Леонид Андреев.

Океан

(страница 2 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Ветер свистит, как разбойник, сзывающий других разбойников, и всю ночь заселяет тревожными призраками. Кажется, что море полно погибающих кораблей, людей, которые утопают, и отчаянно борются со смертью. Слышны голоса. Где-то тут близко кричат, бранятся, хохочут и поют, как сумасшедшие, разговаривают деловито и быстро – вот-вот увидишь искаженное ужасом или смехом незнакомое человеческое лицо или судорожно скрюченные пальцы. Но хорошо пахнет морем и это, вместе с холодом, приводит Хорре в себя.
   – Нони! – зовет он хрипло, но Хаггарт не слышит; и, подумав, зовет снова.
   – Капитан! Нони! Вставай!
   Но не отвечает Хаггарт, и матрос бормочет:
   – Нони пьян и спит. Ну, и пусть спит. Ух, какая холодная ночь, в ней нет тепла даже настолько, чтобы согреть нос. Мне холодно! Мне холодно и скучно, Нони, я не могу так пить, хотя я пьяница и это всем известно. Но одно дело пить, другое дело утопать в джине, это совсем другое дело, Нони: становишься утопленником, просто мертвецом. Мне стыдно за тебя, Нони. Вот я выпью сейчас и…
   Встает, шатаясь, находит непочатую бутылку и пьет.
   – Хороший ветер. Они называют это бурей – ты слышишь, Нони? Они называют это бурей. А как же они назовут бурю?
   Снова пьет.
   – Хороший ветер!
   Подходит к окну и, отстранив край паруса, смотрит.
   – Ни одного огня ни в море, ни в поселке: спрятались и спят, ждут, пока пройдет буря. Брр, холодно. А я бы их всех выгнал в море, это подло ходить в море только в тихую погоду. Это значит надувать море. Я морской разбойник, это правда, меня зовут Хорре и меня давно нужно повесить на рее, и это правда, но я никогда не позволю себе такой мерзости: надувать море. Зачем ты привел меня в эту дыру, Нони?
   Собирает хворост и бросает в камин.
   – Я тебя люблю, Нони. Вот я зажгу огонь, чтобы согреть твои ноги, я ведь был твоей нянькой, Нони – но ты с ума сошел, это правда. Я умный человек, но я ничего не понимаю в твоих поступках. Зачем ты бросил корабль? Тебя повесят, Нони, тебя повесят, и я буду болтаться рядом с тобою. Ты с ума сошел, это правда!
   Разжигает огонь, потом приготовляет еду и питье.
   – Ты что скажешь, когда проснешься? «Огонь». А я отвечу: «есть». Потом ты скажешь: «пить». А я отвечу: «есть». А потом ты опять напьешься и я напьюсь с тобою, и ты будешь городить чепуху – до каких же пор будет это продолжаться? Два месяца мы так живем, а может быть два года, двадцать лет – я утопаю в джине, я ничего не понимаю в твоих поступках, Нони.
   Пьет.
   – Или я сошел с ума от джина, или поблизости погибает корабль. Как они кричат!
   Смотрит в окно.
   – Нет, пусто. Это ветер скучает и играет сам с собою. Он много видел крушений и теперь сочиняет: сам кричит, сам бранится и плачет, и сам же хохочет, плут! Но если ты думаешь, что эти лохмотья, которыми я завесил окно, парус, а эта развалина трехмачтовый бриг – то ты дурак! Мы никуда не идем! Мы стоим на мертвом якоре, слышишь?
   Осторожно расталкивает спящего.
   – Вставай, Нони.
Мне скучно. Если пить, так вместе – мне скучно, Нони!
   Хаггарт просыпается, потягивается и говорит, еще не открывая глаза.
   – Огонь.
   – Есть.
   – Пить.
   – Есть! Хороший ветер, Нони. Я смотрел в окно и море плеснуло мне в глаза. Сейчас прилив и брызги летят до башни. Мне скучно, Нони, я хочу с тобой говорить. Не сердись!
   – Холодно.
   – Сейчас разгорится огонь. Я не понимаю твоих поступков. Ты не сердись, Нони, но я не понимаю твоих поступков! Я боюсь, что ты сошел с ума.
   – Ты уже пил?
   – Пил.
   – Дай сюда.
   Пьет прямо из горлышка, лежа и блуждая взорами по кривым, исщербленным стенам, теперь озаренным в каждом выступе и каждой трещине ярким огнем камина. Еще не совсем уверен, что проснулся, и что все это – не сон. При сильных порывах ветра пламя выбрасывает из камина, и тогда вся башня точно пляшет – тают и убегают в разверстую дверь последние тени.
   – Не сразу, Нони! Не сразу! – говорит матрос и осторожно отбирает бутылку.
   Хаггарт садится и обеими руками сжимает голову.
   – Болит. Что это за крик: разбился корабль?
   – Нет, Нони. Это ветер плутует.
   – Хорре!
   – Капитан.
   – Дай бутылку.
   Отпивает немного и ставит на стол. Потом ходит по комнате, расправляя плечи и грудь, и заглядывает в окно. Хорре смотрит через плечо и подсказывает:
   – Ни одного огня. Темно и пусто. Кому нужно было погибнуть, тот уже погиб, а осторожные трусы сидят на твердой земле.
   Хаггарт оборачивается и говорит, вытирая лицо.
   – Когда я бываю пьян, я слышу голоса и пение. С тобою не бывает этого, Хорре? Кто это поет сейчас?
   – Ветер поет, Нони, только ветер.
   – Нет, а еще? Как будто поет человек, женщина поет, а другие смеются и что-то кричат. И это только ветер?
   – Только ветер.
   – Зачем же он обманывает меня? – говорит Хаггарт надменно.
   – Ему скучно, Нони, как и мне, и он смеется над людьми. Разве ты слыхал когда-нибудь в открытом море, чтобы он так лгал и издевался? Там он говорит правду, а здесь – здесь он пугает береговых и издевается над ними. Он не любит трусов, ты знаешь.
   Хаггарт говорит угрюмо:
   – Я слышал недавно, как играл в церкви их органист. Он лжет.
   – Они все лжецы.
   – Нет! – кричит гневно Хаггарт. – Не все. И там есть говорящие правду. Я обрежу тебе уши, если ты будешь клеветать на честных людей! Слышишь?
   – Есть.
   Молчат и слушают дикую музыку моря. С ума сошел ветер, это видно. Взял в охапку множество инструментов, из которых люди извлекают свою музыку: арф, свирелей, драгоценнейших скрипок, тяжелых барабанов и медных труб – и с размаху вместе с волной разбил об острые камни. Разбил и захохотал: только так понимал он музыку – каждый раз в смерти инструмента, каждый раз в разрыве струн, звенящей меди. Так понимал он музыку, сумасшедший музыкант! Хаггарт глубоко вздыхает и с некоторым изумлением, как человек проснувшийся, оглядывается по сторонам.
   Коротко приказывает.
   – Дай трубку.
   – Есть.
   Оба закуривают.
   – Не сердись, Нони, – говорит матрос. – Ты стал такой сердитый, к тебе нельзя приступиться. Можно мне потолковать с тобой?
   – И там есть говорящие правду, – говорит Хаггарт, угрюмо выпуская клубы дыма.
   – Как тебе сказать, Нони? – отвечает матрос осторожно, но упрямо. – Нет там правдивых людей. Это с тех пор, как случился потоп: тогда все честные люди ушли в море, а на твердой земле остались одни трусы и лжецы.
   Хаггарт минуту молчит, потом вынимает трубку изо рта и весело смеется:
   – Это ты сам придумал?
   – Я так думаю, – скромно говорит Хорре.
   – Ловко! И стоило для этого учить тебя священной истории. Тебя поп учил?
   – Да. В каторжной тюрьме. Тогда я был невинен, как голубица. Это тоже из священной истории, Нони: там всегда так говорится.
   – Он был глуп! Тебя надо было не учить, а тогда же повесить, – говорит Хаггарт и добавляет угрюмо: – не говори глупостей, матрос. И подай мне бутылку.
   Пьют. Хорре топает ногой по каменному полу и спрашивает:
   – Тебе нравится эта неподвижная штука?
   – Я хотел бы, чтобы подо мною плясала палуба.
   – Нони! – кричит матрос восторженно. – Нони! вот я слышу настоящее слово! Уйдем же отсюда. Я не могу так существовать, я утопаю в джине, я ничего не понимаю в твоих поступках, Нони! Ты с ума сошел. Откройся мне, мальчик. Я был твоей нянькой, я с пальца кормил тебя, Нони, когда твой отец привез тебя на борт. Помню, как горел тогда город, а мы уходили в море, и я не знал, что с тобою делать: ты визжал как поросенок в камбузе. Я даже хотел бросить тебя за борт, так ты мне надоел тогда. Ах, Нони, это все так чувствительно, что я не могу вспоминать. Я должен выпить. Выпей и ты, мальчик, но только не сразу, не сразу!
   Пьют. Хаггарт тяжело и длительно шагает, как человек, запертый в темнице, но не желающий убежать.
   – Тоска! – говорит он, не глядя на Хорре.
   Тот с видом понимания утвердительно кивает головой.
   – Тоска, понимаю. С тех пор?..
   – С тех пор.
   – С тех пор, как мы утопили тех? Они очень кричали.
   Хаггарт. Я не слыхал их крика. Но вот это я слышал: в груди у меня оборвалось что-то, Хорре. Всегда тоска, везде тоска! Пить!
   Пьет.
   – Тот, который плакал – уж не боюсь ли я его, Хорре? Вот было бы хорошо! У него текли слезы и он плакал, как несчастный. Зачем он делал это? Может быть, он из такой страны, где никогда не слыхали о смерти, как ты думаешь, матросик?
   Хорре. Я его не помню, Нони. Ты так много говоришь о нем, а я не помню.
   Хаггарт. Он был глупец. Себе он испортил смерть, а мне испортил жизнь. Я его проклинаю, Хорре. Пусть он будет проклят. Но только это ничего не значит, Хорре – нет!
   Молчание.
   Хорре. Хороший джин на этом берегу. Оно наладится, Нони, пройдет полегоньку. Уж если ты проклял, так ему нет никакой задержки: пройдет в ад, как устрица.
   Хаггарт качает головою:
   – Нет, Хорре, нет! Тоска. Ах, матрос, зачем я остановился тут, где я слышу море? Уйти бы мне туда, в глубину земли, где совсем не знают моря, где никогда о нем не слыхали на тысячу миль, на пять тысяч миль!
   – Такой земли нет.
   – Есть, Хорре. Давай пить и смеяться, Хорре. Этот органист лжет. Спой ты мне, Хорре, ты поешь хорошо. В твоем хриплом голосе я слышу скрипение снастей, твой припев – как разорванный бурею парус. Пой, матросик.
   Хорре мрачно качает головой.
   – Нет, я не буду петь.
   – Тогда я заставлю тебя молиться, как тех!
   – И молиться ты меня не заставишь. Ты капитан, и ты можешь убить меня, и вот тебе твой пистолет. Он заряжен, Нони. А теперь я буду говорить правду. Капитан! От лица всего экипажа с вами говорит Хорре, боцман.
   Хаггарт говорит:
   – Оставь это представление, Хорре. Тут нет никакого экипажа. Мы двое. Выпей лучше.
   Пьет.
   – Но он тебя ждет, ты это знаешь. Капитан, вы намерены вернуться на корабль и снова принять командование?
   – Нет.
   – Капитан, вы не намерены ли пойти к тем береговым и жить с ними?
   – Нет.
   – Я не понимаю твоих поступков, Нони. Что же вы намерены делать, капитан?
   Хаггарт молча пьет.
   – Не сразу, Нони, не сразу. Вы намерены, капитан, торчать в этой дыре, пока придут полицейские собаки из города и потом нас повесят, даже не на рее, а просто на ихнем дурацком дереве?
   – Да. Ветер крепчает. Ты слышишь, Хорре, ветер крепчает?
   – А золото, которое мы зарыли тут? – показывает пальцем вниз.
   – Золото? Возьми его и иди с ним куда хочешь.
   Матрос говорит гневно:
   – Ты плохой человек, Нони. Ты только что ступил на землю и уже у тебя мысли предателя. Вот что делает земля!
   – Молчи, Хорре. Я слушаю. Это наши матросы поют, ты слышишь? Нет, это вино бьет мне в голову. Я скоро буду пьян. Дай бутылку.
   – Не пойдешь ли ты к попу? Он отпустит тебе грехи.
   – Молчать! – ревет Хаггарт и хватается за пистолет.
   Молчание. Буря крепнет. Хаггарт возбужденно шагает, натыкаясь на стены. Отрывисто бормочет что-то. Вдруг хватает парус и яростно срывает его, впуская соленый ветер. Плошка почти гаснет и пламя в камине мечется дико – как Хаггарт.
   – Зачем ты запер ветер? Теперь так, теперь хорошо – иди сюда.
   – Ты был грозою морей! – говорит матрос.
   – Да. Я был грозою морей.
   – Ты был грозою берегов! Твое славное имя гремело, как прибой, по всем побережьям, где живут только люди. Они видели тебя во сне. Когда они думали об океане, они думали о тебе. Когда они слышали бурю, они слышали тебя, Нони!
   – Я жег их города. Подо мною колышется палуба, Хорре. Подо мною колышется палуба!
   Радостно смеется, безумно.
   – Ты топил их корабли. Ты пустил на дно англичанина, который гнался за тобой.
   – У него на десять пушек было больше, чем у меня.
   – И ты зажег и потопил его. Помнишь, Нони, как смеялся тогда ветер? Ночь была черна как сегодня, а ты сделал из нее день, Нони. Нас качало огненное море.
   Хаггарт стоит бледный, с закрытыми глазами. И вдруг кричит повелительно:
   – Боцман!
   – Есть, – вскакивает Хорре.
   – Свисти всех наверх.
   – Есть.
   Резкий боцманской свисток острыми лучами пронизывает ночь. Все оживает и становится похоже на палубу корабля. Волны кричат человеческими голосами; и в полузабытьи, страстный и гневный, командует Хаггарт.
   – На ванты! – Взять лиселя. – Носовые готовься! – Цель в снасти, я не хочу топить его сразу. Направо руля, ложись на бейдевинд. Вторые готовься… А, огонь! А, ты уже горишь! На абордаж! Готовь крючья.
   И безумно мечется Хорре, выполняя безумные приказания.
   – Есть. Есть.
   – Смелее, дети. Не бойтесь слезть! Эй, кто плачет там? Не смей же плакат, когда умираешь, я на огне высушу твои подлые глаза. Огонь! Везде огонь, Хорре-матрос! Я умираю. Они влили мне в грудь расплавленную смолу. Ой, жжет!
   – Не плошай, Нони. Не плошай! Вспомни отца. Бей их в лоб, Нони!
   – Я не могу, Хорре. Силы оставили меня. Где моя сила?
   – Бей их в лоб, Нони. Бей их в лоб!
   – Возьми нож, Хорре, и вырежь мне сердце. Корабля нет, Хорре, – нет ничего. Вырежь мне сердце, товарищ, предателя выбрось из моей груди.
   – Я хочу еще играть, Нони. Бей их в лоб!
   – Корабля нет, Хорре, ничего нет, все обман. Я хочу пить.
   Берет бутылку и хохочет:
   – Смотри, матрос: тут заперты и ветер, и буря; и ты, и я. Все обман, Хорре!
   – Я хочу играть.
   – Тут заперта моя тоска. Смотри! В зеленом стакане, как вода, но это не вода. Будем пить, Хорре, там на донышке я вижу мой смех и твою песню. Корабля нет и нет ничего… Кто идет?
   Быстро схватывает оружие. Камин горит слабо, мечутся тени – но две из теней темнее других и идут. Хорре кричит:
   – Стой!
   Отвечает мужской голос, тяжелый и густой:
   – Тише! Оставь оружие. Я здешний аббат.
   – Стреляй, Нони, стреляй! За тобой пришли.
   – Я пришел помочь вам. Оставь же нож, глупец, а то я без ножа переломаю тебе все кости. Трус, испугался женщины и попа!
   Хаггарт кладет пистолет и говорит насмешливо:
   – Женщина и поп!
   – А разве есть что-нибудь еще страшнее?
   – Извините моего матроса, господин аббат, он пьян, а пьяный он очень неосторожен и может зарезать вас. Хорре, не верти ножом.
   – Он пришел за тобою, Нони.
   Аббат. Я пришел, чтобы предупредить вас: башня может упасть. Уходите отсюда!
   Хаггарт. Ты что прячешься, девушка? Я помню как тебя зовут: тебя зовут Мариетт.
   Мариетт. Я не прячусь, и я помню как вас зовут: вас зовут Хаггарт.
   – Это ты привела его сюда?
   – Я.
   Хорре. Я говорил тебе, Нони, что они все предатели.
   Хаггарт. Молчать.
   Мариетт. У вас очень холодно, я подброшу сучьев в камин. Можно мне сделать это?
   Хаггарт. Сделай.
   Аббат. Башня вот-вот упадет. Часть стены уже обрушилась, под вами пустота. Послушай.
   Стучит ногой по звонкому каменному полу.
   – Куда же она упадет?
   – В море, я думаю! Замок распадается на камни.
   Хаггарт смеется:
   – Слышишь, Хорре? Эта штука не так неподвижна, как тебе казалось: ходить она не умеет, но умеет падать. Сколько еще людей пришло с тобою, поп, и где ты их спрятал?
   Мариетт. Мы пришли только двое, отец и я.
   Аббат. А ты груб с попом, я этого не люблю!
   Хаггарт. А ты пришел незваный, я этого тоже не люблю!
   Аббат. Зачем ты привела меня сюда, Мариетт? Идем.
   Хаггарт говорит насмешливо:
   – А нас вы оставляете для гибели? Это не по-христиански, христианин.
   – Я хоть и поп, но плохой христианин и Господу Богу известно об этом, – гневно говорит аббат. – И спасать такого грубого негодяя у меня нет охоты. Идем же, Мариетт.
   Хорре. Капитан?
   Хаггарт. Молчи, Хорре. Ты вот как говоришь, аббат… так ты не лжец?
   – Пойдем со мною и увидишь.
   – Куда же я пойду с тобою?
   – Ко мне.
   – К тебе? Ты слыхал, Хорре – к попу. А ты знаешь, кого ты зовешь к себе?
   – Нет, не знаю. Но я вижу, что ты молод и силен, я вижу, что лицо твое хоть и мрачно, но красиво, и я думаю, что ты можешь быть работником не хуже, чем другие.
   – Работником? Хорре, ты слыхал, что сказал поп?
   Оба хохочут. Аббат говорит гневно:
   – Вы оба пьяны.
   Хаггарт. Да, немного! Но трезвый я смеялся бы еще больше.
   Мариетт. Не смейся, Хаггарт.
   Хаггарт гневно:
   – Я не люблю лживых поповских языков, Мариетт, смазанных сверху правдой, как приманка для мух. Уводи его и уходи сама, девушка: я забыл как тебя зовут!
   Садится и угрюмо смотрит перед собою. Брови сдвинуты и тяжко давит руку опущенная голова крутой и крепкий подбородок.
   – Он тебя не знает, отец! Скажи ему о себе. Ты так хорошо говоришь, если захочешь – он поверит, отец. Хаггарт!
   Молчит Хаггарт.
   – Нони! Капитан!
   Тоже молчание. Хорре шепчет таинственно:
   – У него тоска. Скажи попу, девица, у него тоска.
   Снова грохот обвала. Точно руками всплескивают волны, встречая упавший камень и смеются визгливо и плеско. Все, кроме Хаггарта, вздрагивают и смотрят в окно. Аббат густо откашливается.
   – Вот так и вышло дело – послушай-ка ты, голова, как вышло дело! Она говорит, что ты меня еще не знаешь. Я и говорю ему: это моя дочь! А он и говорить: как! ты поп, у тебя не может быть дочери.
   Мариетт. Это папа из Рима так сказал.
   Аббат. Да, папа. Как же не может, когда есть? Раз!
   – Раз! – поддерживает Хорре, глядя на Хаггарта.
   – Ты, рожа, молчи, это я не для тебя говорю. Думаешь, он опомнился – нет. Вдруг присылает опять: молись по-латыни. А они не понимают. Два! Ну, Христос с тобой – это он так сказал, папа – молись хоть по-китайски, только своих молитв не сочиняй, нельзя. А какие же? А те, которые ты учил. А я их забыл. Выучи опять! Это он говорит…
   Мариетт. Папа…
   Аббат. Да, папа. А я говорю: не хочу выученных молитв, там не мои слова. Тут мы и начали проклинаться: он меня, а я его, он меня, а я его. Распроклялись совсем. Только как я его проклинал? О, ты еще не знаешь, какой я хитрый! Он меня по-латыни, да и я его – по-латыни. А то скажет: не слышу!
   Хохочет, потом откашливается густо:
   – Поповское дело трудное, сынок. Это и она тебе скажет. Мариетт, скажи ему!
   – Хаггарт! Ты слышишь, Хаггарт. Это я говорю, Мариетт.
   Хаггарт поднимает голову и говорит почти бесстрастно:
   – Посмотри на мое лицо, поп. Но не смейся, я не люблю, когда надо мною смеются. Видишь ли, поп: у меня было хорошее лицо. Оно было холодно и дышало ветром, как туча. Как вода, оно было горько-соленым и крепким, и чистым полюбить меня могла бы и чайка. А теперь смотри! – какое плохое лицо.
   Мариетт. Нет.
   Аббат. Молчи, Мариетт.
   Хаггарт. Молчи, девушка! Оно отвратительно – или ты еще не видела мужского лица? Оно мягко и тепло, как стоячая лужа, оно пахнет тиною и землей, подернуто сном, как болото.
   Хорре. Это от джина, мальчик. Я так думаю, что это от джина, Нони! Он неумеренно пьет, девица.
   Хаггарт. Это очень страшно, что я скажу: однажды солнце зашло как всегда, и больше не встало. У вас это бывает на берегу? Если бывает, то вы должны знать, как это страшно.
   Мариетт. Бывает. Солнце заходит и больше не встает.
   Хаггарт (поднимаясь). Да, ты подумай, девушка: солнце больше не встало! Я ждал его всю ночь и смотрел не отрываясь; и настало утро и день – а солнце не взошло. Я испугался, девушка! Я испугался и кинулся его искать по миру; я исходил все моря и океаны, я дошел до самого предела земли, где ад пылает холодными огнями, прельщая взоры чудесной красотою и сердце превращая в лед!
   Хорре кивает головою горько:
   – Так, так, Нони! У него тоска, поп.
   – И много я видел черных ночей, а солнце – не всходило. Ветер ломал мои мачты, я ставил новые; падал ветер и вот этих я сажал за весла, как каторжников. В сутки мы подвигались на кабельтов…
   – И того меньше, Нони. Мы все с тобою сошли с ума, если уж говорить по истине!
   Хаггарт быстро подходит к аббату и говорит, глядя в упор:
   – Ты знаешь по-латыни, поп, а вот этого ты еще не знаешь: почему люди не смеются, умирая? Им было бы лучше тогда, это верно, поп, это я говорю правду! Ах, девушка! Я видел, как горел человек, привязанный к мачте – подумай, у него уже трещали волосы, а он пел и смеялся, как на свадьбе. Вот был человек! Я на коленях принял его силу, стал на колени и принял его силу… Джину, матрос!
   – Крепи паруса, Нони. Бей их в лоб.
   – Хочешь, он споет тебе песню, Мариетт. Спой, Хорре! Он поет хорошие песни.
   Аббат пристально вглядывается в лицо Хаггарта и говорит медленно:
   – Не ты ли, юноша, тот авантюрист, тот разбойник, знаменитый по всем морям и побережьям, который зовется…
   Грохот нового обвала заглушает его слова; но никто не слышит гула – все взоры обращены на Хаггарта, медленно отнимающего от рта допитую флягу.
   Хорре хрипит:
   – Тебя узнали, Нони. Берегись!
   – Не верти ножом, Хорре. Это был мой отец, аббат.
   Аббат, отступая:
   – Где же он?
   – Убит. Но я взял его имя. И это за мою голову назначена награда, которой можно воскресить Иуду. Слушай, Мариетт!
   Бросает несколько золотых и они со звоном раскатываются по каменному полу.
   – Это музыка, под которую пляшут предатели. Не так ли, Хорре, матросик?
   Одиноко смеется. Отступил от него аббат и сама Мариетт, не зная того, сделала шаг назад, но остановилась. Хорре грубо хохочет:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное