Леонид Андреев.

Царь голод

(страница 1 из 6)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Леонид Николаевич Андреев
|
|  Царь голод
 -------

   Посвящается А. М. А.


   Верхушка старинной соборной колокольни. Позади ее – ночное городское небо; внизу оно резко окрашено заревом городских уличных огней, вверху постепенно мутнеет, свинцовеет и переходит в черную, нависающую, тяжелую тьму. Там, где небо светло, на фоне его резко и отчетливо, как вырезанные из черного картона, вычерчиваются черные столбы, стропила, колокола и решетки церковной башни. Книзу башня переходит в черные, резкие и немного непонятные силуэты церковных кровель, каких-то труб, похожих на неподвижные человеческие фигуры, которые к чему-то прислушиваются, статуй, заглядывающих вниз. Только кое-где на этом черном кружеве видны отсветы низких городских огней: тускло поблескивают крутые бока колокола, желтеют округлые края колонн; на статуе ангела, бросающегося вниз с распростертыми руками, слабо озарены лицо, грудь и верхушки крыльев.
   На площадке колокольни находятся трое: Царь Голод, Смерть и старое Время-Звонарь.
   Смерть стоит совершенно неподвижно, лицом сюда, и черный силуэт ее рисуется так: маленькая, круглая головка на длинной шее, довольно широкие четырехугольные плечи; все линии прямы и сухи. Окутана Смерть сплошным черным полупрозрачным покрывалом, облегающим узко; сквозь ткань чувствуется и даже как будто видится скелет. Почти так же неподвижно и только изредка качает головой старое Время. И голова у него большая, с огромной, косматой старческой бородою и волосами; в профиль виден большой строгий нос и нависшие мохнатые брови.
   Царь Голод движется беспокойно и страстно, так что трудно составить представление о его фигуре. Заметно только, что он высок и гибок.
   Разговаривают Время-Звонарь, Царь Голод и Смерть.

   – Ты снова обманешь, Царь Голод. Уже столько раз ты обманывал твоих бедных детей и меня.
   – Поверь, старик.
   – Как я могу поверить обманщику?
   – Поверь еще раз. Только раз еще поверь мне, старик! Я никогда не лгал. Я обманывался сам. Несчастный царь на разрушенном троне, я обманывался сам. Ты знаешь ведь, как хитер, как лжив, как увертлив человек. И я губил моих бедных детей, их тощими трупами я кормил Смерть…
   (Показывает рукою на Смерть.)

   Все такая же неподвижная. Смерть перебивает его скрипучим, сухим и очень спокойным голосом: как будто заскрипели среди ночи старые, заржавленные, давно не открывавшиеся ворота.

   – Да, – но я еще не сыта.
   Время.
Ты никогда не бываешь сыта. Столько уже съела ты на моих глазах, и все такая же сухая и жадная.
   Царь Голод. Но теперь я дам ей более сытную пищу. Довольно наглодалась она костей, как дворовая собака на привязи, – пусть теперь потешится разгульно над здоровыми, толстыми, жирными, у которых кровь такая красная, и густая, и вкусная. Смерть, дай мне руку, ты поблагодаришь меня – в честь твою будет праздник!
   Смерть (не протягивая руки, говорит тем же скрипучим голосом). Да, – но я никогда не благодарю.
   Время. Ты лжешь, Царь Голод!
   Царь Голод. Посмотри на мое лицо – разве не страшно оно? Взгляни на мои глаза – ты увидишь в темноте, как горят они огнем кровавого бунта. Время настало, старик! Земля голодна. Она полна стонами. Она грезит бунтом. Ударь же в свой колокол, старик, раздери до ушей его медную глотку! Пусть не будет спящих!
   Время (колеблясь). Правда, когда наступает ночь и тишиною одевается время, оттуда – снизу – приходят слабые стоны… плач детей…
   Царь Голод (протягивает руку к городу). Это оттуда, из проклятого города.
   Время (качает головою). Нет, еще дальше. Вопли женщин, хрипение стариков, вой псов голодных…
   Царь Голод. Это оттуда-с полей, из глубины умирающих деревень!
   Время. Нет, еще дальше, еще дальше… Как будто стон всей земли слышу я, и это не дает мне спать. Я старик, я устал, мне нужно спать, а они не дают. Мне хочется умереть. Смерть, старая подруга, когда же ты возьмешь меня?

   Смерть молчит, и старое Время грустно никнет головою.

   Царь Голод. Ударь в колокол! Я также несчастен. Я также хотел бы умереть. Бедные дети мои, – хотел я создать царство сильных, а создал лишь царство убийц, тупоумных, лжецов. Я не царь, я жалкий приспешник, а моя корона, моя великая кровавая корона – игрушка их детей. Убей же их, Время, ударь в твой колокол! Ударь!
   Время. Ты уже говорил это когда-то. И обманул.
   Царь Голод. Тогда я сам сомневался.
   Время. А теперь?
   Царь Голод. Взгляни на моих детей! Спроси у Смерти, она никогда не лжет. Безропотные доселе, теперь они встречают ее бурей негодования, проклятиями, гневом!
   Смерть (говорит тем же сухим, спокойным голосом). Да – они спорят немного.
   Царь Голод. Дай твою руку. Смерть!

   Смерть не дает руки и молчит. Тишина. На башне в темноте медленно и печально звонят часы.

   Время (колеблясь). Я начинаю верить. Мне так хочется отдохнуть – умереть.
   Царь Голод. Тогда не будет времени! О милый колокол, ты принесешь нам покой и отдых! Дай нежно прикоснуться к тебе моей усталой головою. (Ласкает колокол, целует нежно его крутые бока. Потом молча делает вид, что звонит; и тихонько, глядя на него, сухим, отрывистым смешком хохочет Смерть.)
   Время. Ты смеешься, Смерть?
   Смерть. Да – немного.
   Время. Ты рада? Или ты смеешься над моей доверчивостью? Но есть правда в его словах, и колокол знает это. Ночью, когда все спит и только, изнемогая, стонет земля, по его бокам пробегают тихие шорохи, незаметные, слабые звоны. Словно тысячи незримых рук ощупывают, и ласкают, и спрашивают: сохранился ли голос у меди? Страшно ночью на колокольне, когда мерцает внизу город неугасающими огнями и стонет в кошмаре земли… Ты слышишь?

   Все прислушиваются. Царь Голод отшатнулся от колокола и слушает, напряженно выкинув руки. И тихо, звенящим шелестом вздыхает колокол и замолкает.

   Смерть. Да – звенит немного.
   Царь Голод. Ты слышишь! Земля требует бунта. Торопись, старик!
   Время. И так каждую ночь. Как трудно слышать это.
   Царь Голод. Скоро ты услышишь другие крики. В них будет гнев!
   Время. И боль.
   Царь Голод. Нет, гнев, гнев! Боли всегда, много у земли. Гнев, гнев, старик!

   Где-то внизу, в светлеющей глубине, трижды – протяжно – трубит хриплый рог. Начинаясь на низкой ноте, звук медленно замирает на высокой – чувствуется в нем тоскливый и страшный призыв. И еще раз, где-то вдали, повторяется протяжный и тоскливый зов.

   Смерть. Меня зовут. (Исчезает.)

   Некоторое время стоит молчание. Невидимые огни в городе несколько мутнеют, блекнут, и с одной стороны высоко начинает играть и колыхаться беззвучно красноватое зарево. По-видимому, где-то в городе начался пожар.

   Время. Ушла Смерть.
   Царь Голод. Ее позвали.
   Время. Нет, скажи, зачем она убила моего голубя? Здесь на крыше жил голубь, стучал лапками по железу и радовал меня, – а она его убила.

   Царь Голод смеется громко.

   Чему ты?
   Царь Голод. Так. Я очень люблю ее.
   Время. Вот ты смеешься, и я опять не верю тебе. Теперь ты один – скажи мне правду, Царь Голод. Ты великий предатель, ты лжец передо всеми, ты вовлекаешь людей в безумные поступки и потом смеешься над ними. Но сейчас?..
   Царь Голод (произносит торжественно и твердо). Клянусь.
   Время. Ты дашь голодным победу?
   Царь Голод. Клянусь.
   Время. И мне ты дашь покой?
   Царь Голод. Клянусь.
   Время (вздыхает). Я верю тебе. И я ударю в колокол, когда ты этого захочешь.
   Царь Голод. Это будет скоро. Я устал.
   Время. И я устал.

   Утомленно кладет большую, лохматую голову на каменную балюстраду.
   Растущее дерево окрашивает красным его седые волосы и длинную худую руку, лежащую на перилах.

   Царь Голод (так же утомленно садится у ног и кладет голову на его колени. И говорит). Опять у них горит что-то. Но я устал. Я не пойду туда сегодня. Я побуду с тобою. У тебя так тихо.
   Время. У меня страшно.
   Царь Голод. Там еще страшнее. Я был везде, и страшнее всего у человека. Спой мне твою песенку. Время, дай отдохнуть великому и несчастному царю.

   При блеске разгорающегося зарева Время поет тихим старческим голосом.
 //-- Песенка Времени --// 
   …Жил на башне голубь – голубь. Стучал лапками по железу – голубь, голубь. Пришла Смерть и взяла голубя. Все падает, все рушится, и все родится вновь. О безначальность, мать моя! О деточки мои – секундочки, минуточки, годочки – о бесконечность, дочь моя!..

   Уже полнеба охвачено заревом, и уже не колышется плавно, а мечется и прыгает оно. Но на башне спокойно и тихо; и печально, с покорностью вызванивают часы, отмечая незримо бегущее время.

   Опускается занавес.


   Первое, что с силой овладевает сторонним зрителем, – это многоголосый, сложный, но ритмичный шум от работы машин и тысяч приставленных к ним людей. Равномерные тяжелые вздохи паровиков, жужжание и свист вертящихся колес, шелест бесконечно бегущих ремней; глухие, редкие, сотрясающие землю удары больших механических молотов. На фоне этих мертвых, тяжелых, жестоко-неизменных звуков, как будто уже не зависящих от воли человека, – живой, меняющийся, но ритмичный стук многочисленных маленьких молотков.
   Различные по тону и силе звука, они то сливаются в общий, живой, говорливый поток, то разбегаются в одиночку, слабеют, становятся жалобны и тихи – как стая певчих птиц в лесу, разогнанных коршуном. В общем получается какая-то мелодия, напоминающая песенку Времени.
   При раскрытии занавеса глазам представляется, в черном и красном, внутренность завода. Красное, огненное – это багровые светы из горна, раскаленные полосы железа, по которым, извлекая искры, бьют молотами черные тени людей. Черное, бесформенное, похожее на сгустившийся мрак – это силуэты чудовищных машин, странных сооружений, имеющих грозную видимость ночного кошмара. Угрюмо-бесстрастные, они налегли грудью на людей и давят их своею колоссальною тяжестью. И столбы, подпирающие их, похожи на лапы чудовищных зверей, и их черные грозные массы – на тела животных, на исполинских птиц с распростертыми крыльями, на амфибий, на химер. Тяжесть, и покой, и мрак; и будто смотрят отовсюду широко открытые, недвижимые слепые глаза.
   И как маленькие черные тени копошатся внизу люди. Суетливости нет в их движениях, нет живой и порывистой свободы жеста. И говорят и движутся они размеренно и механично, в ритме молотов и работающих машин; и когда кто-нибудь вдруг выступает отдельно, то кажется, что это откололась частица черной машины, странного сооружения, похожего на неведомое чудовище.
   Звуки работающих молотов и машин то усиливаются, то затихают. И голоса людей вливаются в этот хор незаметно, звучат в унисон: то живые и звонкие, то глухие, отрывистые, тупые – почти мертвые.

   Жалобы работающих:
   – Мы голодны.
   – Мы голодны.
   – Мы голодны.

   Трижды отрывисто ударяет большой молот.

   – Мы задавлены машинами.
   – Мы задыхаемся под их тяжестью.
   – Железо давит.
   – Гнет чугун.
   – О, какая безумная тяжесть! Точно гора надо мною!
   – Надо мной вся земля.
   – О, какая безумная тяжесть!

   Удар молота.

   – Меня плющит железный молот. Он выдавливает кровь из моих жил – он ломает кости – он делает меня плоским, как кровельное железо.
   – Между валами протягивают мое тело, и оно становится узкое, как проволока. Где мое тело? Где моя кровь? Где моя душа?
   – Меня кружит колесо.
   – День и ночь визжит пила, разрезая сталь. День и ночь в моих ушах визжит пила, разрезая сталь. Все сны, что я вижу, все слова и песни, что я слышу, – это визг пилы, разрезающей сталь. Что такое земля? Это визг пилы. Что такое небо? Это визг пилы, разрезающей сталь. День и ночь.
   – День и ночь.
   – День и ночь.

   Удар молота. Трижды.

   – Мы задавлены машинами.
   Звонкий рыдающий голос. Мы сами части машин.
   – Я молот.
   – Я шелестящий ремень.
   – Я рычаг.
   Слабый голос. Я маленький винтик с головою, разрезанной надвое. Я ввинчен наглухо. И я молчу. Но я дрожу общей дрожью, и вечный гул стоит в моих ушах.
   – Я маленький кусочек угля. Меня бросают в печь, и я даю огонь и тепло. И вновь бросают, и вновь горю я неугасимым огнем.
   – Мы огонь. Мы раскаленные печи.
   – Нет. Мы пища для огня.
   – Мы машины.
   – Нет. Мы пища для машин.
   – Мне страшно.
   – Мне страшно.

   Удар молота. Голоса звучат испуганно и жалобно.

   – О, страшные машины!
   – О, могучие машины!
   – Будем молиться. Будем молиться машинам.
 //-- Гимн машине --// 
   Кто сильнее всех в мире? Кто страшнее всех в мире? Машина. Кто всех прекраснее, богаче и мудрее? Машина. Что такое земля? Машина. Что такое небо? Машина. Что такое человек? Машина. Машина.

   Трижды, мрачно соглашаясь, ударяет молот.

   Ты, стоящая над миром, – ты, владычица тел, помыслов и душ наших, – ты, славная, бессмертная, премудрая машина, – пощади нас! Не убивай нас – не калечь – не мучь так ужасно! Ты, безжалостнейшая из безжалостных, скованная из железа, дышащая огнем, – дай нам хоть немного свободы! Сквозь копоть твоих стекол, сквозь дым твоих труб мы не видим неба, мы не видим солнца!
   Пощади нас!

   На мгновение умолкают маленькие живые молотки, и трижды безжалостно и тупо ударяет в темноте большой молот. И уже слышны отдельные возмущенные голоса.

   – Она не слышит!
   – Она глухая, – дьявол!
   – Она лжет!
   – Издевается над нами!
   – Мы работаем для других!
   – Всё для других!
   – Мы льем пушки.
   – Мы куем звонкое железо.
   – Мы приготовляем порох.
   – Создаем заводы.
   – Города.
   – Всё для других.
   – Братья! Мы куем собственные цепи!

   Чистый, живой, резкий, негодующий стук маленьких живых молотков. И в такт ударам негодующие голоса.

   – Каждый удар – новое звено.
   – Каждый удар – новая заклепка.
   – Бей по железу.
   – Куй собственные цепи.
   – Братья, братья, мы куем собственные цепи.

   Глухой удар большого молота обрывает этот бурный и живой поток, и дальше он течет ровно и устало.

   – Кто освободит нас от власти машин?
   – Покажет небо? Покажет солнце?
   – Царь Голод!
   – Царь Голод!
   – Нет, он враг. Он загнал нас сюда.
   – Но он нас и выведет отсюда.
   – Он страшен. Он коварен и лжив. Он зол. Он убивает наших детей. У наших матерей нет молока. Их груди пусты.
   – Грозным призраком стоит он у наших жилищ.
   – От него некуда уйти. Он над всею землею.
   – Тюремщик!
   – Убийца!
   – Царь Голод! Царь Голод!

   Удар молота.

   – Нет, он друг. Он любит нас и плачет с нами.
   – Не браните его. Он сам несчастен. И он обещает нам свободу.
   – Это правда. Он дает нам силу.
   – Это правда. Чего не может сделать голодный?
   – Это правда.
   – Чья ярость сильнее?
   – Чье отчаяннее мужество? Чего может бояться голодный?
   – Ничего.
   – Ничего. Ничего!

   Несколько ударов молота.

   – Зовите его сюда!
   – Голод! Голод! Голод!
   – Иди сюда, к нам. Мы голодны. Мы голодны!
   – Молчите, безумцы!
   – Голод! Голод!
   – Он идет!
   – Царь Голод! Царь Голод!
   – Он пришел!
   – Царь Голод!

   На середину, в полосу багрового света, из горна быстро входит Царь Голод. Он высокого роста, худощавый и гибкий; лицо его, с огромными черными, страстными глазами, костляво и бледно; и волосы на точеном черепе острижены низко. До пояса он обнажен, и в красном свете отчетливо рисуется его сильный, жилистый торс. И весь он производит впечатление чего-то сжатого, узкого, стремящегося ввысь. В движениях своих Царь Голод порывист и смел; иногда, в минуты задумчивости и скорби, царственно-медлителен и величав. Когда же им овладевает гнев, или он зовет, или проклинает – он становится похож на быстро закручивающуюся спираль, острый конец свой выбрасывающую к небу. И тогда кажется, что в движении своем, как вихрь, поднимающий сухие листья, он подхватывает с земли все, что кругом, и одним коротким взмахом бросает его к небу.
   Голос его благороден и звучен; и глубочайшей нежности полны его обращения к несчастным детям.

   Царь Голод. Дети! Милые дети мои! Я услыхал ваши стоны и пришел. Бросьте работу! Подойдите ко мне. Бросьте работу.

   Останавливается выжидающе, озаренный красным светом раскаленной печи.
   И медленно собираются вокруг него работающие. Только трое из них вступают в полосу света и становятся видимы отчетливо, остальные же стоят грудою темных теней; и только кое-где случайный луч выхватывает из мрака голое могучее плечо, поднятый молот или суровый профиль.
   И те, которые видимы, таковы по своей внешности.
   Первый Рабочий – могучей фигурой своею и выражением крайней усталости походит на Геркулеса Фарнезского. Ширина обнаженных плеч, груды мускулов, собравшихся на руках и на груди, говорят о необыкновенной, чрезмерной силе, которая уже давит и отягощает обладателя ее. И на огромном туловище – небольшая, слабо развитая голова с низким лбом и тускло-покорными глазами; и в том, как наклонена она вперед, чувствуется какая-то тяжелая и мучительная бычачья тупость. Обе руки рабочего устало лежат на рукояти громадного молота.
   Второй Рабочий – молодой, но уже истощенный, уже больной, уже кашляющий. Он смел – и робок; горд – и скромен до красноты, до заиканья.
   Начнет говорить, увлекаясь, фантазируя, грезя, – и вдруг смутится, улыбнется виноватой улыбкой. На земле он держится легко, как будто где-то за спиною у него есть крылья; и, кашляя кровью, улыбается и смотрит в небо.
   Третий Рабочий – сухой, бесцветный, будто долго, всю жизнь, его мочили в кислотах, съедающих краски. Так же бесцветен и голос его; и когда он говорит, кажется, будто говорят миллионы бесцветных существ, почти теней.
   Звук маленьких живых молотков совершенно затихает.

   Царь Голод (говорит властным голосом). Слушайте, милые дети мои! Я обошел все царство труда, царство голода и нищеты, бесправия и гибели – все великое и несчастное царство мое. Кто видел Голод плачущим? А я плакал, дети мои, я плакал кровавыми слезами, глядя на несчастья ваших братьев. Горе, горе работающим!
   Рабочие (отвечают тихо). Горе!.. горе… горе работающим!
   Царь Голод. И я принес вам привет от ваших братьев. И я принес вам великий наказ от ваших братьев: готовьтесь к бунту!

   Молчание. Бухает молот.

   Готовьтесь к бунту! Уже веет незримо над головой кровавое знамя его, и сам в ночи, содрогаясь муками земли, стонет колокол всполоха. Я слышал его стон!

   Молчание.

   Первый рабочий (кладет тяжелую руку на плечо Царя Голода, несколько сгибая его, и говорит глухим, сильным голосом, словно идущим от какой-то подземной глубины). Я рабочий. Я стар, как земля. Я совершил все двенадцать подвигов, чистил конюшни, срубал головы гидре, точил землю и взрывал ее, строил города; и так изменил лицо земли, что теперь не узнал бы ее сам Творец. И я не знаю, зачем я делал это. Чью волю я творил? К какой цели я стремился? Моя голова тупа. Я устал смертельно. Меня гнетет моя сила. Объясни же мне, Царь! А иначе я возьму мой молот и расколю эту землю, как пустой орех. (Угрожающе поднимает молот.)
   Царь Голод. Погоди, мой сын! Береги свои силы для последнего великого бунта. Тогда ты узнаешь все.
   Рабочий (угрюмо и покорно). Я погожу.
   Второй Рабочий. (приближается к Царю Голоду и говорит возбужденно, показывая на первого). Он ничего не понимает, Царь. Он думает, что землю надо расколоть. Это такая неправда. Царь. Земля прекрасна, как божий сад. Ее нужно беречь и ласкать, как маленькую девочку. Многие из тех, что вон стоят в темноте, говорят, будто нет ни неба, ни солнца, будто на земле вечная ночь. Ты подумай: вечная ночь! (Кашляет.)
   Царь Голод. Отчего, кашляя кровью, ты улыбаешься и смотришь на небо?
   Рабочий. Оттого, что на моей крови вырастут цветы, и я уже вижу их. У одной богатой и красивой дамы я видел на груди алую розу – она и не знала, что это моя кровь.
   Царь Голод (насмешливо). Ты поэт, мой сын. Уж не пишешь ли ты стихов, по-ихнему?
   Рабочий. Царь, Царь, не смейся надо мною. В темноте я научился поклоняться огню. Умирая, я понял, как прекрасна жизнь. О, как прекрасна!
   Царь, – это будет большой сад, и там будут гулять, не трогая друг друга, и звери и люди. Не смейте обижать зверей! Не смейте обижать человека! Пусть гуляют, пусть целуются, пусть ласкают друг друга – пусть! (Добавляет печально.) Но где путь? Где путь, объясни, Царь Голод.
   Царь Голод (твердо и мрачно). Бунт.
   Рабочий (печально говорит). Через насилие к свободе? Через кровь к любви и поцелуям?
   Царь Голод. Другого пути нет.

   Молчание. Тяжелые вздохи.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное