Анатолий Санжаровский.

Жена напрокат

(страница 1 из 15)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Анатолий Никифорович Санжаровский
|
|  Жена напрокат
 -------

   Главное для писателя – работа без трупов. Прочитал чтоб человек твою книжку и не помер. Со скуки.
   Пока Бог миловал.
   К счастью, ещё ни один покойник не написал мне, что в скуке заснул над моей книгой вечным сном. Претензий ко мне ни у кого никаких.
   Буду стараться и дальше.
   Чтоб мой читатель жил вечно.
   И читал, читал, читал…
 Автор 31 декабря 2003. Среда


   Жизнь развивается по спирали и на каждом витке искрит.
 Тамара Клейман

   Врач зайдёт, куда и солнце не заходит.
 Грузинская пословица

   В вид из нашего редакционного окна влетел на взмыленной кобылёнке с подвязанным хвостом молодой здоровяк, навспех привязал её к палисадной штакетине и через мгновение горой впихнулся к нам в комнату.
   – Кто из вас главный? – в нетерпении крикнул он.
   В комнате нас куковало трое. Все мы были рядовые газетчики. Но в душе каждого сидел главный. Да кто ж признается в том на миру?
   Все мы трое аккуратно уткнулись в свои ненаглядные родные бумажульки.
   – Так кто ж из вас главный тут? – уже напористей шумнул ездун.
   Мы все трое побольше набрали в рот воды. Воды хватило всем.
   Мы сидели в проходной комнате. За нашими спинами была пускай не Москва, но всё же дверь к самому главному редактору.
   На шум важно вышла из своего кабинета наша редакторша.
   Мы все трое уважительно посмотрели на неё. И тем без слов сказали, кто в редакции главный.
   – А что случилось? – спросила Анна Арсентьевна.
   – Да вот! – Парень махнул кнутом. – Пишите про эту гаду… Не то я эту гаду захлещу кнутом. Вусмерть!
   – А вот этого не надо, – флегматично сказала Анна Арсентьевна. – Не то вас посадят.
   – Тогда скорейше пишите… Сеструха пришла к нему с зубами… А он её чуток не… Ну гад же!
   – Можете не продолжать, – сказала Анна Арсентьевна. – Мы знаем, о ком вы… Это наша всерайонная зубная боль…
   Тут Анна Арсентьевна повернулась ко мне.
   – Это о Коновалове. Выслушайте, Толя, парня и пишите фельетон.
   – Но я не написал ещё ни одного фельетона! – в панике выкинул я белый флаг.
   – Вот и напишете первый.
   Я зачесал там, где не чесалось.

   Мы вышли с парнем в коридор.
   И тут его прорвало.
   – Мы одни… По-молодому как мужик мужику я тебе выплесну вкратцах.
Пришла она к нему с зубами. А он глянул ей в рот, и загоревал котяра: «У-у-у!… Да у тебя страшный вывих невинности!» – Она и вытаращи на него зенки. В страхе допытывается: «Какой ещё вывих невинности?» – «Той самой. Святой. Богоданной!» – «Да у меня никто ничё и не отбирал. Что Боженька дал, то и при мне всё! Я ещё ни с одним парнем толком не гуляла!» – «А тут парень и не нужен. Невинность – товарушко хрупкий… Неловко присела, вот и вывих! Но ты не горюй. Я хорошо вправляю!» – «Но вы-то врачун по зубам!» – «И по всевозможным вывихам… Универсалище ещё тот!» – Она, дурёнка, и поверь. Вот невезёха!… Поплелась к Коновалистому в комнатку – он живё тут жа, при поликлинике, – на вправление вывиха… Козлина этот быстренько дверь на крючок и разогнался было всандалить. Да не на ту набежал. Мы, борщёвские, люди хваткие. По мордяке честно добыл два разка! На том и вся кислая рассохлась канитель… Пиши про эту гаду. Не то я за себя не поручусь…

   А ночью мне, холостяку, приснилось, будто я уже казакую при жене и при сыне. И по пути из детсада забрели мы с ним в наш магазин. Выходим с молоком.
   Идёт ровный, спокойный дождь.
   – Пап, смотри! А дождь прямой, без зарючки!
   В дверях впереди него замешкалась молодуха.
   И сынишка сердито толкнул её в левую паляницу.
   Она нервно сбросила его ручонку со своей сдобы:
   – Что ты делаешь, мальчик?!
   – Сынку, не толкай, – говорю я. – А то у тёти может произойти вывих невинности.
   – Какой такой ещё невинности? – подивилась подмолодка.
   – Святой… Богоданной… – апостольски уточнил я.

   Наснится же такая глупь!

   У меня впервые заболел зуб. С неделю уже маюсь. Всё собирался сбегать к врачу. Сегодня-завтра, сегодня-завтра… И бежать к тому же Коновалову. В районном нашем сельце Щучьем другого зубаря нет.
   Если сейчас настрочу про Коновалова, то как потом буду я у него лечиться? Он же вырвет из меня что-нибудь другое вместо больного зуба!
   И наутро поплёлся я к нему как рядовой зубной страдалец.
   Я ещё рта не успел толком раскрыть, как Коновалов с апломбом выкрикнул:
   – Рвём!
   – Может, для началки хоть немножко полечим?
   – Трупы не лечим!
   Я расстался с первым зубом и твёрдо решил заняться фельетоном.
   Невесть откуда узнала про это наша редакционная бухгалтерша, приятная дама бальзаковского возраста, и сноровисто понесла Коновалова по кочкам:
   – Этот Коновалистый такой тип! Это тако-ой типяра!… Я прибежала к нему с зубами! А он помотался этак сладкими глазками по мне и: «Раздеваемся!» – «И вы тоже?» – спросила я невзначай и слегка шутя.
   «Я при исполнении… Мне не обязательно…»
   «А как раздеваемся?»
   «Традиционно. Как всегда».
   «И до чего раздеваемся?»
   «До Евы».
   «Но у меня же зуб!»
   «И у меня зуб. И не один… И чего торговаться? Да знайте! Врач заходит даже туда, куда и стыдливое солнце не заходит! Раздеваемся! Народ за дверью ждёт!»
   «Ну зуб же болит! А зачем раздеваться?»
   И он мне научно так вбубенивает:
   «Для выяснения всей картины заболевания!»
   Всей так всей…
   Ну, разделась. А он:
   «Походим на четвереньках».
   Я чего-то упрямиться не стала. Быстро-весело помолотила вокруг зубного станка. Разобрало, что ли… Я ещё и вкруг самого Коновала гордо прошпацировала на четырёх костях…
   Он стоит слюнки глотает. Во работёха!
   Я на него даже разок тигрицей зубами щёлкнула.
   А он весь распарился, зырк на дверь, зырк на меня и никаких делодвижений. Лишь сопельки глотает. Ну не типяра ли он после этого?

   Я понял, весь грех Коновалова слился в то, что он дальше смотрин не шагнул. И случай с бухгалтершей я не воткнул в фельетонуху. И подлинную фамилию девушки не назвал. Всё меньше будет хлопот у борщёвских скалозубов.

   Вовсе не фельетон, а статья выплясалась у меня, и статьяра длинная, нудяшная.
   А Анна Арсентьевна прочитала её и сказала гордовато:
   – Прекрасный фельетон! Вместе понесём на согласование в райком. Праздник! Первый фельетон в газете!
   Февральским вьюжным вечером мы с редактором двинулись в райком, к первому секретарю с красивой фамилией Спасибо.
   Тока не было.
   Анна Арсентьевна читала ему моё творение при лампе.
   Я, дыша через раз, мёртвым столбиком торчал в сторонке.
   Первому мой фельетонка понравился.
   – Прекрасный испёк фельетон! Надо громить этого пьянчугу и распутника. Только, – Спасибо пистолетом наставил на меня руководящий мохнатый палец, – дорисуй нужную концовку моими словами. Присядь на углу моего стола и запиши. Диктую: «Врач. Советский врач. Я преклоняюсь перед людьми, которые носят это святое звание. Ведь им мы вверяем самое дорогое – свою жизнь. И до слёз становится больно, когда среди них нет-нет да и промелькнёт пятнистая душонка, подобная Коновалову. И долго ли он будет чернить честь советского врача?» – И уточнил: – До завтрашнего утра. Про утро не для печати… Записал?
   – Записал… Спасибо Вам…
   – Не за что.

   После дополнительных бесчисленных руководящих усушек и утрусок мой фельетонидзе наконец-то прорисовался в газете.
   В день его выхода Коновалов решительно напился.
   Ну как можно было такое событие не обмыть?
   Он был такой чистенький, что никак не мог добрести до своей сакли и замертво пал отдохнуть в знакомом стогу.
   В тот исторический тёмный момент, когда над его фривольно откинутым в сторону башмаком белым тёплым облаком опускалось нечто непередаваемое на словах, он проснулся и очень даже уверенно взял хозяйку облака обеими руками за легендарное колено и почти твёрдо проговорил:
   – А вот этого делать не надо.
   Она узнала знакомый голос и, в деланном испуге вскрикнув для приличия, поинтересовалась:
   – Пал Егорыч! По этой египетской темнотище я вас и не заметила в стогу… Вы-то что тут делаете?
   – Пришёл сынка проведать! – с вызовом болтнул он первое, что шатнулось на ум.
   – Дак сынок-то не в стогу пока живёт… В хате.
   – Приглашай в хату.
   Пал Егорыч, отважистый донжуанец, сорил любовью налево и направо. В щученских дворах в пяти бегали его сорванцы. Они и не подозревали, что у них есть живой папик.

   Пал Егорыч вовсе и не собирался проведывать своего сынка. Всё просто ну так крутнулось. Просто набрёл на подгуле на знакомый стог, по старой памяти просто припал отдохнуть. И чем повернулся этот внеплановый привал? Как-то так оно нечаянно свертелось, и он пустил слабину, попутно – ну раз уж по судьбе занесло сюда! – решил наконец-то жениться.

   А через недельку я столкнулся с молодожёнами на улице.
   Они шли в загс.
   – Я б этого святого гада задушил, – брезгливо сказал Пал Егорыч, показывая невесте на меня.
   – Ой! Жуть с ружьёй, что ты мелешь?!… А я позвала б его в свидетели! А там и в посажёные отцы… Смотри… Худенькой веснушчатый парнишка, а чего смог… Умничка! Наконец-то этот бухенвальдский крепыш жанил тебя, бесхозного жеребца! Наконец-то у меня нарисовался законный супружец, а у Виталика – всезаконный папайя. Область отстегнула тебе хорошее новое назначение. В городке! Уедем отсюда… из этой дыры… А без фельетохи всё это было б?

   – Никогда.
   – А ты – сразу душить. Благодарить надо!
   – А я что делаю? Мысленно… Всё б ничего, да ты слегка худовата, костлява…
   Невеста расхохоталась:
   – Егорыч!… Ну да Егорыч!… Роднуша!… Да ты ль не знамши?… Живёшь – торопишься, даёшь – колотишься, ешь – маешься, где ж тут поправишься?!

   19 февраля 1960.


   Иногда, чтобы сделать женщине приятное, приходится с ней расстаться.
 А. Байгильдиев

   Только ты, Сашок, не представляешь, как обрадовало меня твоё письмо.
   Был пасмурный день: изредка, то находя буйными порывами, то снова замирая, подобно биению сердца, лил дождь.
   Дождик не радовал моё молодое тело, ибо оно находилось в дороге. В эти дни – с 18 по 25 июля – была дома. В Борщёве. Правда, дом очень далеко, но я ездила.
   Прежде чем писать всю правду, хочу извениться: ты не имеешь права потом смеяться надо мной.
   Итак, это было очень и очень давно, когда мне исполнилось всего семь лет. Я жила в том самом домике, где проходит моя молодость сейчас, в эти летние дни. Тогда я была подобна лани – дика и боязлива. У меня были те же чёрные глаза и те же брат и сестра, что и сейчас. В семье я была самая юная и красивая. Ух и шикаристочка была!
   В один прекрасный день пришло несчастье к нам – сбёг родный папочка. Будто собаками его куда угнали! Нас трое у матери. Ты знаешь, что такое дети? Радость и горе! Из-за нас она вынужденно полюбила недостойного человека.
   Сашок! Мой шоколадный Зая! Не осуждай меня так строго за прямоту. Рано или поздно придётся это высказать. Да! Придётся! Я так люблю тебя, мой, конечно, единственный, что не могу описать. Моя любовь подобна родниковой воде – чиста и прозрачна. Я ещё никому не говорила такого и не знаю, как высказать то, что на сердце.
   С того дня, когда мы познакомились на почте, я не перестаю думать о тебе. Я во многом виновата, но ты должен простить мне: я была молода и неопытна. Да и условия не дозволяли тебя крепко любить.
   Я думала, увлечение тобой быстро угомонится. Не вышло. Тебе легче, чем мне. Во-первых, ты мужчина. А мужчины переносят неприятности гораздо проще, чем женщины. Ведь ваше мужское сердце в три раза, по подсчётам одного женского журнала, крепче нашего, отсюда и вывод. В школе я познала любовь, хотя не совсем, но краешком пришлось коснуться.
   Как вспомню тот новогодний вечер (помнишь, в десятом классе?), когда ты в туфельках по рыхлому снегу чесал за мной… Зачем? Ты же знал, что я не хотела тогда с тобой встречаться. Кстати, о чём ты думал тогда? Ведь хотел что-то сказать, да я не хотела слушать. Отслоилось три года. Теперь очень хочу знать, здорово ты обиделся тогда? И что хотел сказать?
   Я сейчас поняла, чем ты дальше от меня географически, тем ближей к моему сердцу фактически.
   Я никогда не забуду наш первый поцелуй в овраге, поцелуй пылкий и безжалостный, но такой родной. Помню, как ты тихо, но знойно спросил разрешения. Всё помню. Только вот одного не могу припомнить, почему после новогодней истории резко говорил со мной, когда я принесла тебе, члену стенгазеты «За богатый урожай», стишата. Ты отшиб мне всю страсть писать их. Я пришла за помощью. Я хотела понять тот божественный мир, в котором ты живёшь. Но ты оттолкнул.
   Я думала, ты оттолкнул навсегда, и решила развлекаться по-товарищески с одним. Увы! Он не увлёк меня. Я думала бессонными ночами о тебе, о литературе, об искусстве.
   И вот между строк твоего письма я прочитала – рано или поздно твоя судьба должна слиться с моей. Сложная проблема. Но неужели всё это правда!? А твои родители согласные? Что касаемо моей мамани, так она против не попрёт. Главная сила в нас двоих. Молодежь вон в Африке цепи колониализма рвёт! А тут… Но до тех дней надо дожить. Мне год на маляра учиться, а тебе на агронома целых шесть заочных лет. Это может истрепать все твои чувства.
   Сашок! Можешь не сомневаться, что я здесь, на стороне, с кем дружу. Я не какая там мочалка, что бегает из рук в руки. Я не такая! Если кого полюблю, то обязательно других оставляю в покое. А вообще в большом городе очень трудно красивой девушке. Пошла как-то в церковь. К Богу с чего-то захотелось приблизиться. А ко мне приблизился один священносожитель. Этот долгогривый пенс [1 - Пенс – пенсионер.] нажрался где-то как шланг и принял меня за шмоньку. Да не на ту наскочил! Еле отбилась от этого долгогривого шустриллы. Чуть Боженьке святую душеньку не отдала… Но это я отвлеклась от ровного пути. Меня попугивает мысля, не обведёшь ли ты вокруг белого пальчика? Ой, смотри! Ты же для меня всё: мать, сестра, брат, друг…
   Эха, как хорошо, если бы мы встретились. Я жажду этой встречи. Ты писал, наша встреча зависит от меня. Теперь – от тебя. О! Как я тебя встретила б! Представь. Вот подходишь к общежитию нашего училища, спрашиваешь меня.
   Я выскакиваю из кошачьего домика с такой радостью и вдруг осечка: робость, неуверенность, девичья гордость не дают обнять твоё нежное лицо. Я буду ждать и томиться до вечера, когда ночь нас обнимет. С помощью луны я так прильну к тебе, мой сладкий Зая, обовью твою шею и нежно – нет, нет, напротив! – горячо, с жаром припьюсь к твоим губам и буду целовать, целовать, целовать, пока оба не будем пьяные. Как хотела бы быть твоей спутницей… Горе и радости делили б без обиды пополам. Тебе кучка – мне кучка. Обе равные. Я готова ждать. Лишь бы знать, что твоё пылкое сердце стремится к моему ещё более пылкому. Меня просто бросает в жар, когда вижу твой почерк на конверте. Ещё больше бросит в жар, когда увижу твой образ. Почему не вышлешь свою фотку? Жаль? Или нет грошей? Ведь любишь. А кто любит, тот исполняет все капризы. Сколько тебя не видела, а образ твой всегда передо мной. Эха, Зая, как хорошо быть вместе!
   Сашок, опиши подробно о себе с самого раннего детства и мечты на будущее. О своей семье и товарищах. Есть ли у тебя там девушка? (Я всё ещё сомневаюсь.) Молодость требует порой то, что невозможно исполнить. Очень прошу, напиши, с какого ты года, а то я столько тебя знаю, а вот с какого ты года не знаю.
   Мой Зая, я с тобой поговорила. Так легко на сердце стало.
   Да! От уличных прилипальчиков я слыхала, что я похожа на какую-то Кармен. Ты не знаешь, кто эта Кармениха? Ну да ладно… Пиши каждый день, а то сомневаться буду в верности твоих чувств. Вот ещё что волнует меня и очень даже. Сдал экзамены или нет? Я столько ждала из Воронежа письмо: хотелось ободрить, поддержать в трудную минуту. Почему не написал? Забыл? Некогда? Переживал? Дома я очень весело отдыхала. Веселье было исключительно разнообразное. А сейчас иду умываться и спать, почерк дурной стал и глазам больно: с дороги устала. Из дома только.
   На этом кончаю свою филькину грамоту, не обижайся и не упрекай за прямоту, мой тюльпанчик сериглазый.
   В будущем безраздельно твоя Тоня Зиброва.

   Как же, как же…
   Держи, Кармен, шире!

   1960


   Кто всегда смеётся – дурак, кто никогда не смеётся – несчастный.
   Подъём большой – и спуск трудный.
 Грузинские пословицы

   Под одной красной черепичной крышей жили столовая и магазин.
   Верховодил в магазине «самый длинный Сандро» с тонкими прозрачными пальцами, как у неврастеника.
   Какой продавец!
   Про него даже газеты писали, что он «настоящий боец на фронте культурного обслуживания покупателей».
   Эта страсть к культуре появилась у него после одного очень пикантного приключения.

   Приходят раз к нему трое работяг:
   – У нас тут пожар… Шланги горят! [2 - Шланги горят (у кого) – о жажде при похмельном синдроме.] Дай одну на троих. Надо ж тушить!.. Долг запиши в тетрадку.
   – Ваймэ! Нэт, дорогие друзиа.
   – Для друзей да ещё дорогих всегда есть.
   – Нэ всэгда, – усомнился Сандро.
   – Так будет всегда! – было ему авторитетно обещано.
   Часов в десять вечера Сандро прикрыл свою лавочку, пересчитал выручку и, довольный, насвистывая «Сулико» после честного трудового дня, резво затрусил к себе в новенькую походную избушку, которая, как символ вольнолюбия хозяина, стояла не на курьих ножках, а на арбе с колёсами. Только он эдак благородно щёлкнул за собой крючком, как его закрыли на вертушку.
   Сандро не спопашился, как лёгкая деревянная его летняя резиденция перевернулась и закачалась на заботливых руках.
   Её несли.
   Сандро лежал, как он потом рассказывал, спиной на стене, ставшей полом, и усердно звал родительницу в освободители от тёмных сил.
   Он вмиг умолк, когда очутился в воде. Тут Сандро своей чугунной головой снёс дверь с петель и вынырнул.
   Фу ты!
   Его бросили в круглый цементированный бассейн с высоко выступавшими над водой осклизлыми боками, который был на взлобке посёлка и издали смотрелся кратером на Везувии.
   Сандро понял, что матушка его зова не услышит, а потому стал выкрикивать безадресные мольбы о помощи.
   – Бей водяного! – услышал Сандро, и в бассейн посыпались градом пустые бутылки, банки и даже невесть откуда взявшиеся старательно обглоданные рыбьи позвонки.
   Сандро в мгновение ока оценил соотношение тёмных и светлых сил и прибился к берегу, откуда бросали.
   Баталия утихла.
   До ограды не дотянуться. Стать на дно в бутылках – захлебнёшься. Правда, это не обязательно, если сможешь отхлебнуть с десяток цистерн. Но такой вариант не по зубам Сандро, и он тоскливо взобрался на свой катафалк и простоял, продавая дрожжи, на нём до утра по грудь в воде.
   Он слышал, как к его резиденции подбегали ночные клиенты и, не найдя её на месте, не ударялись в панику, лишь торопливо расплёскивали сахарок в районе колёс, ворча снисходительно:
   – Какой-то жлобина пожадничал и уволок для персонального удобствия.
   Утром Сандро извлекли из бассейна посредством верёвки и отвезли в город к врачу, потому что Сандро взял моду бить себя по чердачку и причитать, по временам кусая несъедобные локти:
   – Зачем ты меня, мама, с такой дурной головой родила!?
   Голова не носовой платок, не купишь в магазине. Дефицитный товар. Не достанешь из-под полы, а в открытой продаже тем более.
   Вот после рассказанного случая всё это Сандро намотал себе на ус, и у него появилась нервная страсть к культуре.
   Теперь, когда у него спрашивали то, чего нет, он молча тащил покупателя за прилавок, сбрасывал всё с полок небьющееся на пол:
   – Смотри!
   Потом властно вёл перепуганного покупателя на склад, переворачивал всё вверх дном:
   – Смотри, родной, дорогой! Нэту!
   А потом на три дня закрывал магазин, чтобы привести в божеский вид своё хозяйство.
   На дверь же вешал записку:
   «Пашол на палчиса пакюшат шашлик на патружка».
   Теперь кидало в жар Сандро и отсутствие присутствия бумаги.
   Ну да! Той самой, для обёртки.
   А без неё ни а, ни бэ, если желаешь культурно обойтись с товарищем покупателем.
   И хитрый Сандро нашёл выход.
   Он подружился с дядей Федей.
   Дядя Федя – комендант. Человек для каждого из нас важный. Пусть он не отец-кормилец, но отец спокойствия.
   У дяди Феди нет руки.
   А ту, что есть, левую, моет он интересно. (Тётя Надя, жена, не любит его и никогда ему не поможет.) Из толстенной алюминиевой кружки он набирает воды в рот, обливает столб, который держит перила и карниз крыльца, намыливает мокрый кусок деревяшки и трёт об него левую свою со всех сторон – от ногтей до плеча. Потом поливает на руку изо рта, продолжая ею тереть – смывает мыло. При этом на его лице столько брезгливости и отчуждения, что, кажется, он жалеет, почему война не оторвала и левую.
   Столько отчаяния в нём было каждое утро…
   Конечно, наши тимуровцы не могли пробежать мимо чужой беды. Они составили график, и по утрам приходили поливать на руку дяде Феде и ревниво набирали себе очки.
   Раз тётя Надя подкараулила и так выдрала за уши Витьку Стадникова, что теперь ни одного тимуровца палкой не подгонишь к дяде Феде и калачом не заманишь.
   Свой выпад тётя Надя прокомментировала так:
   – Пусть поменьше прикладывается! А руку он не на войне посеял. Оттого отнялась – больно много чарок за себя вылил. Он же не пьёт! За себя только льёт!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное