, а вот но могу глаз отвести, да и только. До того измаялась я в темноте, что моченьки моей не стало, будто теперь только узнала я, какая-такая есть тёмная ночь.
   Аносов. Керосин нужно поберечь. Вон птицы без всяких ламп живут и не жалуются.
   Аносова. Да уж и жалеем! Целое лето так-то вот перед тёмным окном сидим да горькие думы свои думаем. Все копеечку бережёт старик-то наш.
   Аносов. Не ропщи!
   Аносова. Да я не ропщу. А вот только намедни, сижу я так-то у окна да и осуждаю нашу управу! И чего бы думаю, у нашего дома фонарь ей не поставить: глядела я на него, и все как будто свет в очах. А то поставили углом, – кому он там нужен!
   Аносов. Стало быть, нужен. Тебе одной, думаешь, свет приятен – эка!
   Аносова. Думаю это я и осуждаю, а вдруг, глядь, какой-то прохожий, дай Бог ему здоровья, спичкой чиркнул, папиросу, должно быть, зажигал. И уж до того приятно это показалось, и уж так-то я этому огонёчку обрадовалась: не забыл, думаю, Господь, о завтрашнем дне напоминает.
   Аносов. Так-то лучше! Вот погоди, старуха, скоро именинница будешь, так целый коробок спичек подарю, такой фейерверк устроишь, как на пожарном гуляньи, в саду.
   Александра Павловна. Почаще бы к нам ходили, мамаша, а то не дозовешься.
   Аносова. Да, попробуй поговори-ка с ним.
   Аносов. Нет, дочка, ты уж лучше не приглашай. У тебя своя жизнь, молодая, весёлая, беззаботная, а у нас своя – стариковская, и зачем же мы будем докучать тебе нашим видом печальным? Вид у нас очень печальный, Сашенька. Как Божьей милостью затонули мои три баржи безвозмездно и попал я в несостоятельные должники…
   Аносова. Ты, Сашенька, тогда ещё в девицах ходила, и вот уж чего не помню: кончила уже тогда гимназию или ещё училась?
   Александра Павловна. Да в ту же весну и кончила. Как же вы не помните, мамаша?
   Аносова. Перепуталось все. И себя-то уж плохо помним.
   Аносов. И с тех пор берегу я каждую копейку, чтобы удовлетворить моих господ кредиторов. Конечно, мог бы я и не платить – полгорода надо мною смеётся: вот, говорят, старый дурак, себя кровей лишает, добрым людям брюхо растит. Даже господа кредиторы и те удивляются, как я им каждое первое число то пятёрочку, а то, Бог даст, и десяточку приношу. Да плюньте вы, говорят, Пал Палыч, мы уж про всякие ваши долги забыли, но, однако, я не позволяю и только тихим голосом говорю: дозвольте расписочку в получении.
   Александра Павловна. Федя и то говорит: давно бы вам перестать, папаша, – смешно, право!
   Аносов. Нет, не смешно. Но обстоятельства в том, что я люблю справедливость. Кого Бог покарал? Меня, Павла Павлова, сына Аносова. Так кому ж отдуваться? Мне, Павлу Павлову, сыну Аносову. Для кажного человека – вслушайся, Анфиса, и ты в мои слова, ибо говорю я от чистого сердца и духа моего…
   Анфиса(тихо). Я слушаю.
   Аносов. Для кажного человека есть своя справедливость, есть она не только для господина губернатора, но даже, вслушайтесь, и для самого министра земледелия и промышленности. И ежели уж хороший пёс, и тот свои обязанности понимает, никогда куска без дозволения не возьмёт, так что же я, купец, хуже собаки, что ли?
   Аносова. Зато Павла Павловича весь город уважает.
   Аносов. Что город. Меня вся губерния уважает. Мужики на базаре и те меня заприметили и весьма кланяются, Аносова. Ну, ещё бы, мужики.
   Аносов. А ты, старая, жалуешься. Керосину и в остроге достаточно, а вот чтобы без него светло было, так это, может, у нас только и есть. Ах, мало справедливых и на свете! И Господь Бог восчувствовал это, взял дочерей моих и устроил. Вот только тебя, Анфиса, мне очень жалко: и умная ты, и красивая ты, и очень справедливая – про тебя, Сашенька, голубчик, я этого не скажу, – а живёшь ты так, что ни Богу ты свеча, ни черту кочерга.
   Анфиса. Живу, папаша, как умею. Сами знаете, что такое жизнь.
   Аносов. Знаю, дочка, знаю. Ты не обижайся, мы с матерью очень уважаем тебя. Кто первый сказал тебе: брось этого стервеца, хоть он и чиновник министерства финансов?
   Анфиса. Вы, папаша.
   Аносов. Ну, вот то-то. А ты, Сашенька, вслушалась в мои слова?
   Александра Павловна. Как же, вслушалась. Это вы верно сказали: Анфиса очень справедливая. Про себя я не говорю: что я такое? А она очень справедливая. Прямо сказать – другой такой женщины среди нас, может быть, и не найдётся.
   Анфиса (весёлым голосом). Ну, оставь, Саша!.. Просто я… Ты сама такая хорошая…
   Аносова. Да, занапрасно ты, старик, Сашеньку обидел твоею справедливостью. На что я добра, а Саша, так та просто до глупости.
   Аносов. Ну, и слава Богу! Все, стало быть, хорошие люди оказались, один другого лучше. До того хорошие, что можно и по домам идти.
   Александра Павловна. Посидите, рано ещё. Может, скоро и Федя из сада вернётся.
   Анфиса. Он с Ниночкой поехал?
   Александра Павловна. Да. Посидите, папаша, а то мне, право, скучно.
   Аносов. Ничего, с сестрой посидишь, а нам и спать пора. А Федору Ивановичу передай ты, Сашенька, высокое почитание и скажи ему: день и ночь благодарим мы его со старухой за Ниночку, что приютил сироту. Потому что у таких родителей, как мы, несостоятельных должников, и дети сироты. Подарочек я ему один приготовил, мундштук пенковый приобрёл на толкучке. Очень занятной конструкции, с голой женщиною – старуха даже смотреть не хочет, хотя женщина при всем своём справедливом фасоне… Но об этом молчок.

   Уходят, и Александра Павловна их провожает. Во время дальнейшего разговора в передней Анфиса быстро ходит по комнате и несколько раз хватается за голову.

   Аносов. Ну, как, дочка?
   Александра Павловна. Да уж седьмой месяц.
   Аносов. Ну, и напьюсь же я у тебя на крестинах, дебош произведу. Да музыканта энтого пригласи, уж очень он весёлый человек. Как хватит!.. Постой, старуха, что это ты под тальму прячешь? Не воруй, городового позову.
   Аносова(робко). Это мне… Саша свечку на всякий случай дала. Огарочек!
   Аносов. Э, нет. Отдай назад. У неё там целые паникадила горят, а она – огарочек! Э-э-эх! Не коснулся, видно, Господь ещё женщины, и сколько ты её ни корми, а она все в лес смотрит.
   Александра Павловна. Это я, папаша.
   Аносов. Ну, и ты хороша. Огарочек… То есть из-за какого-нибудь огарочка она тебе…

   Голоса смолкают. Александра Павловна возвращается.

   Александра Павловна(смеётся). Вот история! Так рассердился старик, что даже прощаться не захотел, – грозит, что ходить не станет.
   Анфиса. Я слышала.
   Александра Павловна. А у мамаши в левой руке целковый зажат, всю дорогу теперь дрожать будет, как бы не попасться. (Ласково.) Что с тобой, Анфисушка, мрачная ты какая?
   Анфиса. Так, голова немного болит.
   Александра Павловна. Ой, смотри, боюсь я этой головной боли. А не поташнивает тебя?
   Анфиса (весело). А отчего меня будет тошнить? Хотя, конечно, при мигрени…
   Александра Павловна. Я и говорю, что при мигрени. Вот странная вещь: когда я Верочкой беременна была, так просто не знала, куда деваться от тошноты, а вот теперь как-то незаметно прошло. Отчего бы это?
   Анфиса. Не знаю, право, я так давно беременна была, что уж все… перезабыла. Кажется, и меня тошнило.
   Александра Павловна(смеётся). Ну, конечно, откуда тебе и знать? Живёшь ты, как честная вдова… А вот выдам тебя замуж, тогда опять вспомнишь. (Серьёзно.) И вот что, сестра, не забудь своего обещания.
   Анфиса(тревожно). Какого?
   Александра Павловна. Такого. Неужели позабыла? Ах, нехорошо, нехорошо, сестра, так я на тебя полагалась, так я тебе верила всегда – ведь я тебя чуть ли не святой считала, ей-Богу!
   Анфиса. Да про что ты?
   Александра Павловна(смеётся). А в крёстные матери-то. Помнишь, ты сказала: как только второй ребёнок родится, обязательно тебя, Саша, в крёстные матери позову.
   Анфиса(смеётся). Разве обещала? Ну, тогда, правда, забыла совсем, ведь ты знаешь, как я далека от всего от этого.
   Александра Павловна. Всякий знает.
   Анфиса. Ты вот говоришь – замуж, а я как вспомню про это несчастное замужество своё, мне становится так грустно, так обидно… Слепая я тогда была. Вон пословица: кого Бог хочет погубить, того сперва лишит разума. А нас всех Он раньше лишил разума, – пусть выбирается, которая сумеет.
   Александра Павловна(громко). А офицера в Смоленске помнишь?
   Анфиса(испуганно). Тише! (Строго.) И ни не вспоминай мне этого, слышишь? Этого не было когда. Я ничего не помню, и ты забудь, и пусть никто не знает о моем позоре.
   Александра Павловна(с раскаянием). Ах, Ты, Господи, что же я наделала? Дело, думаю, прошлое, и потом же не чужому говорю, а своему…
   Анфиса. Ты рассказала?
   Александра Павловна. Да, Феде.
   Молчание.
   Александра Павловна. Ты бы, Анфиса, ментолу попробовала, а то можно в аптеку за карандашом послать. Мишка живо сбегает. (Подходит к окну, кричит.) Миша!
   Анфиса. Нет, не надо. У меня уже совсем прошла. Просто от жары. Такой душный день сегодня. (Пьёт воду, говорит насмешливо.) Ну, и что же сказал твой благоверный, удивился?
   Александра Павловна. Представь себе очень. Только засмеялся и говорит…
   Анфиса. Ну, хорошо, будет об этом, неинтересно. Какая жара!
   Александра Павловна. Да. Хоть бы ветер был. Да вот ещё, кстати, все забываю тебе сказать: у меня одна часть твоего туалета лежит, возьми, пожалуйста.
   Анфиса. Что? От стирки что-нибудь осталось?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное