Анатолий Курчаткин.

Цунами

(страница 4 из 35)

скачать книгу бесплатно

   Так, за таким разговором, они миновали и дом культуры, и церковь за чугунной оградой, пересекли плотину над гладко заснеженными прудами и свернули на уходящую вверх от пруда улицу. Правой стороной улицы были разляпистые бревенчато-каркасные дома советской эпохи, с чердачным вторым этажом под ломаными крышами, с пристроенными по бокам сенями, верандами, кладовками, кухнями, напоминавшие Раду косноязычием своих форм прикованных к земле ее притяжением деревянных птеродактилей. Левая сторона принадлежала новому времени: крепостной стеной тянулся палево-кирпичный забор со строчкой железных пик поверху, а из-за него замково тянул себя к небу такого же палевого кирпича трехэтажный особняк под красной черепичной крышей, с башенками, венецианскими окнами, с камерами наружного наблюдения на стенах.
   – В таком примерно живете, да? – указывая на палевый особняк, спросил Рада Павел Григорьич.
   – Нет, не в таком, – сказал Рад.
   Что было истинной правдой. Дом, в котором он жил, был классом пониже. И меньше участок, и камерами наружного наблюдения также не оснащен.
   – Ну примерно таком? – не успокоился Павел Григорьич.
   – Ну примерно. В некотором роде, – согласился Рад, меняя руку с бидоном.
   Улица, на которой обитал его магазинный знакомец, называлась в честь великого пролетарского писателя, мечтавшего о мире соколов без ужей, – улица Горького. Они свернули на нее, и Павел Григорьич, тронув Рада за плечо, помаячил перед собой рукой:
   – Вон моя хата. Синий домец, видите? В мезонинном окне солнце еще горит.
   Рад без особого воодушевления поглядел, куда указывал его магазинный знакомец. Что-то, родственное прочим птеродактилям, прилетевшим из советской эпохи и понуро доживающим свой век в новой эре, просвечивало синим сквозь скелетный ажур уснувших до будущего лета плодовых деревьев. А мезонинное окно синего птеродактиля, поймав в себя солнце, бросало его ослепительное отражение как раз на них с Павлом Григорьичем.
   – А вот там, на другой стороне, к оврагу ближе, – промаячил рукой Павел Григорьич, – главные наши демократы живут. Мэр города да его заместитель. Плохо отсюда видно. Вот сейчас подальше пройдем, получше увидите. Хорошо демократы живут. Я уж, конечно, сам не могу, а кто бы их вешать стал, я бы тому веревку подавал.
   Рад не успел ни глянуть как следует в направлении, указанном его магазинным знакомцем, ни ответить ему. Они проходили мимо очередного птеродактиля, из его подворотни, припадая брюхом к земле, молча выбралась большая буро-коричневая собака с торчащим комком обрубленного хвоста и, когда выбралась, с оглушительным хриплым лаем понеслась на них. Это была помесь овчарки, боксера, ротвейлера, бог знает кого еще – свирепая дворовая тварь, созданная природой для безрассудной охраны хозяйской собственности.
   Она неслась с таким явным намерением, не раздумывая, вцепиться клыками в нарушителей границ своей территории, что у Рада, никогда не боявшегося собак, неожиданно протянуло под ложечкой сквознячком страха.
Он взмахнул сумкой с буханками «Бородинского», собака было затормозила, но, взлаяв, тут же бросилась на Рада снова. Бидон мешал Раду, он выпустил его из руки, и бидон с глухим стуком ударился о землю. Ощеренная собачья пасть в стеклянных нитях слюны между клыками пролетела мимо Рада в считанных сантиметрах. Бидон угодил Раду под ноги и опрокинулся на бок.
   – Да что это, Павел Григорьич! – провопил Рад. – Отгоните ее. Она же вас знает!
   – Тпру! – почему-то как лошади, закричал на собаку Павел Григорьич. – Тпру тебя! Отмахивайся, Слава, отмахивайся! Это такая кобыла, она и покусает. Полноги отхватит!
   Из двора на противоположной стороне улицы, со стуком отбросив к столбу калитку, выбежал всклокоченный мужик с вилами в руках. Несмотря на мороз, он был не только без шапки, но и в одной расхлюстанной до пупа ковбойке. Из-под ковбойки, словно манишка из-под фрака, выглядывала белая майка, а в вырезе майки жарко курчавились заросли, лишь чуть менее буйные, чем на голове.
   – Это чья?! – зычным рыком вопросил он на бегу. – Это снова немого кобель на людей кидается?
   – Так немого, кого еще! – с взвизгом отозвался Павел Григорьич.
   – Я его предупреждал! Я ему говорил: сажай на цепь! Я ему обещал: до первого раза!
   Собака, роняя с клыков слюну, снова прыгнула – и на этот раз не промахнулась. Челюсти ее сомкнулись у Рада на рукаве, и, тяжело повиснув на Раде, упираясь в него передними лапами, она принялась мотать головой из стороны в сторону, пытаясь вырвать из рукава захваченный в пасть кусок. Сквозь стиснутые челюсти беспощадным приговором своей жертве вырывалось наружу лютое утробное рычание. Рада в этот миг пробило радостным анестезирующим довольством, что у куртки такие толстые рукава. Будь они тоньше, клыки баскервильи достали бы до руки.
   Вместе с тем они не могли защищать его слишком долго. Сейчас эта тварь отдерет от рукава шмат – и бросится на него вновь. Рад с силой ткнул растопыренной пятерней в налитый бешенством карий глаз. Челюсти собаки разжались, она выпустила рукав из пасти, жалобный визг вырвался из нее, и, мотнувшись вбок, она грянула задом на землю.
   В тот же миг, как собака оказалась на земле, мужик с вилами ожил, метнулся к ней – и вилы вонзились собаке в шею, опрокинули ее на бок.
   Вопль, исходивший из нее, достал до неба. Собака попыталась вскочить, но мужик навалился на вилы, зубья их, издав хлюпающий скрипящий звук, вошли в собачью плоть, пришпилив собаку к земле. Пронзительный младенческий крик оборвался – голос ей пережало, и теперь из горла у баскервильи, клекоча, лез только хрип. Собака сучила лапами, дергала головой, дергалась телом, из ощеренной пасти на дорогу, съедая снег и паря, потек яркий красный ручеек.
   – Па-адла! – подобием клекочущего собачьего хрипа вылезло из мужика. Только у собаки это был хрип смерти, у него хрип натуги. – Я предупреждал! До первого раза!..
   – Достаточно! Хватит! Зачем?! – заорал Рад.
   – А ничего! Ниче, – с удовлетворением проговорил Павел Григорьич. Он поднял с земли бидон и стоял, держа его у ноги. – А то совсем ее немой распустил. Чуть тебя не порвала, кобыла. Пусть знает, как распускать. Жив? Кости не задела? – посмотрел он на белеющий выдранным изнутри синтепоном рукав Рада.
   – До первого раза! Я предупреждал! Я говорил: сажай на цепь! – хрипел на пару с издыхающей собакой мужик.
   – Хватит же! – Рад кинулся к мужику, схватился за вилы, но получил такой оглушительный удар в ухо, что его отбросило на несколько метров. И больше ему недостало мужества заступиться за собаку. Мужик размозжил бы его, как бьющуюся об оконное стекло надоедливую муху. – Да мать вашу! – выругался Рад, повернулся и быстро зашагал обратно – откуда они пришли с Павлом Григорьичем, – прочь от места казни, причиной которой, не желая того, и стал.
   – Слава! – окликнул его Павел Григорьич. – А керосинчик-то мне донести бы?
   Рад, не оборачиваясь, махнул рукой. Тащите сами – недвусмысленно означал его жест.
   – Нехорошо, Слава! – снова прокричал Павел Григорьич. – Уж сколько пронесли, чуть-чуть осталось…
   На этот раз Рад уже не ответил – даже и жестом. Ему хотелось оставить место собачьей казни как можно скорее. К его стыду, хотя и попытался отбить баскервилью от мужика, втайне он был рад, что все произошло так. Если бы не вилы кудлатого, как эта баскервилья повела бы себя, когда очухалась? Страх, сквознячком просквозивший под ложечкой, когда собака, вылезши из-под ворот, неслась на него, спустился сейчас из груди в левую ногу: икра ее мелко дрожала, унять дрожь было невозможно, и нога подволакивалась.
 //-- * * * --// 
   Несколько часов спустя Рад сидел на высоком крутящемся стуле перед барной стойкой дачной гостиной с бокалом мартини в руках и разговаривал с сидевшей на соседнем стуле черноволосой сероглазой прелестницей в туго обтягивающих ее небольшой круглый зад синих джинсах. Кроме того, что черноволоса, сероглаза и в синих джинсах, прелестница была еще в легкой шерстяной бордовой кофточке на голое тело – с таким глубоким вырезом, что соблазнительные округлости ее поднятых невидимым лифчиком грудей выглядывали на белый свет едва не до сосков. Впрочем, во взгляде, каким она смотрела на Рада, была и та природная серьезность, что свидетельствовала о несомненном уме. Она весь вечер откровенно выказывала ему свое благорасположение, это настораживало Рада и одновременно было приятно. Она принадлежала к тому типу, который всегда нравился ему – с лету. Что ж, возможно, и он принадлежал к ее типу. Было бы невероятно, чтобы она оказалась от тех, от кого он прятался. А вот ее тип был еще тем типом. Если бы ей достало зоркости, она бы увидела, что, несмотря на вполне целые штаны, он сидит тут перед ней с голой задницей. Так и сверкает ею.
   У нее самой, судя по тому, что она тусовалась с Полиной, это место было прикрыто вполне надежно. С Полиной тусовались только такие, других около нее быть не могло. Уж кто-кто, а Полина голодранцев чуяла за версту. У нее был нюх на неблагополучие, и запаха его она не переносила. Как запаха случайно оказавшегося рядом бомжа. Рада можно было считать исключением. Вроде какого-то чистого бомжа. Хотя, возможно, и нет. Возможно, он пока шел по разряду людей, на которых крест еще не поставлен. Хотя бы потому, что ее муж все же водился с ним. Пусть и в качестве сторожа их загородного дома. Но все же и не простого сторожа.
   Черноволосая прелестница была галеристкой. Не устроительницей выставок, а именно галеристкой – хозяйкой, собственницей, держателем помещения, бизнесменшей. Во всяком случае, так она себя представила.
   – Художники, знаете, совершенно не в состоянии объективно оценивать свое творчество, – говорила она Раду. – Им кажется, вот они напишут пейзаж, или там натюрморт, или абстрактную композицию – и тут же у них оторвут это с руками, осыпят их долларами. А на самом деле никому этот их пейзаж-натюрморт сто лет не нужен, за пять копеек они его никому втюхать не могут. Художников приходится пасти как овец. Сами они тучного пастбища ни в жизнь не найдут. Смотрят, казалось бы – вот оно, а они не видят.
   – Вы их пасете, а потом стрижете, – сказал Рад.
   – О, это еще как сказать, кто кого стрижет. Творческие люди так корыстны… Сделают на рубль, а получить хотят на десять тысяч, не меньше. А уж как любят в гениев играть! Это неописуемо.
   – Приходится применять хлыст, – вставил Рад.
   – Ну-у что вы, – протянула галеристка, – какой кнут. Кнут – это для коров. А они же гении, значит – дети. Пасти как овец, я сказала. Я не сказала: коров. Ногой топнешь, палкой погрозишь – бегут куда надо.
   – На тучное пастбище, – снова вставил Рад.
   – О, это не всегда получается. Найти по-настоящему тучное пастбище, я имею в виду. Чаще приходится довольствоваться… такими… – она поискала слово, – я бы сказала, плодоносными.
   У нее была манера, произнося монолог, трогать себя за крыло носа, и это единственное, что было Раду в ней неприятно. Во всем остальном она ему очень нравилась. И так мило звучали в ее речи все эти «сто лет», «втюхать». У нее это получалось ничуть не вульгарно. Она произносила эти слова – будто доставала изо рта самоцветы.
   – Интересно, – делая очередной глоток мартини, спросил Рад, – что нужно для того, чтобы стать галеристом? Закончить искусствоведческое?
   – Прежде всего любить искусство. – Прелестница снова погладила себя по крылу носа. – Ну и, конечно, разбираться в нем. Понимать толк. Получить искусствоведческое образование желательно. Я его получила.
   – МГУ?
   – МГУ.
   – А, значит, с той же грядки, – сказал Рад.
   – А вы тоже закончили искусствоведческий?! – вопросила прелестница с радостью соучастницы в некоем тайном и выгодном деле.
   – Я дал повод так считать? – Рад извинился голосом. – Нет, под грядкой я имею в виду сам университет. А учился я на мехмате. Я математик.
   – Как Серж?! – с той же радостью соучастницы в тайном и выгодном деле вопросила прелестница.
   – Как Серж, – подтвердил Рад.
   Серж – это был хозяин дома. Удачная партия Полины, похитившей его четыре года назад из прежней семьи и теперь вкушающей всю сладость денежной жизни. Финансовый директор крупной компании, которую даже дефолт 98-го только слегка качнул: торговля сталепрокатом, торговля какими-то полезными ископаемыми, ниша на рынке продуктов…
   И еще это был не кто другой, как тот сокурсник Рада, что привел его на ночную тусовку, где обсуждался вопрос об учреждении партии, оппозиционной коммунистической. Где он был со всеми знаком, со всеми в дружеских отношениях. Потом Раду приходилось видеть кое-какие лица с тех посиделок то в официальной хронике по телевизору, то в какой-нибудь передаче – высокие посты занимали люди. Наверняка он мог пошуровать некими тайными рычагами, нажать на скрытые от стороннего взгляда педали, чтобы освободить Рада от сдавливающей шею удавки – о чем его Рад и просил, – а уж что без сомнения мог – дать в долг, но все, что он сделал – это спрятал Рада у себя на даче. От чего ему была одна выгода.
   – Вы тоже где-то финансовым директором? – спросила прелестница, когда Рад подтвердил ей, что он как Серж.
   Рад, глядя на нее, усмешливо прищурился. Девушка, видимо, полагала, что знание высшей математики гарантированно открывает путь в топ-менеджмент.
   – Нет, – сказал он, – я не финансовый директор. Я… – он замялся и неожиданно сам для себя проговорил: – Я человек-невидимка.
   Прелестница сочла его откровение за намек довольно тривиального содержания.
   – В смысле, вы… разведчик? Шпион?! – вопросила она с чувством прикосновения уже к настоящей тайне.
   Рад между тем справился с нахлынувшей было на него откровенностью. Причиной которой было, конечно, действие мартини, выпитого им в изрядном количестве, – утреннее перевозбуждение из-за этого происшествия с баскеривильей все дребезжало где-то в глубине провисшей струной и требовало сброса. Да плюс ко всему эта черноволосая галеристка так ему нравилась.
   – Да, я японский шпион штабс-капитан Рыбников, – сказал он.
   Прелестница, однако, если и читала Куприна, рассказа с таким героем не помнила.
   – Нет, правда. – разочарованно протянула она.
   – Да, в самом деле. Ошибочка, – поправился Рад. – Наверное, я все же из Интеллидженс-сервис. Лоуренс Аравийский.
   Джеймса Бонда первой трети минувшего века прелестница тоже не знала.
   – Вы шутите, – догадалась она. – Не хотите расшифровываться. Это правильно. Хотя я знаю одного вашей профессии – он так не конспирируется. Я даже имя его знаю.
   – Это не настоящее имя, – с апломбом ответствовал Рад, поддерживая в глазах прелестницы свой неожиданный имидж агента спецслужб.
   – Ничего подобного, – парировала прелестница. – Самое настоящее. Я всю его семью знаю.
   – Значит, и вся семья ненастоящая, – сказал Рад.
   – Очень даже настоящая. – В голосе прелестницы прозвучал некий вызов. – Мой отец с его отцом уже четверть века дружат.
   – А вы с моим коллегой вместе еще пекли куличи впесочнице.
   – Нет, он меня старше. На десять лет. Ему, – прелестница, откинувшись на стуле вбок, посмотрела на Рада оценивающим взглядом. – Ему примерно, как вам. Просто наша семья дружна с его семьей.
   Рада стал утомлять этот уклон в их разговоре. Какое ему было дело, кто там с кем дружит и сколько лет.
   – И как, значит, его зовут, вашего Штирлица? – спросил он, однако, не видя способа закрыть тему.
   – А вот не скажу! – дразняще ответила прелестница. – Вы не говорите, и я не скажу.
   – Давайте еще мартини, – сказал Рад, беря со стойки перед собой бутылку и свинчивая с горлышка крышку. – Непонятно, как русский человек в годы тоталитаризма жил без этого вермута. Я думаю, советская власть рухнула из-за того, что в стране не было мартини.
   – Ой, я знаю, кто хотел, тот пил и мартини, и виски, и джин – все. – Прелестница готовно пододвинула свой бокал к Раду. Впрочем, он был почти полон: пила-то она пила, но весьма с умом. – В «Березках» любые напитки были – только заработай туда сертификаты. Заработал – и никаких проблем.
   Рад капнул в ее бокал, наполнил бокал себе.
   – Проблема, насколько мне известно, состояла именно в том, чтобы заработать.
   – Ой, не знаю, – сказала прелестница, забирая от Рада свой мартини. – Я помню, еще совсем маленькая была, у нас этого мартини всегда полный бар стоял.
   – Мальчики-девочки, девочки-мальчики, господа! – закричала из противоположного конца гостиной, вскочив с ногами на черное кожаное кресло, Полина.
   Она была вся обворожение: чудная, ладная фигурка, чистого рисунка ясное лицо с большими распахнутыми глазами, сияющая улыбка – тут Рад понимал своего бывшего сокурсника, – и так же, как обворожительна, она вся была одна фальшь: фальшивая радость, фальшивая улыбка, фальшивая искренность – тут Рад, глядя на нее, переставал понимать финансового директора крупной трейдинговой компании: неужели он ничего этого не замечал?
   – Господа, господа! – В руках у Полины появились хрустальный бокал с ножом, и она позвенела ножом о бокал. – Как вы знаете, с нами сегодня известный художник и поэт, – она назвала имя, – яркий представитель постмодернистского искусства. Он только что вернулся с биеннале в Испании, где получил одну из престижнейших испанских премий, и вот он здесь с нами! Я хочу, чтоб вы его поприветствовали!
   – Приветствуем! Ура! Вау! – завопили вокруг – не очень, впрочем, азартно и даже, пожалуй, вяло.
   – Еще, еще поприветствуем нашего прославленного мэтра! – потребовала Полина.
   – Вау! – в голос заблажила прелестница рядом с Радом, заставив его вздрогнуть.
   – Вау-вау, – передразнил он ее, сымитировав собачий лай.
   – Нет, ну надо же быть вежливыми, поприветствовать человека, раз просят, – отозвалась прелестница.
   – Пусть сначала заслужит наши приветствия, – сказал Рад.
   – Он их уже давно заслужил, вы, видимо, просто не в курсе, – с извиняющей снисходительностью произнесла прелестница. – Он один из самых хорошо продаваемых на Западе наших абсурдистов.
   – Мне удалось невероятное! – приседая на пружинящей подушке кресла и выстреливая себя вверх, возгласила Полина. – Обычно, как всем известно, – она снова назвала мэтра по имени, – он не читает в салонах своих стихов. Но у нас он согласился это сделать. Просим! – зааплодировав, посмотрела она вниз – на стоящего рядом с креслом наголо остриженного, щетинистобородого сумрачного субъекта в просторных холщовых штанах, похожих на докерские, и шерстяной сине-красно-желтой клетчатой рубашке навыпуск, какие были модны в начале 90-х.
   До того, как она прокричала «Просим!», субъект стоял, потупленно глядя в пол, тут он медленным движением, исполненным сосредоточенного достоинства, поднял голову и своим сумрачным взглядом, в котором было то же сосредоточенное достоинство, обвел гостиную.
   – Я почитаю, – подтвердил он. Рад непроизвольно фыркнул.
   – Сейчас нам почитают, – сказал он.
   – Ой, не мешайте! – попросила прелестница.
   Она сидела на стуле, вся подавшись в сторону мэтра, готовая, казалось, стать одним большим ухом.
   Субъект в докерских штанах сделал отсутствующее выражение лица.
   – Стихотворение «Александр Сергеич Пушкин», – объявил он. —

     Александр Сергеич Пушкин
     Был известный хулиган.
     Он носил с собою пушку —
     Агроменнейший наган.


     Он стрелял из этой пушки
     Галок, воробьев, ворон.
     А в лесу убил кукушку —
     Был стрелок отменный он.


     Был Дантес стрелок отменный.
     Для России – полный ноль:
     Не любил он кубок пенный —
     Отрицал он алкоголь.


     Александр Сергеич Пушкин,
     Увидавши, как Дантес
     Кока-колу пьет из кружки,
     Не сдержался: «Ну, балбес!»


     Засверкали револьверы,
     Разразился страшный гром —
     Были жуткие манеры
     В декабристском веке том.


     Александр Сергеич Пушкин
     С раной на снегу лежит.
     А Дантес зловредной мушкой
     Из России вон летит.


     Жалко Пушкина, ребята:
     Что стихи, что Натали!
     Русские, как поросята,
     Колу пьют из бутыли.


     Александр Сергеич Пушкин
     Не простил бы колы нам.
     Из носу пустил нам юшку,
     Дал наганом по рогам.


     Пусть собаки инострашки
     Пьют хоть колу, хоть глинтвейн.
     Нету лучше, нету краше,
     Чем российский наш портвейн.

   Наградой ему, когда он закончил, были аплодисменты, которые в советские времена, помнилось Раду, назывались бурными. И еще все вокруг кричали: «Вау!»
   – Вау! Вау! Вау! – кричала, отбивая себе ладоши, соседка Рада.
   – Вау-вау! – снова пролаял Рад. – По-моему, это настоящая графомания. Не говоря о том, что наганов и колы во времена Пушкина еще не было.
   – Ой, вы не понимаете! – продолжая отбивать себе ладоши, с огорчением повернулась к нему лицом прелестница. Оно у нее горело счастливым возбуждением. – Это такое современное направление – абсурдизм. Ирония в квадрате. На грани самопародии.
   – По-моему, так за гранью, – сказал Рад. – Дереж это обэриутов, и ничего больше. Только бездарный.
   – Кого же это из них? – провокационно спросила прелестница. В голосе ее прозвучала обида. Словно Рад покусился на что-то святое для нее.
   – Олейникова, кого еще. Хотя, когда Хармс с Введенским писали стихами, у них получалось похоже.
   Во взгляде, каким прелестница смотрела на него теперь, была недоуменная подозрительность.
   – Откуда вы знаете про обэриутов? Вы же говорите, вы математик.
   – Если я математик, я не должен знать обэриутов?
   – Нет, ну так обычно бывает, – сказала прелестница, поглаживая себя по крылу носа. – Вот Серж, я уверена, и понятия не имеет об обэриутах.
   – Не поручусь за него – имеет или не имеет. – Раду показалось, что эта ее манера трогать нос начинает его уже и раздражать. – А я рос в семье научных работников. Раз в полгода – поход в Третьяковку, раз в полгода – в Пушкинский. И раз в год – непременно в Консерваторию или зал Чайковского.
   – Боже, как вас мучили! – воскликнула прелестница.
   – Во всяком случае, таких «Александр Сергеичей» я могу сочинять не хуже.
   – В самом деле? А вы попробуйте, – с коварством произнесла прелестница.
   Отступать не хотелось.
   – Прямо сейчас? – попытался Рад все же избежать исполнения своего обещания.
   – А что же, – сказала прелестница. – Конечно. Рад сделал глоток мартини, отодвинул бокал и закрыл глаза. Ну, не подкачай, пришпорил он себя. Через полминуты он открыл глаза.
   – Пожалуйста. Слушайте:

     Александр Сергеич Пушкин
     Был известный либерал:
     Вместо хлеба ел он сушки,
     Но других не заставлял.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное