Леонид Андреев.

Екатерина Великая и ее семейство

(страница 2 из 22)

скачать книгу бесплатно

   Алексей. Анонимка?
   Георгий Дмитриевич. Да. Коньяку нет?
   Алексей. Я уже сказал тебе, что нет… Я бы не пошел.
   Георгий Дмитриевич. Ты думаешь, я придал значение этому… визиту? Нет, ни малейшего, и поверь мне, Алеша, мне было смешно. Вот, думаю, посмешу ее. И все улыбался, все улыбался! (Смеется.) Ведь, ведь как хочешь, Алеша, шесть лет! Правда, в последний год я видел ее мало: я занятой человек, я общественный деятель, у меня шея трещит от работы!.. и не могу же я следить за каждым ее шагом…
   Алексей. Конечно.
   Георгий Дмитриевич. У меня своего дела много! Знал, что все хорошо, и дети здоровы, и… ну, да что! И вечером, уже вечером, с явным намерением спрашиваю ее, улыбаюсь, – идиот! – и спрашиваю: отчего… отчего у тебя такие томные глаза, Катя? – Разве? – Все улыбаюсь: где ты была сегодня утром? И…
   Алексей. Ну?
   Георгий Дмитриевич. Солгала. Я ничего не стал говорить ей, но, Алеша, что со мной было в тот вечер! Ко мне приклеилась эта подлая улыбка, – ведь она была не без хитрости, Алеша! – и ничем не могу стереть ее! Лежу на диване и плачу, а сам у… у… улыбаюсь. (Отходит в угол, некоторое время стоит лицом к стене).
   Алексей. Горя!
   Георгий Дмитриевич(не оборачиваясь). Если бы… сегодня… ты не вырвал у меня револьвера… Молчи, молчи! Я сейчас.
   Алексей. Горя! Я позвоню Коромыслову, пусть приедет.
   Георгий Дмитриевич. Павлу? Позвони. Павлу позвони. Сегодня она тоже лгала в начале разговора… да и в конце тоже. Позвони Павлу, да еще… Нет, ничего, позвони и скажи, что очень нужно, необходимо.
   Алексей. Я быстро. Только дома ли он? Ну, ну, Горя, я сейчас.
   Уходит в кабинет. Георгий Дмитриевич один. Медленно бродит по комнате, лицо его выражает открытое горе. Входит Вера Игнатьевна.
   Вера Игнатьевна. Горюшка, пойди поцелуй детей. Катечка тебя зовет, плачет…
   Георгий Дмитриевич. А она?
   Вера Игнатьевна. Она уехала, Горюшка, она вперед поехала с Сашей. Дети с бонной поедут.
   Георгий Дмитриевич. Уехала?
   Вера Игнатьевна. Да, к Дементьевым. Пойди, Горюшка, детки тебя ждут.
   Георгий Дмитриевич. Нет, не хочу.
   Вера Игнатьевна. Катюшка плачет.
   Георгий Дмитриевич. Нет. Пусть едут.
   Вера Игнатьевна. Благослови их, Горюшка, нехорошо им будет.
   Георгий Дмитриевич, плача, становится на колени перед матерью и прячет голову у нее на коленях.
   Георгий Дмитриевич. Мама, мамочка, милая моя мамочка, как же я буду жить! Как же я буду жить, я убью себя, мамочка!
   Вера Игнатьевна(плачет и гладит его волосы). Сыночек ты мой, Горюшка, сыночек ты мой, не надо, голубчик, я с тобой, Горюшка…
   В дверях показывается Алексей, но мать предостерегающе машет ему рукой, и он скрывается.
   Георгий Дмитриевич.
Мне страшно, я убью себя, мамочка.
   Вера Игнатьевна. Зачем же, Горюшка, не надо, сыночек. Ты у меня милый, сыночек, тобою родина гордится, ты у меня славный, славный. Только бесчестные себя убивают, кто честь потерял, а ты ни в чем не виноват…
   Показывается в дверях бонна, но Вера Игнатьевна сердито машет ей рукой, и бонна скрывается.
   Ты у меня хороший, тебя все любят, за тебя Бог заступник: не дал тебе человека убить… Постой, Горюшка, надо деток проводить…
   Георгий Дмитриевич(встает). Поцелуйте их, мама, я не могу.
   Вера Игнатьевна. Ну ничего, другой раз поцелуешь. Они тепло одеты, доедут. (Зовет.) Алеша! Алеша!
   Фомин входит.
   Ох, Господи, это еще кто? Ах, это вы, молодой человек, а я думала, что вы уж ушли.
   Фомин. Я не знаю. Мне послышалось, но я могу…
   Вера Игнатьевна. Ничего, ничего, голубчик, какие теперь извинения. Алеша! Алеша!
   Алексей входит, говорит притворно-веселым голосом.
   Алексей. Сейчас приедет.
   Вера Игнатьевна(с порога). Кто приедет?
   Алексей. Павел Алексеич. Я ему звонил, он только что вернулся откуда-то. Удивительный человек, когда услыхал, что нужно не спать ночь, выразил крайнюю радость! Вот человек, Фомин, который ненавидит сон!
   Георгий Дмитриевич. Ты ему сказал?
   Алексей. Да, немного. Да ну, Фомин, приободритесь, какого черта! Папиросу хочешь, Горя?
   Георгий Дмитриевич молча берет папиросу.
   Фомин. В сущности, я могу не спать сколько угодно, одну ночь или две – мне все равно. Но вы понимаете, что мое положение… Мне просто неловко.
   Георгий Дмитриевич. Все ловко, коллега. Вы юрист?
   Фомин. Юрист.
   Георгий Дмитриевич. Все ловко, коллега. А знаешь, Алексей, вино-то крепкое: я, кажется, немного опьянел, голова кружится, и мальчики кровавые в глазах. Были при Годунове часы? Глупый вопрос, но ты не удивляйся: я смотрю на циферблат, и сегодня он совершенно особенный, живой и смотрит. Эх, нервы! У вас есть нервы, коллега?
   Фомин (улыбаясь). Как вам сказать? Пока еще не было случая себя испытать, но, думаю, что у меня нервы, как и у всех людей.
   Алексей. Он, Горя, спортсмен, как и я.
   Георгий Дмитриевич. Выжимаете?
   Алексей. Да. И фехтует, и бокс, и на лыжах ходит. Мы как раз сегодня обсуждали план одной прогулки на лыжах… Эх, Горюшка, присоединился бы ты к нам.
   Георгий Дмитриевич. Стар.
   Алексей. Глупости. Ты бы только раз воздухом розным дыхнул по-настоящему, так у тебя в мозгах такое просветление бы наступило – верно, Фомин?
   Георгий Дмитриевич. Стар. Пойди, Алеша, посмотри – уехали ли дети?
   Алексей. Сейчас, Горюшка.
   Уходит. Неловкое молчание.
   Георгий Дмитриевич. А стрелять вы также умеете?
   Фомин. Нет.
   Георгий Дмитриевич. Стрелять надо уметь. Неудачный выстрел – даже в себя, даже в друга или любовницу – оставляет чувство стыда.
   Фомин. Я этого не понимаю. Почему же чувство стыда? – не всегда хорошо убить человека. И, как я слыхал, многие самоубийцы, оставшиеся в живых, потом благодарили судьбу за то, что плохо стреляли.
   Георгий Дмитриевич. Да? И я этого не понимаю. Но стыд есть, есть, коллега, стыд, это факт.
   Фомин. А может быть, и совсем не надо стрелять?
   Георгий Дмитриевич. А зачем же тогда делают револьверы?
   Оба смеются.
   Фомин. Вы это в Думе скажите, Георгий Дмитриевич.
   Входит Алексей.
   Алексей. Я маму уложил, она едва на ногах держится. Обещал ей беречь и охранять тебя, Горя. Только ты уж постарайся оправдать доверие.
   Георгий Дмитриевич. Уехали?
   Алексей. Да.
   Георгий Дмитриевич. И в детской пусто?
   Алексей. Ну, а как же быть, конечно, пусто… Так вот, Фомин, на лыжах, значит, послезавтра…
   Георгий Дмитриевич. Пусто? Что это значит, Алексей: в детских пусто?
   Алексей. Ну, оставь, Горя.
   Георгий Дмитриевич. Что это значит, Алексей? Я хочу пойти посмотреть, что это значит.
   Алексей. Горя!
   Георгий Дмитриевич. Пусти, тебе говорю. Руки прочь! – как ты смеешь мешать. И что это вы, господа, воображаете, кто вам дал право здесь распоряжаться? Этот дом мой, слышишь? И детские пустые – мои, и вот это пустое (бьет себя в грудь) – мое. А, мама! Ты это откуда? Что это ты тащишь? Смотрите, она что-то тащит.
   Вера Игнатьевна несет постельные принадлежности.
   Вера Игнатьевна. Я и забыла, Горюшка, постель тебе в кабинете приготовить.
   Георгий Дмитриевич. В кабинете?
   Вера Игнатьевна. Ложусь, а тут вдруг вспомнила… а как же постель-то? Саша-то с Екатериной Ивановной поехала, одна, говорит, боится ехать… (Проходит в кабинет.)
   Алексей. Хочешь, я с тобою лягу, Горя?
   Георгий Дмитриевич. Нет, не хочу. А где дети? Вы, коллега, напрасно смотрите на меня такими безумными глазами, глазами испуганной газели, – я шучу: я прекрасно знаю, что дети уехали, и слышал звонок.
   В передней звонок.
   И меня только удивляет братец мой, Алексей Дмитрич, спортсмен: он никак не может понять, что это значит, когда в детских пусто. Он никак не может понять, что это значит, когда в спальне пусто, когда в доме пусто, когда в мире…
   Алексей (шепотом). Пойдите откройте, Фомин.
   Фомин уходит.
   Георгий Дмитриевич. Прошу не шептаться! Я тебе говорю, Алексей: ты, кажется, забыл, что ты мой брат.
   Алексей. Помню, Горя, помню.
   Георгий Дмитриевич. А если помнишь, Алексей… А если помнишь, то убей ты меня, Алеша, – ты не промахнешься, как я: три раза стрелял и разбил только тарелку (смеется). Понимаешь, как это остроумно, и ведь это же символ: только тарелку.
   Входит Коромыслов, и за ним Фомин.
   Коромыслов. Здравствуй, Георгий.
   Георгий Дмитриевич. Здравствуй, Павел. Приехал?
   Коромыслов. Приехал. Ты это что?
   Георгий Дмитриевич. Тарелки бил.
   Коромыслов. Тарелки бьешь, а коньяк у вас есть? Нету? Чего ж ты мне не сказал, Алексей, я б привез. А вино какое? – нет, это не годится. Что, брат, раскис? (Целует Георгия Дмитриевича в лоб.) Ого, а лоб-то у тебя горячий.
   Георгий Дмитриевич. Паша! Я… (Всхлипывает и целует руку у Коромыслова).
   Коромыслов. Так. Нехорошо тебе, Горя?
   Георгий Дмитриевич. Я хочу… Я хочу поцеловать человеческую руку. Ведь есть еще люди, Павел?
   Коромыслов. Есть, Горя, есть. Екатерина Ивановна уехала?
   Алексей. Да, уехала. И детей увезла.
   Георгий Дмитриевич. Он не пускает меня в детскую. Я хочу видеть пустую детскую…
   Коромыслов. Твой брат строгий, я его знаю. Ну, а я пущу тебя, куда хочешь, и даже сам с тобою пойду. Значит, в доме пусто и можно скандалить, сколько угодно – это хорошо. Я люблю, когда в доме пусто… Ах, это вы, Вера Игнатьевна. Здравствуйте! Как же это у вас коньяку нет, Вера Игнатьевна! Живете полным домом, а коньяку нет! (Отходит с нею, что-то тихо ей говоря.)
   Алексей. Тебе холодно, брат?
   Георгий Дмитриевич. Нет. Павел, куда ты ушел? Павел!
   Коромыслов. Я здесь. Вот что, милый друг: деньги у тебя есть? – у меня ничего.
   Георгий Дмитриевич. Это есть.
   Коромыслов. Ну и прекрасно. Значит, сейчас едем. И вы, коллеги, с нами.
   Алексей. Куда?
   Коромыслов. Туда, где светло, где пьяно и просторно. Разве сейчас можно оставаться в таком доме!
   Георгий Дмитриевич. Да, да, едем. Спасибо тебе, Павел (смеется). Неужели сейчас есть место, где светло и где люди – о, проклятый дом!
   Коромыслов. Есть такие места, Горя, и, к счастью, не одно.
   Алексей. Постойте, Павел Алексеич, а мама? Она останется одна?
   Коромыслов. А мама останется одна, такое ее дело, Алеша. Всем женщинам доказываю, что не нужно рожать, а они рожают, ну и сами виноваты. Идем, Горя.
   Вера Игнатьевна(издалека, всхлипнув). Верно, Павел Алексеич, виновата!
   Георгий Дмитриевич(упираясь). Я сперва хочу в детскую.
   Коромыслов. В детскую так в детскую. Господа, в детскую!
 //-- Занавес --// 


   Прошло полгода. Екатерина Ивановна с детьми приехала на лето в имение к матери в Орловской губернии. Стоят жаркие и погожие дни начала июня. Сцена изображает большую бревенчатую комнату с дорогой мебелью, картинами и цветами; стены и полы некрашеные. В трехстворчатую стеклянную дверь, теперь совершенно открытую, видна большая терраса с обеденным, крытым цветной скатертью столом. Также много цветов, видимо, из собственной оранжереи. За перилами террасы налево – гуща зелени: старых кленов и дубов, потемневших от годов берез; посредине и вправо, вплоть до одинокого старого дуба, – широкая просека с четкими золотыми далями. Время к вечеру. На террасе у стола сидит Ментиков, небольшого роста человек с мелкими чертами лица и тщательной прической, и кушает молоко с сухариками; цветным носовым платком смахивает крошки с щегольского, полосатой фланели костюма. Из сада по ступенькам всходит Татьяна Андреевна, мать, высокая женщина, строгого и решительного облика, и за нею младшая дочь, Лизочка, красивая и крепкая девушка-подросток со сросшимися бровями. Идет она с видом упорного, но несколько нарочитого и веселого каприза, шагает и останавливается вслед матери и тянет душу низким капризным голосом: «Мама! а мама! – я поеду». При появлении Татьяны Андреевны Ментиков встает.
   Татьяна Андреевна. Вы это что?
   Ментиков. Кушаю молоко, Татьяна Андреевна.
   Лиза. Мама, а мама! Я поеду.
   Татьяна Андреевна. Отстань. А разве вы не обедали сегодня?
   Ментиков. Благодарю вас, Татьяна Андреевна, я обедал. Но при городских условиях жизни мое здоровье расшаталось, и доктор велел…
   Татьяна Андреевна. А, расшаталось!.. Свежее ли хоть молоко-то вам дали?
   Ментиков. Вполне.
   Татьяна Андреевна. Что вполне? Ах, да отстань же ты, Лиза, ты мне, ей-Богу, надоела! Не дергай за платье.
   Лиза. Ментиков, хоть вы заступитесь за меня.
   Татьяна Андреевна. Да уж, нашли себе доченьки заступника, сам Бог послал! Отстань, тебе говорю. А вот вы бы, миленький, раз здоровье расшаталось, побольше бы гуляли да на воздухе работали бы, а не… А где Катя?
   Ментиков. Екатерина Ивановна, кажется, к себе в комнату пошли. Мы хотели в крокет играть, но так жарко…
   Татьяна Андреевна. Да уж вы и занятие найдете… крокет? Лучше бы…
   Через комнату быстро и легко проходит Екатерина Ивановна, высокая, красивая, очень гибкая блондинка. Движения ее всегда неожиданны и похожи на взлет или прерванный танец: минутами становится совсем неподвижной, подносит к подбородку сложенные вместе руки и смотрит изумленно и долго, приподняв сросшиеся, как у сестры, темные брови, – и в эти минуты молчит, разве только слегка качнет отрицательно головою.
   Екатерина Ивановна. Вот и я. Ты меня звала, мама? – мне в окно слышно.
   Лизасмешливо подмигивает сестре и, снова насупившись, тянет душу.
   Лиза. Мама, а мама!
   Татьяна Андреевна. Не звала, а просто спрашивала. Купаться сегодня ходила? Отстань, Лиза! Вот, Аркадий Просперович жалуется на свое городское здоровье, а я ему говорю…
   Ментиков. Мое здоровье очень мало интересует Екатерину Ивановну.
   Татьяна Андреевна(презрительно оглядев его). Я полагаю. Да скажи же ты ей, Катя, чтобы не приставала! – ходит с утра и зудит в ухо, как комар, – замучила.
   Лиза. Я в Петербург зимой поеду.
   Татьяна Андреевна. Ну и поезжай.
   Лиза. Ты нарочно говоришь, а как наступит зима, так скажешь: сиди тут, дохни, некуда тебе ехать.
   Татьяна Андреевна. Так до зимы-то сколько? Ну и забыла, конечно: от Любочки из Швейцарии письмо, пишет, что жара, и у Костеньки была уже дизентерия.
   Екатерина Ивановна. Да что ты, мама! Как же можно с детьми и в такую жару… бедный мальчик!
   Татьяна Андреевна. Да разве им с мужем втолкуешь! То ли дело у нас в Орловской губернии, звала ведь, так нет! Ты знаешь, Катечка, когда я сегодня встала? В шесть…
   Лиза. А я в семь.
   Татьяна Андреевна. В шесть! – и с тех пор на ногах и не присаживалась, и ни капельки не устала…
   Ментиков. Все по хозяйству?
   Татьяна Андреевна. Нет, с ключницей Кассой да с управляющим в крокет играла!
   Лизасмеется, целует мать сзади в шею под волосами и внезапно принимает вид глубокого разочарования в жизни.
   Лиза. Я пойду умирать. Катя, пойдем умирать!
   Екатерина Ивановна. Я уж умирала сегодня, как в крокет пошли играть.
   Лиза. Ментиков, пойдемте умирать!
   Ментиков (бодро). Я еще хочу жить!
   Татьяна Андреевна. Ему прически жалко!
   Лиза. А мне ничего не жалко. О чем жалеть, о чем грустить?..
   Медленно, с тем же видом: разочарования, проходит через комнату. Вслед за ней поднимается и Татьяна Андреевна.
   Татьяна Андреевна. Погоди, Лизочка, пойду уж и я с тобой умирать. Что ж одной-то девочке умирать!.. (Уходит.)
   Ментиков. Как жарко!
   Екатерина Ивановна. Пойдемте в комнаты, там прохладнее.
   Ментиков. Сыграйте что-нибудь, Екатерина Ивановна… Грига.
   Екатерина Ивановна. Сейчас?
   Ментиков. Мне хочется музыки.
   Екатерина Ивановна. Удивительно у вас все не вовремя, Аркадий Просперович.
   Ментиков. Да?
   Молчание.
   Я сегодня вечером уезжаю, Екатерина Ивановна.
   Екатерина Ивановна. Это еще что?
   Ментиков. Мое присутствие, видимо, не совсем приятно вашей матушке, да и вы сами…
   Екатерина Ивановна. Оставайтесь.
   Ментиков. Катя!
   Екатерина Ивановна. Опять? Помните, что я вам сказала, Аркадий Просперович, и сейчас опять повторяю: если вы еще раз осмелитесь назвать меня Катя или чем-нибудь напомнить…
   Ментиков. Но ты мне принадлежала, Катя, ты была моей!
   Екатерина Ивановна. Если вы… если вы… Я вас ударю сейчас!
   Ментиков. Простите, не буду больше. Не думайте, Екатерина Ивановна, что я боюсь вашего удара… вы уже ударили меня однажды…
   Екатерина Ивановна. Я рада, что вы это помните.
   Ментиков. Да, я помню. И поверьте, я не боюсь повторения, но моя любовь к вам бескорыстна, и только одного я хочу: день и ночь жертвовать собою для вашего счастья… Я останусь.
   Екатерина Ивановна. Зачем вы мне напомнили? – сегодня с утра мне было спокойно, и я надела белое платье.
   Ментиков. Белое платье – эмблема чистоты: вы невинная жертва, Екатерина Ивановна.
   Екатерина Ивановна. Зачем вы напомнили мне… О, какая тоска… Я была несчастна, я была безумна, когда я отдалась вам. Какой вы ничтожный, – разве же вы не понимаете, что я от презрения отдалась вам, от этой горькой обиды… Он отравил меня. Меня он смел заподозрить, что я ваша любовница… ну, так вот, так пусть это будет правдой, так пусть я ваша любовница, – вы довольны?
   Ментиков. Поверьте, Екатерина Ивановна, голосу моего сердца: я никогда не забуду тех счастливых мгновений, которые вы мне дали.
   Екатерина Ивановна. А теперь он пишет, он ежедневно пишет. Вчера было опять письмо. Что я ему отвечу?
   Ментиков. Надо быть гордой, Екатерина Ивановна: он вас оскорбил, вы невинная жертва.
   Екатерина Ивановна. Он хотел меня убить, это ужасно: он хотел меня убить. Я этого не могу понять и все спрашиваю себя, все спрашиваю себя: да неужели моя жизнь так вредна, или ненужна, или противна ему, что он хотел отнять ее – убить? Разве может быть так противна чья-нибудь жизнь? Ведь теперь я была бы мертвая… что это значит? И на днях ночью вдруг мне представилось, что я и есть мертвая, и это ощущение было так странно, что я не могу передать. Не страх, нет, а что-то… Куда вы, Аркадий Просперович? – сидите же…
   Ментиков. Я за пепельницей. Я вас слушаю.
   Екатерина Ивановна. Он теперь называет себя подлецом и… но, Боже мой, что мне от его слов… И что такое подлость? Это тоже подлость, что я вам отдалась тогда, или нет?
   Ментиков. Вы были оскорблены и оклеветаны…
   Екатерина Ивановна. Молчите. Богу известно, как я была несчастна тогда, как самый последний человек, – и это он отдал меня вам…
   Ментиков. Кто он? Бог?
   Екатерина Ивановна. Я не понимаю… Муж, конечно. Вдруг я почувствовала, что я должна сойтись с вами, и это было так ужасно – почему должна? Почему?.. Нет, подлость, подлость, подлость. Постойте, сидите неподвижно, я хочу вас рассмотреть.
   Ментиков. Мне неловко…
   Екатерина Ивановна. Сидите же… (Молча и долго рассматривает неподвижного Ментикова, качает головой с выражением отчаяния, быстро отходит в сторону, поднимает, как для полета, обнажившиеся руки с короткими рукавами. Руки бессильно падают. Быстрым поворотом припадает плечом к стене, стоит молча, с опущенной скорбной головой.)
   Ментиков. Вы его любите?
   Екатерина Ивановна качает головой в знак отрицания. Потом так же молча меняет знак на утвердительный.
   Я вас не понимаю, Екатерина Ивановна.
   Екатерина Ивановна. Не знаю.
   Ментиков. Но может быть?..
   Екатерина Ивановна. Может быть. И от Алеши опять письмо получила: какой он хороший человек!.. Он как моя совесть, и я ему… Нет, ничего я ему не скажу. Куда вы?
   Ментиков. Я волнуюсь. Я хочу походить.
   Екатерина Ивановна. Он пишет мне о матери, что она также теперь хочет моего возвращения. За что не любила меня эта женщина? – она добрая и любит всех, а ко мне относилась так дурно, всегда в чем-то подозревала… Ну, подумайте, разве я виновата, что я… красива, а Георгий всегда занят работой, и я всегда одна? Нет, нет, я не стану отвечать, я мертвая, я в гробу. На мне и белое платье оттого, что я в гробу. Вы не слушаете меня?
   Ментиков. Нет, я внимательно слушаю.
   Екатерина Ивановна. А отчего же вы вздыхаете?
   Ментиков молчит и ходит.
   Отчего вы вздыхаете?
   Ментиков (останавливаясь). Вы жестоки, Екатерина Ивановна… Пусть я ничтожество, как вы изволите говорить, пусть я маленький и скромный человек, но у меня большое сердце… и ведь я же люблю вас, Екатерина Ивановна…
   Екатерина Ивановна. Я вам сказала…
   Ментиков. Позвольте, позвольте – разве я требую взаимности? Но нужно же пожалеть человека, который кроме… кроме любви и преданности… и уважения… Вот уже несколько месяцев я состою вашим поверенным, и, конечно, я горжусь этим, но, Екатерина Ивановна… ведь я же люблю вас, и каково мне ежедневно слышать о вашей любви к другому… Я не сплю ночей, Екатерина Ивановна, мое сердце буквально разрывается и… хоть бы какой-нибудь знак вашего внимания… Стоит мне заговорить о моих чувствах, вы кричите на меня, как на собаку, грозите меня… выгнать… Меня… (Садится к столу и плачет, положив руки на колени.)
   Екатерина Ивановна. Аркадий Просперович… (Подходит ближе и смотрит.) Вы плачете? – Боже мой, какая гадость, он плачет. Перестаньте плакать! – вы слышите!
   Ментиков. Я слышу.
   Екатерина Ивановна. Перестаньте же!
   Ментиков. Я плачу… я плачу о нашем, о нашем бедном ребенке…
   Екатерина Ивановна. Мол… Молчите.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться ссылкой на выделенное