Анатолий Санжаровский.

Жена напрокат

(страница 2 из 15)

скачать книгу бесплатно

   Что так, то так. Ни убавить, ни прибавить.
   Дядя Федя ко всем вхож, как медный грош. Почтальон!
   Именно это и обратило к нему взор Сандро.
   Дядя Федя был из того сорта людей, которые, случайно сделав кому-нибудь приятное, не могут уйти, не получив, сами понимаете, вознаграждения.
   За почтой он бегал раз в неделю, в трудный понедельник.
   К нему приходили сами или он, подкараулив и нагрянув на адресата у пивной стойки, говорил нехотя:
   – Тут тебе прислали. На. Потом прочитаешь. А то пиво кончится.
   У него был нюх, присущий, видимо, только почтальонам. Он по почерку угадывал, о чём писали. Если радостное – он мог уйти за пять километров на плантацию, где работал человек, и, сияя, вручить письмо.
   При этом, конечно, он не спешил уходить.
   Письмо читалось вдоль и поперёк, потом обсуждалась с подчёркнутым энтузиазмом каждая строчка.
   Инициатива, естественно, была в цепких руках дяди Феди.
   Подходил обед.
   Почтальон и владелец письма, мило перетирая свежие и позапрошлогодние новости, заходили в магазин.
   Расчувствованный письмом человек покупал за труды дяде Феде гранёный стакан зверобоя. Это полагалось за радость по таксе, установленной безапелляционно самим почтальоном.
   Потом он весёлым шагом отправлялся в посадку, клал гору газет в головы и сосредоточенно читал все письма на тот случай, что они имели необъяснимый для самого почтальона обычай пропадать. Так он хоть скажет беднягам, что там было. Любопытство его никогда не мучило.
   Едва дядя Федя слипал глаза, как из засады выбегали резвые пионеры-второсменники, выхватывали из-под головы все газеты и письма и со спокойным достоинством несли в родную школу. План по макулатуре надо же как-то выполнять. Это взрослые могут на корню план зарубить, а детям это сделать высокая сознательность не позволяет. План они всегда дают любой ценой, как и взрослые.
   За такой оборот дела никто не обижался.
   У почтальона и без того горя хватало. Все ему сочувствовали. Нет у человека руки, не любит жена. До чужих ли писем тут? К тому же он комендант, тамада всех весёлых мероприятий. А где комендант, там и радость. Ну, как на него поднимется язык? Да и стоит ли из-за каких-то писем и газет! Газет ещё пришлют, журналисты без дела не сидят. Кому нужно, тот и письмо ещё раз начирикает. Ничего с ним не случится.
   И вот тут-то вышел из тени на свет предприимчивый Сандро.
   – О мудрейший! О высокочтимый Фёдоре! – лихо закручивал он игольчатый кончик чёрного уса. – Зачэм тебе терять газети где-то? Приноси мне, я – тэбе! – Сандро ловко расставил пальцы на высоту гранёного стакана. – Не бойся. Я тэбя нэ обману. Ти не покупател.
   – Как-то совестно не носить хоть раз от разу, – набрасывает цену дядя Федя.
   – Воскресни газэт я не трону.
Эйо будэшь отдавать. Эсли спросят, где остальние, ответь: зачэм тебе зря тратить времю? Читай в воскресни статью «Мир за неделю» и всё будэт ясно, как дважди два – пятизвёздочни коньяк! И ти доволен, и я культурно работаю. Счастливи и наш общий друг товарищ покупател и читател: несёт селёдку нэ в кармане и нэ в кэпке, а в свежи газэт. Можэт и почитать, пока идёт на доме. Во-от на какую високую висоту поднимэт Сандро Квирикашвили торговлю на селе!
   Знал, куда стрелял.
   Проблеснули в газете портрет его и покупательская похвалюшка:
   «Нет слов, чтобы выразить благодарность продавцу нашего посёлка Квирикашвили. У него всегда чистые руки, доброе сердце и обёрточная бумага. Пусть приезжают и поучатся продавцы у него, как надо обслуживать славных сельских тружеников!»
   Хорошо, что никто не приехал перенимать опыт.

   1961


   Куда скачет всадник без головы, можно узнать только у лошади.
 Б. Кавалерчик

   У меня два брата.
   Николай и Ермолай.
   Ермолаю, старшему, тридцать три.
   Мне, самому юному, двадцать пять.
   Я и Ермолай, сказал бы, парни выше средней руки.
   А Николай – девичья мечта. Врубелев Демон!
   Да толку…
   И статистика – «на десять девчонок девять ребят» – нам, безнадёжным холостякам, не товарищ.
   Зато мы, правда, крестиком не вышиваем, но нежно любим нашу маму. Любовью неизменной, как вращение Земли вокруг персональной оси. Что не мешает маме вести политику вмешательства во внутренние дела каждого.
   Поднимали сыновние бунты. Грозили послать петицию холостяков куда надо.
   Куда – не знали.
   Может, вмешается общественность, повлияет на неё, и мы поженимся?

   Первым залепетал про женитьбу Ермолай.
   Он кончил школу:
   – Ма! Я и Лидка… В общем, не распишемся – увезут. Её родители уезжают.
   Мама поцеловала Ермолая в лоб:
   – Рановато. Иди умойся.
   Ермолай стал злоупотреблять маминым участием.
   В свободную минуту непременно начинал гнать свадебную стружку.
   Однажды, когда Николайка захрапел, а я играл в сон, тихонечко подсвистывал ему, Ермолай сказал в полумрак со своей кровати:
   – Ма! Да не могу без неё!
   Это признание взорвало добрую маму.
   – В твоей голове ветер!
   – Ум! – вполголоса протестовал Ермолай. – У меня и аттестат отличный.
   – Вот возьму ремень, всыплю – сто лет проживёшь и не подумаешь жениться!
   Кавалер – хны, хны.
   Я прыснул в кулак. Толкнул Николашку и вшепнул в ухо:
   – Авария! Ермолка женится!
   – Ну и ёпера!
   – У них с Лидкой капитал уже на свадьбу есть. И ещё копят.
   – Ка-ак?
   – Он говорит маме: Лидке дают карманные деньги. Она собирает. Наш ещё ни копейки не внёс в свадебный котёл.
   – Поможем? – дёрнул меня за ухо Коляйка. – У меня один рубляшик пляшет.
   – У меня рупь двадцать.
   Утром я подкрался на цыпочках к сонному Ермаку и отчаянно щелканул его по носу. Спросонья он было хватил меня кулаком по зубам, да тут предупредительно кашлянул Николаха. Ермолай струсил, не донёс кулак до моих кусалок. Он боялся нашего с Николаем союза.
   Я сложил по-индийски руки на груди и дрожаще пропел козлом:
   – А кто-о тут жеэ-э-ни-иться-а хо-о-очет?
   Ермак сделал страшное лицо, но тронуть не посмел.
   От досады лишь зубами скрипнул.
   – Вот наше приданое, – подал я два двадцать (в старых). – Живите в мире и солгасии…
   Я получил наваристую затрещину.
   Мы не дали сдачи. На первый раз простили жениху.
   В двадцать пять Ермак объявил – не может жить без артистки Раи.
   – Это той, что танцует и поёт? – спросила мама.
   – Танцует в балете и поёт в оперетте.
   – Я, кажется, видела тебя с нею. Это такая некормлёная и высокая?
   – Да уж не низкая…
   – Сынок! Что ты вздумал? В нашем роду не было артистов. Откуда знать, что за народ. Ты сидишь дома, она в театре прыгает и до чего допрыгается эта поющая оглобля… Не спеши.
   При моём с Николаем молчаливом согласии премьер семьи не дала санкции Ермаку на семейное счастье.
   Ермолай был бригадиром, а я и Николай бегали под его началом смертными слесарями.
   Свой человек худа не сделает.
   Эта уверенность толкала на подтрунивание над незлобивым «товарищем генсеком», как мы его прозвали.
   Когда у Ермака выходила осечка с очередным свадебным приступом и он не мог защитить перед мамой общечеловеческую диссертацию – с кем хочу, с тем живу, – мы находили его одиноким и грустным и, склонив головы набок, участливо осведомлялись:
   – Товарищ генсек! Без кого вы не можете жить в данную минуту?
   Если он свирепел (в тот момент он чаще молча скрежетал зубами), мы осеняли его крестным знамением, поднимали постно-апостольские лица к небу:
   – Господи! Утешь раба божия Ермолая. Пожалуйста, сниспошли, о Господи, ему невесту да сведи в благоверные по маминому конкурсу.
   Бог щедро посылал, и Ермиша встречал любимую.
   Ермак цвёл. Мы с Коляхой тоже были рады и частенько по утрам, проходя мимо проснувшегося Ермака, я яростно напевал, потягиваясь:

     – Лежал Ермак, объятый дамой,
     На диком бреге Ир… Ир…ты-ша-а!..

   Ермак беззлобно посмеивался и грозил добродушным кулаком:
   – Не напрягай меня. Лучше изобрази сквозняк!.. Прочь с моих глаз… Живей!.. Не то…
   Год-два молодые готовились к испытанию.
   Удивительно!
   Мама квалифицированно спрашивала о невесте такое, что Ермак, сама невеста, её родители немо открывали рты, но ничего вразумительного не могли сказать.
   Мама спокойно ставила добропорядочность невесты под сомнение. Брак отклонялся.
   Паника молодых не трогала родительницу.
   – Для тебя же стараюсь! – журила она при этом Ермолая. – Как бы не привёл в дом какую пустопрыжку!
   Раскладывая по полочкам экзекуторские экзамены, Ермолай в отчаянии сокрушался, что так рано умер отец. Живи отец, сейчас бы в свадебных экзаменаторах была бы и наша – мужская! – рука, и Ермолай давно бы лелеял своих аукающих и уакающих костогрызиков.
   Столь крутые подступы к раю супружества заставили меня и Николая выработать осторожную тактику. Объясняясь девушкам в любви, мы никогда не сулили золотого Гиндукуша – жениться.
   По семейному уставу, первым должен собирать свадьбу старшук. Ермолайчик. А у него пока пшик.
   Мы посмеивались над Ермолаем.
   Порой к нашему смеху примешивался и его горький басок.
   С годами он перестал смеяться.
   Реже хохотал Николайчик.
   Я не вешал носа.

   С Ермолая ссыпался волос. Наверное, от дум о своём угле. Потвердевшим голосом он сказал, что без лаборантки Лолы [3 - Лола (лат.) – сорная трава, куколь, плевел.] не хочет жить.
   – Давай! Давай, Ермошечка-гармошечка! Знай не сдавайся! А то скоро уже поздно будет махать тапками! – в авральном ключе поддержал Николя.
   А мама сухо спросила:
   – Это та, что один глаз тудою, а другой – сюдою? На вид она ничего, ладная, а глаз негожий. Глаз негожий – дело большое.
   – Ма!.. В конце концов, не соломой же она его затыкает!
   – Сынок, дитя родное, не упорствуй. Ты готов привести в дом Бог знает кого! На, убоже, что нам негоже! Тогда не отвертишься. Знала кобыла, зачем оглобли била? Бачили очи, шо покупали? (Мама знала фольклор.) За ней через пять лет присмотр, как за ребёнком, нужен. Глаза же!
   – Ма!.. Мне уже тридцать три!
   – Люди в сорок приводят семнадцатилетних!
   Теперь все трое не смеёмся.
   На стороне Ермолая я и Николай.
   Мы идейно воздействуем на слишком разборчивую в невестах маму.
   Ермолай бежит дальше. Устраивает аудиенции Лолика и мамы, как очковтиратель профессионал раздувает авторитет избранницы, убеждает, что золотосердечная Лолушка-золушка не осрамит нашей благородной фамилии.
   Лёд тронулся, господа!
   Мама негласно сдаёт позиции.
   Возможна первая свадьба.
   Лиха беда начало.

   1961


   Нет ничего плохого в том, чтобы делать иногда хорошее.
 Г. Малкин

   Что ни говорите, у Софьи Даниловны и у студента Каюкова вкусы разные.
   Разошлись они, как уверяет её светловолосый [4 - Светловолосый – лысый мужчина.] чичисбей бухгалтер Недайбогпропадёткопейка, на весенней почве. У неё по весне жёлчные пузыри, словно почки на дереве, лопаются.
   Из-за квартирантов!
   Пятнадцатого апреля она скликает их на кухню на конференцию и по случаю приближения лета читает домашний приказ, выстраданный ею в долгие зимние ночи. В нём намечено: минимум подходов к телефону («Если б автомат установить!»); не назначать по нему свиданий («очереди будут»); жечь свет в исключительных случаях: отбой в десять («ещё видно»), подъём в семь («уже видно»). Ослушники подлежат выселению.
   Когда маленькая чванливая Софья Даниловна демонстративно покинула кухню, открылось собрание самозванной ассоциации квартирантов.
   – Братики! Звонить будем! Но сначала у телефона повесим кисет из-под табака, как у Тараса Бульбы. И прежде чем снять трубку, опусти монету. Нет монеты – бросай два кусочка сахара. Или папиросу. Что есть.
   – Жечь свет – сколько наука прикажет!
   – Други! Не беги к куриному отбою. Интересный роман – не спеши прочесть. Для влюбленных распахнуты окна, если дверь заперта и ключи у хозяйки!
   – Заговорщики! Она слышнула! Сидит на веранде и ненаглядный кадревич Недайбог возлагает ей на белый лобик примочки.
   – Да бросьте вы, шлепокантрики! – предлагает неунывака Каюков. – Пускай остаются им примочки, жёлчь, копейки. На улицу! Познакомлю вас с весной. Я – весенний экскурсовод!

   Разноцветная а капелла бредёт по тротуару.
   Каюков входит в роль:
   – Перед вами – цветы, улыбки, девочки. Сколько девочек! Что наделала с ними Весна! Зимой они были воинственно неприступны. Их красные, синие, белые, шапочки-колпаки я сравнивал почему-то с военными касками и никаких чувств не питал: безразличен к солдатам. Теперь девочки разоружились и вместо шапочек-касок – хвостики на затылочках и у самого уха – брошь-локатор. Разведывают, кому б понеотразимей улыбнуться. Весна!
   – Стойте, рыцари! – Каюков подходит к горрекламе. – Читаю объявления. «Только к нам идите! Мелкий ремонт обуви производим на ходу. Быткомбинат».
   Ребята рассмеялись.
   – Тише. «В лесу потерялась такса три недели назад. Окрас рыжий, была одета в красную шлейку. Девочка очень контактная, идёт ко всём людям. Телефон 425-81».
   – Все на поиски контакта! – гаркнула компания.
   – Все так все, – соглашается Каюков. – Идём… А пока перед вами…
   Остановились.
   С месяц назад здесь были три ветхих домика. Теперь – строительный пейзаж. И кто на переднем плане!
   – Бредите, куда знаете, – сказал Каюков ребятам. – Экскурсия окончена!
   – Понимаем-с! – галантно простились с ним друзья.
   На переднем плане строительного пейзажа – она. Девушка пролетарского вида. В синей спецовке. Талия – тростник. Очи с кулак, ланиты – заря…
   Девушка помахала на кран, сняла рукавицы и присела на перевёрнутую носилку.
   Над головой поплыла кирпичная клетка.
   – Скажите, – Каюков набрал полную грудь воздуха, словно готовился пойти на дно речное, – кто эти парни и девчата? Вы строите земной филиал рая?
   Она умно улыбнулась.
   – Почему филиал? Дом молодожёнов. Пятиэтажный рай!
   Каюков околдован. Почувствовал – он ничто без чародейки.

   Они споро укладывали рыжие плитки.
   Каюков добросовестно обливался по`том.
   Аля то и дело, смешливо поглядывая на него, сдувала со лба зернистые капли.
   Клетка поднялась.
   Каюков плюхнулся на груду кирпичей и стал интеллигентно помахивать ноздреватой шоколадиной, как веером. Жарко!
   Он узнал об Але всё.
   Приехала из района. Ткачиха. Хотела быть семядолей. [5 - Семядоля – учительница биологии.] Да передумала. Ходит на подготовительные в его строительный, любит Райкина и без ума от серьёзной музыки. Не терпит ухаживаний. Принцесса с проспекта Недотрог!
   – А почему вы здесь после смены работаете? Вас здесь поселят?
   – Что вы! Просто так! Тут будут жить мои подруги. Это даже романтично – строить первый в городе дом молодожёнов. История!
   – Собираетесь застрять в истории?
   – Ничутельки! А сами-то?
   Каюков машинально дадакнул и вздохнул…
   К отбою он не успел.
   Едва перевалился через подоконник – братва подхватила его на руки и понесла по комнате.
   – Дорогой товарищ экскурсовод! – сказали ему после круга почёта, которого удостаивался каждый влюбленный, вернувшийся со свидания. – Расскажите о последнем экспонате. Мы ждали!
   За деревянной перегородкой до рассвета ворчливо кашляла Софья Даниловна, а вся капелла, растроганная повестью о фее, шёпотом философствовала о девичьей красе.
   Никто даже не зевнул.
   Зевок сочли бы кощунственным и поколотили соню.
   Настало лето.
   Каждое свидание начиналось на стройке.
   Каюков убивал сразу двух зайцев. Проходил институтскую практику. Во-вторых, нравилась строить для людей. Просто так. Просто с любимой девушкой.
   По осени он пригласил Алю к себе.
   Серебрились окна.
   Они сидели на подоконнике.
   – Ого! – удивилась Аля. – У вас сад, и ты молчал?
   – У Софьи Даниловны.
   – А ты разве здесь никто?
   Она взяла его за руку и потащила к яблоне, щебеча:
   – Я так люблю свежие яблоки!
   Каюков упирался.
   Подкараулит Софа – пиши заявление завраем, чтоб принял в подведомственный ему союз небожителей. В институте тарарам поднимет!
   Алины пальцы юркнули меж ветвей. В руках – крупнющее яблоко.
   Повертела. Подула. Откусила.
   – Кусай! – подала яблоко на вытянутых пальчиках.
   Он добросовестно откусил.
   Так, наверное, лишились рая, почтенные дочери Евы и сыны Адама, наши небезызвестные предки.
   Однако надо что-то придумать. У Софы, может быть, записано, где какое яблоко висит.
   – Эврика! – выпалил Каюков. – Рви!
   – Это похоже на воровство. Разве не хватит одного?
   Каюков сунул в карман четыре яблока – и из сада.
   Разыскал свою старую рубашку, отполосовал пять лоскутков, завязал в каждый по десять копеек и повесил на ветви, где были плоды.
   Эффект – неописуемый.
   Наутро, заметив пропажу, Софа застонала. Присмотрелась – недоверчиво сняла один узелок. Развязала – быстренько сорвала остальные, спрятала под передник:
   – Так и на рынок не надо носить, – пересчитала мелочь. – Только бы пса у Бухтияровых на ночь выкляньчить.
   Она догадалась по лоскуткам о ночном покупателе.
   Каюков переправил студенческие пожитки на новую квартиру.
   Перед Рождеством Аля показала ключ:
   – Сегодня тот дом распределяли! В штабе кооператива говорят: «Десять комнат свободных. Одна – ваша» – «Зачем? Я ж одна!» – «Век одной не будете; Да вы работали с первого дня до последнего». Не отбилась. Нет у меня настойчивости. Что с комнатой делать? Ну, давай думать!
   Думали…
   Думали…
   Сыграли свадьбу.

   1962


   Трудно не делать глупостей, если на них хватает ума.
 В. Сумбатов

   Это началось накануне полёта в космос первого холостяка. То было на его родине.
   Стоял август.
   По Волге-океану гуляли белые теплоходы. Усталые волны с ленцой выползали на пологий пляж, да с неба, ясного, как девичьи глаза, струилась нежная теплынь.
   А публика!
   Ей тесно, как в предпраздничном чебоксарском автобусе. Даже негде упасть погреть свои кости.
   Ага!
   Вон у грибка крохотный песчаный пятачок.
   Разоблачаюсь.
   Я нырнул и пошёл себе на дно.
   Грех мой – иду вслепую. И только б-бам!
   Из глаз брызнул приличный сноп искр.
   «Подводное нападение? Наверх!»
   Едва глотнул я воздуха – под носом, тем самым носом, который на семерых рос, а мне одному достался, вынырнула русалочка. Афродита из речной волны! Улыбнулась. О Боже! За такую улыбку отдал бы миллион. В новых – какой разговор! – хотя за душой ни гроша.
   «Какая прелесть! Какая прелесть! И встретил на дне с закрытыми глазами!»
   Во мне заклокотало рыцарство.
   Я смело протянул ладошку уточкой и назвался.
   Мы долго плавали наперегонки, ныряли, ходили по дну на руках – всё это звенело в моей груди божественной мелодией первого свидания.
   Безынцидентно прошёл первый испытательный, пилотный поцелуй.
   Я рассчитывал на не слишком резкую пощёчину и недолгую обиду синеглазки, а получил трогательную уверенность во взаимности.
   Бог миловал и на персональных смотринах в Валином доме. В вечернем костюме я чувствовал себя, как манекенщик при показе сомнительной новинки модной мысли.
   Ценители – Валя и её мама, кандидат в тёщи.
   Я, кажется, произвёл впечатление.
   Я свободнее вздохнул и даже рискнул посмотреть самой тёще в глаза. Слово чести, она, как и её юное чудо, понравилась мне с первого взгляда.
   Прекрасно всё шло к финальной ленточке, которую предстояло разрезать в загсе.
   Второе сентября.
   Прибывает космонавт.
   Улицы с рассвета запружены. Илья-пророк, завотделом дождей небесного управления «Гром и молния», из зависти к космонавту льёт ливмя.
   Но когда над городом пронесся на боку ТУ-сто с лишним, тучи расступились, и заулыбалось солнце. Вместе с нами оно приветствовало первого космонавта-холостяка.
   Космонавт, крепко сбитый милый парень с очаровательной родинкой («милый» и «очаровательный» – первые Валины слова при виде гостя), стоя в открытой «Волге» скользит по узенькой асфальтовой реке с людскими берегами.
   Вот он на площади.
   На трибуну плывут цветы.
   Понесла и Валя тот самый букет, который я преподнёс ей сегодня.
   Подаёт космонавту.
   Тянется на ц-цыпочках… ц-целует…
   Я вздохнул, примирительно закрыл глаза.
   Открываю – поцелуй продолжается! И продолжение следует!
   В моей груди что-то оборвалось, упало к ногам.
   Я весь увял.
   Я шатаюсь незамеченным в бурливой толпе.
   Площадь ликует.
   А я думаю:
   «Все мы любим космонавтов. Но зачем это так выпукло подчеркивать столь долгим поцелуем на глазах у бедного жениха?»


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное