Анатолий Санжаровский.

Жених и невеста

(страница 2 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Отец не убирал протянутую руку с космами, ломил своё:
   – Я ль беду нашу плёл? А? Вот теперь скажите по чести-совести…
   – Мда-а… Хорошо с берегу на гребцов смотреть, – мирно, как-то уступчиво, что ли, отвечал Крутских. – А тут сам в гребцах. И ума не дашь-то…
   В досаде отец запустил мои лохмы под лавку с водой.
   Крутских мягко, в снисхождении посмотрел на отца. Без старого, матёрого зла в голосе пожаловался:
   – Насмешку какую ить надоти ей исделать? А?… Ну, обязательно надоти? На всю жизнюку пятно… Ить теперича куда ни понеси меня ноги, всякий зубоскалина-шмаровоз бухне в спину, что каменюкой в воду, с полным издевательством: «Во пошёл, во!.. Эт вот этого чуть было козырь-девка не обвенчала с батюшкой!»
   – Ну-у, так и всякий… Умный смолчит, а дурак ну раз скажет, ну два, а на третий и дураку наскучит про одно и то же чесать язык. А там жизня под другого под кого фокус поядрёней подкатит и про нонешнее про наше выронят как есть всё из памяти.
   – Жди, так и выронят, – засомневался Крутских.
   – В обязательности выронят! В жизни, Виталь Сергеич, как на долгой ниве, не такое случалось. А одначе быльё брало.
   Отец посмотрел прасольщику в глаза, угодливо усмехнулся:
   – Ничего, Виталь Сергеич. Дальше земелюшки ещё никто не упадал… Вы плотно к сердцу не кладите нонешнюю египетскую казнь. Я подо что клин бью… А чего бы нам ещё разок да не попробовать с Марьянкой, с этой пресной шлеёй?… Может, всё у неё от случая?… Ну-у, муха там какая под хвост попала… Да мало ль с чего шашнадцатигодовая тёлка вскинется на дыбошки? Много ещё в девке блох… С бусырью… С сырцой… И куда только её черти загнали? – Отец оглядел комнату, послал взгляд в сад за окном. – Вот бы нараз найти её да всем втрёх и переговоры переговорить…
   Крутских защитительно, крестовкой, сложил руки на груди.
   – Никаковских разговоров-переговоров! Никаковских! Анафема ешь мои расходы! Я себе вот что говорю: «Ешь, Виталь Сергейч, солно, пей горько: помрëшь – не сгниëшь и будешь лежать, как анафема». А обжаниться, ежли прижмë ещё на ком, так вспомню нонешнюю срамотишшу и ни ногой к бабьему к молодому духу!
   Крутских обежал и ощупал полохливыми глазками стены, будто я могла сквозь них войти, и живой ногой вышел из хаты.


   Прямо страху в глаза и страх смигнёт.

   Подшагнул отец к окну и мрачным взором провожал Крутских.
   В стреху я видела, как прасольщик шёл-бежал прочь без оглядины.
   Крутских вовсе пропал с глаз. А отец всё стоял столбом, сцепил руки на груди.
   Может, так и простоял бы с вечность у окна, не зацепись краешком глаза за вожжи в плетне. Минуту какую с дивом смотрел на вожжи, будто звал из памяти что.
Шлёпнул себя по лбу ладонищей.
   – Тo-то, Михайло, девка коники выкидывает – вожжи у тебя шибко новёхоньки, раскидай тя в раны! А вот и вожжам настал работный час!
   Под тяжёлыми руками оконные створки пошли в стороны. Отец прыгнул в сад.
   – Ну теперь, невестушка, посчитаемся – твердил малым угарным голосом и наматывал вожжи на ведёрный кулак. – Пригладим в аккурат всё, что ты там глупо связала.
   Свирепое отчаяние повело к риге, от риги к амбару, от амбара хлеву, от хлева к курятнику.
   Распахнул он курий домину – бегом одурелыми гляделками по жердинам.
   С досады саданул кулачиной в кулачину. И на насесте нету Марьянки!
   – Мать! – во весь рот кричит мамушке. Мамушка возверталась из церкви, только вот притворила за собой калитку. – Мать! Там околь двора не видала где нашу шутоломиху?
   – Окромя сраму околь нас нонь никто не ходит…
   Сказала мамушка это, ойкнула и закрыла лицо руками. Пришатнулась к плетню.
   Сильный плач заколыхал тяжёлое тело.
   Не стерпела я, не удержала слезу… Реву, а сама кулаки в рот, чтоб голос мой не сказал отцу, где я.
   Из-под стрехи вижу: подбёг сам к мамушке, взялза плечи, ведёт к дому. У порожка подставил под неё стулку.
   – И чего, – говорит, – убиваться его так?
   – Ой, Миш, ну-у… – Мамушка залилась ещё горше того.
   Сверкнул отец шалыми глазищами.
   – Ну вой, вой! Я ль запрет кладу? Вой! Всё какой никакой наваришко. Баба плачет – меньше ссыт!
   Как-то разом мамушка срезала силы в голосе. Потишала.
   – Э-эх, – укорно качает головой. – Какой ты, Миш, был на язык бандит, так такой и закаржавел.
   Только тут мамушка разжала глаза от слёз – разглядела, что за штука бугрилась у отца на руке.
   – Это чего будет? – шлёт вопрос. А сама не без страха пальцем на вожжи кажет.
   – Свадебное подношение прынцессе твоей!
   – И-и! Чего, старый горшок, удумал. У нас в роду никто ребятёнков и пальцем не трагивал!
   – А я вот возьму и пальцем трону, и вожжой так нагладю глянец – запомнит до снега в волосьях! А то мы с ей, понимашь, панькались. А она, цаца, эвона каки шишки стругая!
   Вбежав в избу, отец вышвырнул на крыльцо подвенечную одёжку, к чему заступница моя мамушка не показала даже и любопытства.
   – Вишь, как маленька собачка лая. От большой слышит! Всё твоя школка!
   – Где моя, там и твоя.
   – Да-а… Шишки свои делить со мной на ровнях тебя не учи. Что матке, что дочке пальца в рот не занашивай. По локоток отхватят! С родителева хлеба такую дочунюшку спроста не скинешь долой.
   – Оно, Михайло, не грех какой год и обождать…
   – А чего манежить? Ну чего? Тя когда ссадили на мой кусок?
   – Так то меня.
   – Ну и она не медалька на шее. Не долго думала, да скоро спровадила какого…
   – Вот именно какого. Про него и слово путное не живёт, – уже твёрже как-то сказала мамушка. – А что при капиталах… Оно и через золото слезы льются!
   _– Ты-то что коготки выпускаешь? Видал, с кашей нас не съешь! А я так скажу… Муженёк хоть с кулачок всего, да за мужниной за головой всё затишок… Не спущу ей этот выбрык. Вожжи в ниточку исхожу!

   Я себе и сейчас не скажу, как это насмелилась я откинуть люк.
   Спустилась в сенцы. Подошла к открытому окну.
   – Ну видала ты эту лихостную небожительку? – опешил от нежданного моего появления отец и спрашивает мамушку: – Ну какую ты кару ей дашь? Га?
   – Отец… Да… Ну… – тише воды, невсклад, что твоя борозда бороздит, еле спихнула я с языка крайние слова. – Отец…
   Я не знала, как и говорить, но говорить надо было. Я повторила:
   – Отец…
   И прислушалась к своему голосу.
   Кажется, силы, решимости в голосе набавилось.
   – Отец, я сама себе… кару подобрала… Хотите – верните его… Я пойду… Только не бранитесь… Что ж вы стоите?
   – Она ещё указы будет мне указывать! – без давешней свирепости громыхнул отец, с чего я взяла, что со своим стыдным венчаньем подался он на попятный дворок и что одно пустое самолюбие велит ему вздорным шумом прикрывать отход. – Надо – беги да ворочай сама того увечного копеешника. А мне с им не вступать в закон!


   И крута гора, да забывчива,
   и лиха беда, да избывчива.

   Года ещё с четыре была я одна, как верста в поле.
   Правда, парни не на каждом ли углу распускали передо мной перья. Только давала я всякому скорый отлуп: никого мне и на дух не надо.
   Какой ни подойди – во всяком мерещился прасольщик и всё тут, хоть ты что…

   Времечко отмягчило душеньку мою.
   Подросли и мои деньки красные.
   Вот скажи кто загодя, что поведусь я с Валеркой Соколовым, – я б тому голову оторвала и в глаза бросила б…
   Полюбить можно стороннего кого, рядили у нас в Острянке меж собой девки, а кто ж любит соседа? Ну какой интерес? Всё ж про человека знаешь с той самой поры, как знаешь и себя…

   Валера был ровня мне годами.
   Росли мы друг у дружки на видах. И что в особенность, до последней поры я и голоса его толком не знала: Валера всегда молчал, как кол в плетне.
   Что ни вечер Валера засылал поверх плетня к нам на подворье голодные глаза свои. Ждал-выжидал меня.
   Отец был как-то в добром духе, завидел его и со словами ко мне:
   – Смотри, явление первое: те же и Валерьян с балалайкой, – и засмеялся, картинно тронул стрелку вислого уса. – Только каким вот будет явление второе?
   – Поживёте – увидите…
   – Эт что ж он ищет-то у нас?
   – Зашедшее солнушко.
   – А ты куда сбираешься?
   – Тож искать зашедшее солнце.
   – Ой, девка, смотри-и, как ба я вам все двадцать четыре света не показал в одном окне… Не бывало ещё такого, что и коза сыта, и сено цело. Сама знаешь, не люблю я в кулак шептать. Если что, мигом протру ему глаза. Я с этим молчуном жив не расстанусь!
   – Напугал коня овсом! Да мы с тобой и подавно не сбираемся расставаться.
   – Ты на что намёк кладëшь? Иль налаживаешься за него?
   – А какая станет ходить впросто так?
   – Ну-у, решай сама. Я теперя в твоем деле – сторона.
   – Не думай. Всё будет в лад. И комар носа не подденет.

   Вся-то я – птицы ком, лечу к Валере. А мамушка не в час и останови.
   – Где ж ты, девонька, со стыдом со своим разминулась?! Что ж ты так несëшься к милости к своей – на вожжах не удержишь!? Иль у тя голова клочьями набита, что так в открытую льнешь к нему, как шелкова ленточка к стене?
   – А в закрытую я не умею! Потом, потом, ма… И про стыд, и про ленточку!
   В спину, вдогон мне, шлёт мамушка вздох:
   – Побежала… и горюшка мало… Только и воску в свечке, что Валеpкa…

   Как пуля из ствола, вылетела я из калитки.
   Побрались за руки да и под потёмочками за дома, за огороды – в лесок в Остренький наш.
   А что темнёшеньки вечера в лесу…
   А что горячи поцелуи милого…
   А что злой хмель-яд лился с жарких губ…


   Либо петля надвое, либо шея прочь.

   Весна несла по реке блинчатый лёд, вела к нам из заморья птичьи тучи.
   У весны свои хлопоты, у нас свои.
   Да такие, что духом и не скажешь. Носила я уже под сердцем живой подарочек дней наших красных…

   Раз стирала я с мамушкой.
   Мамушка всё у корыта бьётся, а я никак в самую в стирку не войду. Нетушки моих сил и всё, ровно у меня руки отболели, как у ленивки.
   Подам то одно, то отнесу другое, то кину-развешу что…
   Развешиваю бельё в саду на верёвке, развешиваю и вижу на себе – а была я одета по-лёгкому – полохливые мамушкины глаза.
   Перестала я вешать, смотрю на неё.
   Мамушка и говорит исподтиха, с секретом таким в лице:
   – Марьян, а чё эт ты выставила пузо – хоть блох колоти?
   Дрогнула я вся, будто ток меня прошил. Но не потерялась вовсе, взяла на себя вид дурашливо-развесёлый, отвечаю в ответ:
   – Справная стала. Надо быть, с толстых харчей.
   – Ох, ломака, не вали на харчи… Всегда харчи были тебе не в корм коню… – Мамушка весь век навыверт кладёт эту прибаску. – Не шли мне грешных мыслей в голову… Ты убери его… чё ли… Подбери…
   – Куда ж я уберу? Отстегну, что ле?
   Мамушка поднесла руку к груди.
   – Болит мое… Ох, не наделали ль вы хлопот, что не сходится капот?
   Я и не дыхнула – не кинулась ёжиться.
   – Не сходится… – опускаю глаза.
   Мамушка так и села.
   Вижу, хватает воздух, как рыбина на берегу, а дохнуть нечем. Подбежала я, завалила на горку сухого, ещё не стиранного, белья и ну руками гнать к лицу воздух.
   Оклемалась… Качает головой.
   – Вот уж ох и вправде… Спасибочки скажешь… Разуважила… А как хотел батько отдать в место, покудова ветры не обдули да собаки не облаяли, так ты поперёк… А теперь-то как? А что изверг-молчушник твой? Из поганого ружья мало пристрелить! Мураш мохнорылый!
   – Муж…
   – Муж?! По такой лавочке – как в штанях какой, так и муж! – знаешь, скоко их, котов купоросных, бегает! Попомнишь ты эти лихостные игрища!.. Пойду-ка… Нехай напрядеть тебе на кривое веретено!
   В коротких словах мамушка говорила с отцом.
   Проявились они из дому помилуй как скоро.
   Я ждала, что отец ядром выскочит с какой-нибудь штуковиной наподобие вожжей, накрученных на руку, а он вышел ни с чем да какой-то весь из себя тихий, тень тенью, какой-то виноватый с лица.
   Стал на крыльце, сложил перед собой руки в замок, губы кусает.
   – Иль я у Бога телка съел? – в печали говорит, а у самого пот по лицу. – За что ж судьба так?… Вот вам, Михайло Андрев, явленье второе, – смотрит искоса мне на живот. – Вишь, какие у молчуна богатыя речи! У нас в роду и старикам такое не в память…
   Стою я навытяжку, как ружьё. Стою ни жива ни мертва.
   – Отец… честное слово… мы… не хотели…
   – Знамо… Ну да кто же спорит? И разве я что против говорю? Эха-а… Ангельски каемся, да не ангельски согрешаем… Что самого-то сукиного кота не видать? Иль в мышиной где отсиживается норке?
   Набычилась я, что твоя середа на пятницу.
   – Зачем же, – говорю, – в норке… С Верхнего Лога солому возит.
   – Что он-то поёт? А старики?
   – И сам, и отец-мать в одну руку играют… Не противься я – давнушко б сосватали.
   – А ты-то что проть шерсти? Нелюбый?
   – Вот ещё…
   – Тогда что ж?
   – Да робела все… не знала…
   Отец перебил меня:
   – Чего девка не разумее, то её и красивит! Вот что… Не рука тебе тянуть… Говори с им, говори, что хошь… Куда б там дело ни бежало, абы мне ехало к венцу. В первое же вот воскресенье велю сослать под венец. Вашему греху один венец судья!
   – Вообще-то… Нам венчаться нельзя…
   – Это почему ещё, а раскидай тя в раны?!
   – И я и Валера… в комсомол записанные… Активные…
   – Что активные – вижу, не слепой. А дальше что?
   – Какой же мы пример дадим?
   – Не спорю. На беду, пример ваш ни кансамолу, ни дьяволу не гожается… – Подумал вслух: – Это что ж за песня? Как кансамолий, так уж по-людски и обзакониться не смей?
   – Отчего же… А вон загс на что, по-вашему?
   – Да ты смотри мне! А то я так возьму тебя за тот проклятущой загс, что голова вспухнет! Ишь, какая хитрая – тихомолком рвёт мешки! Да покуда таскают меня ноги, не узнаешь, с какого боку отворяются двери у того антихристова загса!

   Заплакала я да и пошла к Валере домой, пошла да так и осталась там…
   Отвели нам комнатёшку, стали мы жить без расписки, без родителева благословения, без свадьбы…


   Отвага мёд пьёт.

   В скорых месяцах нашёлся у нас мальчик.
   Выписали меня.
   Не успела я занести ногу за больничный порожек – вот он вот и Валера в белой сатиновой рубахе, кою разве что и заставишь его надеть в немалый годовой праздник.
   Увидал меня – невозможно сконфузился, не знает, куда и глаза подеть.
   Конфуз конфузом, а подбёг, в неловкости взял ядрёного сынишку на руки и в большом торжестве понёс – как чурбачок.
   Несёт – боится дохнуть, под ноги и редкого взора не пустит. Мне и боязно, и смех донимает.
   – Валер, – говорю, – а дай покажу, как надо.
   – Как могу, так и несу. А к бабскому сословию мы, мужики, на поклон не пойдëм, – и жмётся бритой, не в первый ли раз в жизни надушенной щекой к маленькому.
   Маленький играет себе глазками, а мы лыбимся, будто тебе какие малахольные, незнамо где подгулялые.

   Вот на Рассветной завиднелся плетень, бок отцова подворья. Валера клонит голову к конверту.
   – Дрýжа, это, знаете-понимаете, хорошо, что ты смеешься, но пора и за дело… Распишитесь в получении первого боевого задания. Поздоровкайся с дедуней… Так ты поздоровкаешься? А?
   Я заглядываю в конверт.
   Маленький знай помалкивает себе.
   – Сыну, ты мне всю панихиду ломаешь, – не без сердца уже говорит в таких словах Валера и косится на ближнее окно моих стариков. – Понимаешь, многострадальный дедуся на боевом наблюдательном пункте, – отец и в самом деле выглядывал из-за занавески. – Так спеши ж, ядрышко моё чистое, поздоровкаться. Заплачь! Запой!
   Но маленький наш не спешил. Всё молчал, играл себе глазками, словно помимо этого ничегошеньки-то другого и не мог.
   Валера сглотнул, стал втихую дуть маленькому в лицо.
   Маленький насуровился, круто повёл плечишком и заплакал. Звончатый, бунтовской голос вспорол тишину.
   Почитай в тот же миг на крыльце проявился отец. Босой, в рубахе поверх штанов, сунулся бегом к калитке.
   – А доченька!.. А сыночек!.. А внучок!..
   Выбросил в мольбе руки вперёд, Валера и подай пузырика.
   – У всякого, – говорит-рокочет отец, в большой радости вскинул наше зернятко перед собой, – свой сын по локоть в серебре! Во лбу ясный месяц! В затылке часты звёзды! – Он скоком обкрутился, держа на вытянутых ручищах мальчика и показывая его на все стороны. – Добрый сын – всему свету завидище!
   «Эко взыграла душа у старого…» – с грустью подумала я.
   – А дражните, дражните-то как? – шлёт в улыбке вопрос. – Ну что – в нос те колечко! – плечьми дёргаете? Назвали, назвали как, спрашиваю.
   Мы с Валерой переглянулись.
   Я всегда поважала отца; и когда почувствовала, что наладилась тяжелеть, я сказала Валере, как там ни крутани потом жизнёнка, а будь у меня первенькой хлопчик, в обязательности назовем по отцу. Mихаилом.
   Валера положил мне согласие.
   Сейчас я спрашивала Валеру глазами, помнит ли он про наш уговор.
   Сперва Валера вроде того и не понимал моего долгого безотрывного взгляда. После с корильным смешком шлёпнул себя в слабости, не больней, как муха крылом, по лбу подушками пальцев, ответил родителю:
   – Мишаней… Мишаткой назвали…
   – Шутки шутите!
   Отец пустился гонять удивленно-сердитые глаза с меня на Валеру, с Валеры опять на меня.
   – А на что нам шутить? – Валера это. – Мы всё ладим вроде серьёзно.
   – Оно-то и хорошо, что серьёзно, только на кой дитю моё подлючкино имя пришпиливать? Это ж сказать… Только из-за меня… За месяц друг дружке слова живого не послали… В сам деле… Совстренемся где на улице – рраз друг к дружке горшками. Мол, не знакомы и не ж-жалам! Ну а на что было заваривать такую тесноту-свару? А скоко слёз лито?… – и повинно косится на меня.
   – Слёзы, па, – говорю я, – у русачек без переводу. Такое добро… На потоп хватит. Были вчера, сыщутся и назавтре, ежель как прищучит…
   – Да что его вспоминать? – встрял Валера. – В житейском котле все перетолчётся…
   – А куда ж денется? Перетолкëтся… – соглашается отец. Он строит козу мальчику, спрашивает с весёлостью в голосе: – А на какую фамильность героя припишете этого?
   Расплох любого губит.
   Мы как-то ещё и не думали вовсе об этом.
   – Ну что друг на дружку уставились молчаком? – наседает без злости. – По бумажкам вы всё чужие?
   – Вы ж против, – сказала я.
   Видали, я против и – ша, земля стала! А ты б положила делу свой ум. Не побежала ж перед своим потаённым подвигом за советом ко мне – не померла. Откинула б мой запрет – не помер бы и я. Не всяко, дочка, пустое стариково слово ладь в строку. Оно, вишь ли, всякий старец о-оченно горазд в свой ставец… Дед спуста брыкается, а тут… Вот что, соколятки… Не нравится вам наша церква, ну и Господь с ей. Поняйте в свою церкву – в загс. Абы и у вас, и у Мишатки был полный в бумажках глянец. Бумажка что? Дунь – нету! А в свою времю силу какую ещё явит!.. Да ну что я, старый пёс, забрехался у калитки? Явите божескую милость, пожалуйте в хату на чашку чаю. Вас там мать что ждёт. Как Бога!


   Чей день завтра, а наш ноне.

   Загорелись мы с Валерой исполнить отцову волю в тот же день, как вернулась я из родилки, да сам отец и сбей всю нам охоту.
   – Марьянка, – говорит, – ты хоть матка сама уже, а осталась, как и была, шебутной. Ну куда его сейчас? Ни в какую в Америку тот загс от вас не удрапает. А ты первое дело – приди в себя. Небось ослабла вся, того и гляди, в подворотне ветром в лужу сдует.
   – Ну-у… Тоже наскажете…
   – И скажу, раскидай тя в раны! Мысленное ль дело… Ты, девонька, не веточку сломила – соколёнка принесла! А после родов, знаешь, ещё сколь дней баба в гробу стоит – так плоха?
   – Это я плоха?
   – Мне лучше знать.
   – Ну, разве что так…
   Не поймал отец подковырки моей, на своей стоит кочке.
   – Отдохни с недельку-две. А там и ступайте с Богом.

   Прошла неделя, отошли две, месяц ушёл – никуда мы ни с Богом, ни без Бога так и не выбрались. Некогда всё за домашней колготнёй, некогда за певуном нашим.
   Я сижу с маленьким, а мамушка припоглядывает за мной. Боится, а ну вдруг что не то да не так почну делать, всё наказывает:
   – Ребятёнок растёт в день на одну мачинку, [1 - Маковое зёрнышко.] в год на ладонь. А всяк раз, как мать ударит его по голове, он на мачинку сседается. Оттого упрямые росточком бедны.
   – Хорошая мать и бия не бьёт… Не бойсе, я не бью, у меня не ссядется до веника.
   – Помни… У младенцев до году ногтей и волос не стригут.
   – Ну-у, ма-а, отвяжись, грошик дам… Не зуди.
   – Я не пчела, чтоб зудеть. Я дело говорю. Видали, она и рыбы жареной не кушает – не слушается матери…
   Перебрёхи с мамушкой потешали меня.
   И посейчас не пойму, а чего это с маленьким на руках я и разу взаправде не осерчала, хоть мамушка ox и допекала усердием своим.
   Теперь вот вспомни – какая-то такая неясность берёт, а тогда радость брала. Или гипноз какой в маленьком в моём?
   Почитай день-ночь на ногах за ним, а света, света что в душе!
   Подойду к качке… не нагляжусь… Лежень лежит, а растет… Растёт, как из воды идёт…
   Смотрю, глазки сжимает.
   – А кто спатеньки хочет? Мишенька… А кто баюшку слушать хочет? Мишенька…
   Качаешь качку и запоешь…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное