Анатолий Санжаровский.

Жена напрокат

(страница 3 из 15)

скачать книгу бесплатно

   Слава Богу, поцелуй кончился. Они смеются.
   Плакал мой покой.
   Пока гостил космонавт, Валя была на всех с ним встречах. Правда, среди встречающих.
   «Чтобы полюбила по-прежнему, надо стать тем, от кого она сейчас без ума», – философски заключил я и приплёлся в аэроклуб.
   От меня открестились. Слабак!
   Вале, между прочим, торжественно объявил – записался в космический кружок!
   Валя несказанно обрадовалась.
   На её весах любви я, кажется, дал щелчка небесному отпрыску.
   Чтобы укрепиться в этом, я уходил из дому в часы, которые хотел проводить в космокружке, тоскливо отсиживался за аэроклубом в тихом бесопарке Гагарина. И грустно размышлял о времени, о Вале, о себе, опасаясь встреч со знакомыми.
   Космонавт улетел.
   Я купил гантели.
   На Валиных глазах поднял на вытянутые руки два пуда.
   Валя застыла в восхищении.
   Я напрягся, зашатался.
   Валя воскликнула:
   – Милый! Я вижу, как тернист путь в космонавты! Но ты настойчив, ты им будешь! Правда?
   Я отрешённо пролепетал:
   – Наверное…
   Мы поженились.
   О тёще (какое грубое слово!) задумал поэму в трёх частях: детство, отрочество, юность.
   В меня сатирик может разрядить фельетон.
   Всё так же пять раз в неделю я скрываюсь в глуши гагаринского парка и нервно грызу кончик уже сотого карандаша. Творю.
   В самозаточении вчера закончил пролог.
   Героиня глубоко лиричной поэмы наверняка спасёт меня в час грядущего разоблачения.
   Я не вешаю носа.

   1963


   Они вошли и в автобусе МВН 21–20 стало как-то видней.
   Юноша – сама свежесть, сама молодость – провёл под локоток к сидению свою спутницу. Тихую, светлую.
   Сосед, дремучий дедуган, деликатно зевавший, просиял, как несмышлёныш. Локтем пнул меня в бок.
   – Смотри! С нами едет Весна! Писаная красавица! Жемчужинка!
   Академический бородач восторженно выхватывал из тайников древнего сердца самые яркие эпитеты и безотчётно стрелял ими в прелестницу.
   Молодые не слышали его.
   Они сидели молча, смотрели друг на друга и улыбались.
   Девушка вмельк обернулась.
   Ой и глаза!
   Столько тепла, что в них может наверняка сгореть весь белый свет. Может и отогреться. И ясные синие угольки дарили молодое тепло вихрастому принцу.
   К ним глыбисто придвинулась кондукторша.
   – Три, – подал монету юноша.
   Кондукторша пошатала плечами.
   – Вас же двое?
   – Трое.
   – ?!
   Юноша привстал.
Наклонился к самому лопушку уха кондукторши и торжественно доложил:
   – Трое нас. Она (взгляд на девушку), я и наша любовь. Наша любовь уже взрослая. И зайцем не хочет ездить.
   Пассажиры засияли.
   Я – тоже.

   А. Я. Безбилетный. 20 января 1963


   Женщины – лучшая половина человеческих бед.
 Г. Малкин

   Да кто ж его знал, люди добрые, что свахе взаправде и первая чарка, и первая палка, и вестка в суд?
   Намудрёхала я на свою головушку.
   Как моргать перед судом праведным, народным?
   Я вам как на суду божьем выкладу своё горе. Всё легче…
   Муж у меня, две девочки. Такие хорошули! И муженёк пригожий. Без хвастовства.
   Живём как люди.
   Всё б ладно, да во мне, в ходячем пережитке, бес свахи засел. Так и подмывает то помирить кого, то познакомить да навсегда свести.
   Три пары сроднила. Живут!
   А на четвёртой повестку притаранили в суд!
   Ну…
   Как-то распотрошили Малаховский райсобес и тамошнего инспектора Тонюню Амплееву перекинули к нам. На укрепление.
   Учёная, не замужем.
   – Надоело, – жалуется, – молодиться.
   Я будто ждала:
   «Бегает у меня на примете один бесхозный партизаник. Может, глянешь?»
   «А чего? Давай!»
   Восьмого Марта обоих привела на вечер в дом культуры.
   Со стороны показала её ему. Мой Матушкин (интересная фамилия, когда читаешь с хвоста) аж затрясся:
   – Хор-роша до поросячьего визга!
   Показала потом его ей. На вздохе доложила она:
   – По нашей бедности беру на баланс.
   В перерыв ненароком столкнула.
   После вечера проводили они меня до калитки, простились честь по чести со мной, и пошли ворковать мои голубята.
   Тоня – нерослая, хрупкая. Но пальца в рот не занашивай.
   А Иван такой смирнуша… На курицу не посмеет косо глянуть. С лица судьбой не объегорен, да хватки нет в делах сердечных. Живёт напротив, всё канючил: подзнакомь да подзнакомь с кем-нибудь. За тридцать, а девушки нет.
   Ну…
   Сжалилась я да и возьмись в год кролика женить старого холостяка.
   Редка девушка ни на кого не держит сердечных видов.
   Заговорила с Тоней.
   – Что вы! – вздохнула. – Никого! Одного служивого семь лет заочно обожала. Товарка адресок удружила. Ка-ак он писал! А потом заглох, как танк. Я его письмами чай вскипятила. И всё.
   Раз она обронила – есть на прицеле в Малаховке какой-то Сергей. Очень юный, очень красивый и совсем ей не пара.
   Я не придала значения этому компоту.
   А этот Сергуня и смажь все мои хлопоты!
   Ладно. Про Сергуху потом…
   Ходят мои молодые, ходят…
   Ей жужжу про него – ангел, золотой и всё остальное такое. Ему про неё – то же.
   Вижу, Иван без её согласности не дыхнёт. А ей хоть бы хны.
   Знай она ноет:
   – Тоска-а с ним. Придёт вечером… Я читаю. Сядет напротив, вымолчит часа два и уплёлся. Ни в кино, ни на танцы-скаканцы. Мученье без взаимности, а не любовь!
   – Ничего. Распишетесь – слюбитесь!
   Перед Маем Тоня увеялась в Малаховку в командировку на полтора месяца.
   Заявилась до срока и пылает вся нервною любовью:
   – Сваха! Поговори с ним. Сегодня или никогда!
   Я Ивана в обточку.
   А он, сердечный, остолбенел:
   – Тако вразушки?!.. Как кирпичиком из-за угла… Сегодня и нельзя – воскресенье. Загсок на отдыхе.
   Расписались они в понедельник утром.
   Как я была счастлива! Наверное, больше молодых.
   Их поздравляли все.
   Заведующая райсобесом дала Тоне трехдневный отпуск.
   Но Тоня сказала – снова поедет в Малаховку довершать командировку.
   Её уговаривали, да она была неумолима.
   – Мамочка! – звонила в Малаховку. – Радуйся или плачь. Я вышла замуж!
   – Ты ж ещё вчера не заикалась!
   – Вчера было вчера. А сегодня я, мама, законная жона! Встречай!
   Все зажужжали: нехорошо в первый час замужества покидать законного супруга!
   Тоня махнула рукой и пошла, покачивая гордыми бедрами, к автобусу.
   – Не к добру, – выдохнули райсобесовцы хором и стали гадать, будут ли жить молодые.
   В субботу она нагрянула в наши края в победном сиянии. Тут насыпались матушкинские родичи, и спелась вечеринка.
   С полувечера Тоня нахохлилась, как курица на яйцах, обхватила голову руками и отвернулась от жениха.
   Дом так и замер.
   Иван раскис, не знает что делать.
   Показываю: обними!
   Он опасливо обвил талию и таращится на меня. Что дальше?
   Вижу, рука плеть плетью висит, подрагивает. Где ж там нежности выскочить?! Показываю: поцелуй, позвони вниз! Дзынькни крепенько хоть разок!
   Вспотел, растерянно пялит глаза то на меня, то на Тоню.
   Отдохнул малость.
   Решился, потянулся.
   Она брезгливо оттолкнула.
   Всё разгуляево онемело.
   Жених безмолвно – в слёзы.
   Его матушка и воскликни:
   – Господи! Да это ж слёзы божьей радости!
   Вызвала я в сени Тоньку.
   Так и так, что ж ты, кнопка бесчувственная, сваху в грязь благородным лицом? Я ж тебя ангелом навеличивала! А ты что творишь, шизокрылая?
   И знаете, что она отчебучила? Век не буду сводней:
   – Не любила я Ивана!
   Встречалась с ним, а сохла-вяла-убивалась-страдала по Сергею.
   Я-то не могла распознать.
   Он ихний, малаховский попрыгун.
   И те полтора месяца с ним поплясывала.
   Узнал Сергей про Ивана да нашей Антонине от ворот крутой поворотишко. В воскресенье женился на другой.
   Тонька ему:
   – Думаешь, меня не любят? В понедельник жди замужней!
   Так и выбежало.
   Расписались.
   Прилетела к Сергею и щёлк по носу брачным свидетельством:
   – Ну! Облопался белены!?
   Доказала…
   Осрамилась!
   И меня туда же…
   Боже! Ну и нахлебная нынь молодежь. Сойтись сами не сойдутся. И разойтись сами тож не могут.
   Пришлось мне и заявление за Ивана в суд писать.
   Написала я ясно:
   «Раз жена не проживала со мною ни одного дня и нету у неё таких желаний, прошу брак (всамделишный брак!) расторгнуть и ходатайствую о возмещении мне убытков, то есть собирали 2 (два) вечера в сумме 80 (восьмидесяти) рублей. А также прошу обратить внимание – она называла меня дураком в полном смысле этого слова».
   Перепадёт ей на орехи.
   Боже, мне, наверное, тоже.
   Молвят, на суде товарищеском в райсобесе будет какой-то посторонний гражданин вроде корреспондента. Так вот он хочет мораль мне пропечатать, чтоб другие не промышляли сватовством на общественных началах.
   Господи! Тогда со стыда хоть в лес беги. Так и отвадят от сватьиной свербёжки.
   А может, корреспондента не будет?
   Тогда и в лес бежать погодить?
   Глядишь, какую парочку ещё сосватаю…
   Надобно свою оплошку поправкой затянуть.

   1963


   За плохую дикцию эхо ответственности не несёт.
 Б. Крутиер

   Эх, Русь – тройка с минусом!
 А. Рас

   Развесёлая картина у мокрого столба с вислыми обрезанными проводами, что стоит у самого правленческого крыльца. Человек десять вмиг нагнулись, затолкались и с тайным ожесточением начали вырывать что-то друг у друга.
   Только во весь гренадерский рост невозмутимо в эпицентре толпы держался румяный гражданин с тетрадкой и властно просил, когда из-под его ног, где свирепствовали резкие людские крики и руки толпы, вылетал истошный поросячий визг:
   – Тише, черти! Ти-ше! Живьяком ведь передавите!..
   Из смутной толчеи вырвалась женщина со взлохмаченной головой и победно подняла за задние конечности хрячка, бросила румяному:
   – Во что ценишь, Митрич?
   Улей притих, слушает торг.
   Пётр Дмитриевич шапку набекрень, поскрёб несократовский лоб:
   – А шут его знай… Тридцать!
   Кто-то разочарованно присвистнул:
   – Заломил…
   – Перегибаешь палку…
   – И-и, правдоть насчёт палки, – с опаской добавила женщина.
   – Не хошь!? – взбунтовал Митрич. – Ложь назад в корзину!
   – И-и, ложь!.. – передразнила.
   – Ложь! Теперько за тридцать пять твой!
   Женщина сердито швырнула боровка назад в плетёнку.
   – Выбирай, граждане! – призывает Митрич, и толпа снова заработала локтями.
   Наконец приживил к груди покупку мужчина с расстёгнутой рубахой:
   – За сколько порадуешь?
   – За двадцать пять!
   – Поубавь, Mитрич. Я не рыжий.
   – Ну, по рукам. Восемнадцать! Где наше не пропадало!
   – Пиши в свою тетраденцию.
   Поросят «отпускали в кредит».
   Толпа снова наступает на сани.
   И снова гудит ласковая мольба:
   – Тише, черти. Живьём задавите.
   За какие-то полчаса бригадир Пётр Дмитриевич Кишик сплавил с молотка двенадцать колхозных поросят.
   Народ растекался со стихийной ярмарки с визжащими покупками.
   Мужику с расстёгнутой рубахой, видно, очень пришлось ко двору существо с пятачком, и он нежно посадил его за пазуху. Сказал:
   – Хорош… Смирный.
   Коробейник Кишик сияет.
   Я пристаю с интервью.
   У него падает бесшабашный тонус.
   Он конфузливо отнекивается от славы.
   – Зачем освещать?
   И так доверительно:
   – Выбракованных рассовал. Сдал под пашню… Могет, последний раз пищали…
   – !?
   – Tут ничего кислого. Вы покупали поросят? А я покупал. Купишь, бывало, в Ряжске – ничего. Принёс в мешке домой – отпевай! Дело базарное. Вот…

   1963


   Иногда в голову приходят такие умные мысли, что чувствуешь себя полным идиотом.
 Б. Крутиер

   В конце квартала бабушка взяла да и приказала долго жить.
   Юная внучка Зина Ермошина ударила челом перед Кудрявцевым: отпустите на бабушкины проводы.
   Цеховой отец оскорбился:
   – У меня тоже, слава Богу, умирали! Но я по похоронам не скакал. Пахал, а не ручкой с мавзолея махал! План давить кто будет?
   Пришелица с какой-то дерзостью противилась.
   Начальник смекнул, что усопшая не явится на него с жалобой в местком, и авторитетно рубнул:
   – Нет! До конца месяца – три дня. Пожалуйста, покидай она нас первого – отпускаю тебя хоть на полмесяца. Да не сейчас. А то ты погребёшь и бабушку, и план цеха. Бабушке первого не отчитываться!
   Думаю я над этой катавасией, и видится мне повеленье Кудрявцева:
   «В связи с тем, что цех систематически берёт план штурмом в последнюю декаду, приказываю: личные мероприятия рабочих – регистрации брака, свадьбы, похороны, дни рождения, именины – проводить только в первой половине месяца, дабы потом быть вдвойне мобилизованными на отдачу общественно-полезному труду».

   1963


   Смешно лукавить там, где серьёзно врут.
 Г. Малкин

   Жили-были Витёк и Ванёк.
   Не в тридевятом царстве, энном государстве, а в Триножкине.
   На заре туманной юности полюбили «королеву».
   Стали квадраты рисовать.
   Поле – холст. «Беларусь» – кисть.
   Стройная «королева» тянулась в небо, будто с выси хотела поведать, какие чудные у неё поклонники. Под ветром гимны пела им.
   По осени слух о триножкинских кудесниках докатился до тружеников газетных полос.
   Розовые краски мрачнеют, обстоятельства требуют явить колхозного отца Пенкина.
   Жил Константин Михайлович без хлопот.
   Да тщеславье подкузьмило.
   Род людской не ломает копьев над проблемой, зачем человеку голова. Конечно, не только для шляпы.
   Начался думающий процесс.
   От нежно-розовой перспективы Константин Михайлович чуть не задохнулся и спустил тайную руководиловку: носить Ивана Матюшина на pукax, пока не вынянчим областную звезду!
   Завертелись колёсики и винтики агрегата «Маякоделатель».
   Первый продукт – моральный харч.
   На сходках при случае и без оного Ивану запели дифирамбы. Герой нашего времени! Крой, братва, жизнь по Матюшину!
   Парень клюнул.
   Стали подсовывать кусочки полакомее.
   Пришёл в колхоз новый трактор – Матюшину! Новый культиватор – опять Матюшину! Новый комбайн – только Матюшину!
   За полтора года он надменно рисовался на двух только что с конвейера «Беларусах».
   А Виктор Ларкин семь лет трясётся на одном рыдване.
   Но есть порох в Викторовых пороховницах!
   Завязался негласный бой правды и кривды.
   По одну сторону Матюшин и колхозная свита нянек, по другою – Ларкин.
   Как маякоделатели ни садились, а в музыканты не сгодились.
   Осень щедрее вознаградила Ларкина.
   Немая сцена в правлении.
   Подумать!
   Какой-то Ларкин – всем руководящим миром ни обойти, ни объехать!
   Ну уж!..
   Проплакала осень дождями.
   Продрогла зима на ветру.
   Заулыбалась солнечно весна.
   Не улыбались только Иван и Виктор.
   Матюшин зеленел от зависти.
   Опять у Ларкина не кукуруза, а лесище!
   Правленцы в момент сориентировались, и агроном Галина Лебедева безо всякой ловкости рук перенесла этикетку с 35-гектарнаго ларкинского леса на чахоточный островок Матюшина.
   – Почему? – спросил Виктор председателя на комсомольском собрании.
   Пенкин прикинулся шлангом. Не слышит.
   Глухому можно позвонить и дважды.
   – Так почему?
   – Так надо! – громыхнул Пенкин.
   Тут был и Матюшин. Он – комсорг.
   Неосмотрительному критику воздали по полной программе.
   По весне правление заключило с Ларкиным договор, обязуясь создать все условия.
   Создало!
   Не пустило сеять. Заставило парня возить барду.
   Kак же далеко забрели очковтиратели, расчищая скользкую дорожку к липовой славе.
   – В раздрае с обменом я ни при чём, – умывает руки Пенкин. – Это агроном!
   Лебедева нудно распинала правду-матку, высосанную из тощего мизинца. Под конец махнула рукой:
   – А! Кто ж его знал, что раскусят!
   Чёрт с ними, с портфеленосцами!
   Их ещё как-то можно понять в зоологической потуге расшибиться, но ослепить.
   А Иван Матюшин?
   Как он оказался погремушкой в их руках? Как мог заразиться звёздной чехардой и податься в светила, загребая труд даже друга, с которым рос с пелёнок?
   Он что, Иван, не помнящий родства?

   20 июня 1963


   Любовь – это такое чувство, от которого лишаются ума и те, у кого его нет.
 Г. Ковальчук

   Была она одна, а их было двое тёзок.
   Ах, как любил её шофёр Витя-1!
   А студент Витя-2!
   Горячей, чем Ромео Джульетту!
   Юная ветреница Ксюня Ястребок ведала: ревнивцы – доведись им встретиться! – так могут схлестнуться, что при ней засветится вакансия сердечного страдальца.
   Эта перспектива её ничуть не восхищала, а потому зарубила на носу: отвечать взаимностью чичисбейкам только с разных широт. Их стёжки никогда не пересекутся!
   Шофёр, местная любовь, баловал изысканным вниманием. О! Он ни перед чем не останавливался на подступах к сердцу красавицы.
   Студент, «прибалтийский зайчик», письменно зондировал её сердце.
   Знали бы, что палили по одной мишени…
   Они любили.
   И – она!
   Ксюня, постигшая искусство нравиться, без удержу околдовывала воздыхателей. Богатый ассортимент женихов – богаче предсвадебный выбор!

   Молодые пощипались.
   Шофёр в сердцах укатил в командировку – дать улечься буре.
   Едва присела пыль за машиной, как Ксюня, оскорблённо шмыгая напудренным носиком, понеслась на телеграф.
   Ей так срочно загорелось замуж – аж губа трамплином поднялась!
   «Витя зпт приезжай зпт если хочешь счастья тчк»
   «У жениха был пришибленный вид: на него пал выбор».
   Студент на радостях козлинул [6 - Козлинуть – подпрыгнуть, взбрыкнув ногами.] и завертелся белкой в колесе.
   Перевёлся в заочники, устроился на завод – молодая жена не будет работать! – и, сломя голову, усвистал в Сасово к Ксюшеньке за гарантированным счастьем.
   Расписались в пятницу.
   Свадьба – в воскресенье.
   В субботу молодые пойдут в техникум за её кооперативным дипломом.
   Студент ждал у газетного киоска, беспокойно долбил глазами часы.
   Она засеменила на заветный угол.
   В десяти шагах от встречи её нечаянно запеленговал возвращающийся из командировки шофёр.
   Видимо, он прекрасно был осведомлён о революционном перевороте в душе своей шикаристки и потому погрозил пальцем. Смотри мне, коза необученная!
   Жеманница удивлённо вскинула крашеную удлиненную бровь, демонстративно подняла голову. Секунда – она продефилирует мимо к тому, что ждёт за поворотом.
   Тут сообразительный простак примирительно протянул ручки.
   У Ксюши подкосились ножки.
   – Милый! – шлёпнула она верхней губкой и попутно подумала: этот Витя самый родной! А рижанин… Ну нафига козе этот рябой баян?
   Грузовик норовисто рванул.
   Горький студент с минуту оторопело смотрел вслед машине. Он готов провалиться сквозь землю. Затопал ногами – асфальт не расступался.
   Однако невеста почему-то не шла из головы.
   Побрёл он к ней домой.
   – Она ж… к тебе… – всплеснули руками домочадцы. – Попали мы с тобой в непонятное… Мы отдали её тебе под загсовскую расписку? От-да-ли. Всё честь по чести… Сам же видишь, мы не гоним тюльку косяком. И при чём тут теперь мы? Ну она ж, етишкин козырёк, к тебе пошла!
   – Пошла-то, может, и ко мне…
   Трое суток суженый стыдливо стучался к Ястребкам, стыдливо осведомлялся, не проявилась ли законная, и слышал стыдливый шёпот губ – нет.
   На чётвертый день, так и не увидев благоверную, новобрачный, как опущенный в дёготь, поплёлся поездом в Ригу.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное