Анастасия Дробина.

Любовь – кибитка кочевая

(страница 4 из 23)

скачать книгу бесплатно

– Ничего. Устала.

– У, глупая, ну так спать ложись! Варька, ты где там?

– Здесь, – послышался глухой голос. Варька, не поднимая глаз, тащила из шатра свое потертое одеяло и подушку. Настя заметила, как брат и сестра обменялись взглядами, после чего Илья резко отвернулся, бросил ложку в траву и ушел в шатер. Варька в сердцах сплюнула, легла на рогожу и с головой накрылась своей шалью. Настя осталась одна. Рядом тоненько звенели комары, на лугу сонно гукала какая-то птица. Настя нашла в темноте ложку, брошенную Ильей, собрала посуду, сложила ее в таз, отнесла к реке, кое-как помыла, борясь со сном. И, оставив таз у кибитки, полезла в шатер.

– Настя, ты? – раздалось из темноты. – Иди ко мне. Скорей, девочка…

Уже в полусне она нырнула под руку мужа, прижалась, вдыхая знакомый запах крепкого лошадиного пота, колесной мази, дегтя и полыни, обняла Илью, – но он уже спал. «Может, обойдется еще… Наутро забудет…» – успела подумать Настя. И тут же заснула тоже.


Настя проснулась оттого, что кто-то тряс ее за плечо:

– Вставай! Вставай! Уезжаем!

Она вскочила, выползла из шатра. Снаружи было еще темно, поле тонуло в тумане, реку с ракитником тоже словно затянуло молоком, утренние звезды неохотно таяли над дальним лесом. Со стороны деревни сонно проорал петух, ему отозвался другой. Над крышами едва-едва розовело. Полотнище шатра, примятая трава, откинутое в сторону Варькино одеяло были покрыты мелким бисером росы. Сырой холодок заполз под кофту, Настя поежилась. Поискала глазами мужа.

Тот запрягал гнедых: быстро, без обычных ласковых слов и поглаживаний. Варька собирала в узел посуду, скатывала рогожу. Заметив Настю, сквозь зубы буркнула:

– Помогай.

Вдвоем они сняли шатер, убрали в кибитку жерди, свернули полотнище. Увязывая перину и подушки, Настя еле-еле подавила желание ткнуться лицом в пухлый узел да и остаться так. Минувший вечер разом встал в памяти, и теперь уже было понятно: Илья не забыл о вороных.

Когда она справилась с собой и, глотая слезы, поволокла подушки к бричке, Илья уже стоял рядом с сестрой и вполголоса говорил:

– Гнедых не жалей, гони. Доедете до Баскаковки, там только придержишь. И целый день чтобы!

– Угу.

– Тяжело будет, но потерпи. Не вздумай напоить посреди пути!

– Знаю.

– Лучше всего вам до Серденева доехать. Там переждете, дашь коням отдохнуть, а ночь опять проедете. Все поняла?

– Все.

– Ежели чего – знаешь, как быть.

– Да.

Варька отвечала, не поднимая глаз, Илья тоже смотрел в сторону. Небрежно хлопнув по шее одну из лошадей, он обернулся, посмотрел на Настю.

– Садись в бричку, девочка, застудишься.

– Илья… – задохнувшись, начала она. – Что ж ты делаешь?..

Настя не договорила: Илья подошел к ней вплотную, сжал запястья. Сжал несильно, не желая причинить боли, но Настя невольно охнула: тяжелый, незнакомый взгляд мужа испугал ее.

– Молчи, девочка, – глядя в упор, спокойно сказал Илья. – Не серди бога.

Лучше за мою удачу молись.

– Но…

– Езжайте.

Илья даже не повысил голоса, но Настя не пыталась больше возражать. Он отпустил ее руки и, не прощаясь, шагнул в туман, разом скрывшись в нем с головой.

– Дэвлэса! – крикнула ему вслед Варька. Подождала, пока Настя заберется в бричку, вскочила на передок и, закрутив кнутом над головой, с ненавистью закричала:

– Да пошли вы, проклятые, шкуру сдеру!!!

Гнедые сорвались с места, и бричка полетела.

Варька гнала лошадей до полудня. Мимо Баскаковки, нищей деревеньки из двух десятков покосившихся хат, пронеслись как на крыльях, доскакали до большого села на обрыве реки, вымчались на большак – и только там Варька немного отпустила вожжи. Повернулась и зло сказала:

– Ну, что ты воешь? Сколь можно-то? Всю бричку залила!

Настя приподняла с подушки мокрое от слез, вспухшее лицо с налипшими на него волосами. Хотела что-то сказать, но сквозь стиснутые зубы опять прорвалось рыдание, и она снова тяжело упала вниз лицом. Варька с досадой отвернулась, еще ослабила вожжи, и кони пошли шагом. Глядя на их спины, Варька медленно проговорила:

– Знаешь, что я тебе скажу? Илья мне брат, как он сказал, так и будет… Но ведь и я свое разумение имею! Сейчас я коней заверну, и поедем обратно на Москву. Через три дня прибудем, довезу тебя до заставы, и вернешься назад в хор. Не робей, Яков Васильич покричит да и примет… Таких солисток все равно больше нигде не возьмет. Не потянешь ты нашу жизнь. А с Ильей я сама объяснюсь. До смерти небось не убьет, других-то сестер у него нету…

– Оставь… – раздался придушенный, хриплый голос. – Не поеду я никуда.

– А как же ты дальше собираешься? Глянь, четвертый день замужем, а уж слезами умываешься. Что же дальше-то будет? Не серчай, сестрица, я дело говорю. Илья такой, какой есть, другим уж никак не будет. Значит, зачем-то богу такой дух нечистый понадобился на свете… И знала ты про него все еще в городе. И что таборный, и что вор лошадиный, и что никакой другой жизни ему не надо. Вспомни, как он в Москве на стену лез, даже среди ночи во сне коней требовал! Если бы не ты с красотой твоей – месяца бы мы с ним в хоре не просидели!

Настя села. Притянула к себе висящий на ржавой цепочке и мерно раскачивающийся из стороны в сторону чайник, неловко, то и дело проливая на юбку, начала глотать воду из носика. Варька, держа в руках вожжи, молча смотрела на дорогу. Через некоторое время, не оглядываясь, сказала.

– Не сердись на меня, Настька. Мне ведь тебя жалко. Пропадешь ты с ним, поганцем…

– Не пропаду, – подавив горький, тройной вздох, отозвалась Настя. – Одно ты верно сказала: знаю я, за кого пошла. И никого другого не хочу. Погоняй лучше. А хочешь, я тебя подменю?

– Ты?.. – невольно усмехнулась Варька. – Да они тебе руки повыворачивают. Илья потом с меня голову снимет… Сиди уж, нос вытирай. Скоро Серденево проедем, там отдохнем. А плакать захочешь – пой. Помогает.

– Варька, скажи… – Настя запнулась. – Ты не бойся, я реветь уж больше не буду, но мне знать надо. Если его поймают – тогда что?

– Убьют, – коротко сказала Варька. Настя зажмурилась. Варька закусила губы; подумала о том, что, наверное, ни к чему рассказывать невестке о том, что пойманных конокрадов бьют всей деревней, бьют люто, долго, до смерти, и ни разу не было случая, чтобы крестьяне, понадеявшись на власть, послали за урядником.

– Не думай о таком. И говорить про это не нужно: удачу спугнем. Лучше молись. Я тебе еще вот что скажу: Илья с двенадцати лет при таких делах. И до сих пор везло. Знает он, что делает, к нему даже старые цыгане за советом подходили. И я так думаю, что ты ему еще больше удачи принесешь. Красота – она всегда к счастью.

Настя не отвечала, но и всхлипов из брички больше не было слышно. Протяжно вздохнув, Варька положила на колени вожжи, потерла уже начавшие ныть плечи, осмотрелась. До Серденева оставалось не больше трех верст.

Остановились за селом, на берегу неглубокого пруда. Измученная Варька распрягла гнедых, которые тут же пошли в воду, собралась было сразу же завалиться спать в тени под бричкой, но Настя уговорила ее выкупаться. На берегу пруда не было ни души, все село, от мала до велика, работало в поле, и обе цыганки вдоволь наплавались в прогревшейся зеленой воде. После купания захотелось есть, они разделили пополам холодную картошку и хлеб, запили теплой водой из чайника, и Варька заснула, едва опустив голову на подушку. Настя прилегла было тоже, но, провертевшись с боку на бок около часа, поняла, что спать все равно не сможет. Она помыла опустевший котелок, разложила на солнце свою и Варькину рубашки, пробралась сквозь заросли репейника и лебеды к дороге и долго-долго стояла под горячим солнцем, вглядываясь в даль, все надеясь – вот-вот покажется… Но на дороге не было ни души. Вздохнув, Настя вернулась к бричке и до вечера сидела у края воды, обхватив колени руками и глядя на веселую игру быстроногих водомерок.

Варька проснулась, когда уже смеркалось. Позевывая, выбралась из-под брички, почесала растрепанную голову, поискала глазами солнце:

– Ого, уже закатывается… Пойду-ка я в село. Там сейчас хорошо, пусто…

– Кому же гадать будешь? – удивилась Настя. Варька ничего не ответила, только хитровато подмигнула, повязала голову платком и, загребая босыми ногами пыль, широким шагом направилась в сторону Серденева.

Вернулась она быстро, бегом, запыхавшаяся и довольная. Настя, ожидавшая ее не ранее чем через два часа, испуганно вскочила:

– Что стряслось? Илья?..

– Нет! Держи! – улыбаясь во весь рот, Варька встряхнула подвязанный узлом фартук – и к ногам Насти вывалились две пестрые курицы со свернутыми головами.

– Прячь! И скатывай одеяла скорей! А я запрягу!

Настя заметалась вокруг брички. Варька, гортанно гикая, подогнала гнедых, ловко и быстро разобрала шлеи с постромками, укрепила дышло, затянула упряжь – и через несколько минут цыганская колымага опять катилась по пыльной дороге.

– Ух, какой у нас к вечеру навар будет! – Варька, сидя на передке, передавала Насте одну за другой четыре луковицы, восемь картошек, три сморщенные прошлогодние моркови и несколько черствых горбушек.

– А это откуда? – По поводу кур Настя даже не стала спрашивать: и так было понятно.

– Да нашла там девку-невесту хромоногую, мужа военного ей нагадала к этой осени… Ну, наварим супа, Илью накормим! Кнута этой ночью нам точно не нюхать! – Варька залилась смехом, но Настя, хотя и видела, что та шутит, не смогла улыбнуться в ответ.

Ночью, как велел Илья, не останавливались, ехали неспешным шагом. Выспавшаяся Варька тихо понукала гнедых, поглядывала на вставший над дорогой месяц. Повернувшись, шепотом спросила:

– Настя, не спишь? Так я запою.

Настя не ответила. Варька причмокнула в последний раз. Положила кнут себе на колени. Негромко запела:

 
Ах, доля-доля ты моя, доля горькая,
На всем свете я, ромалэ, без родни…
 

– Ах, пропадаю, погибаю, мать моя… – вполголоса подтянула ей Настя. Она лежала в бричке на спине, закинув руки за голову; сквозь прореху в полотнище смотрела на низкие звезды. Не хотелось уже ни плакать, ни молиться, и даже отчаянное ожидание притупилось, напоминая о себе лишь скребущейся болью под сердцем. Вот только заснуть Настя не могла никак и знала, что до рассвета будет лежать на спине, смотреть на звезды и подтягивать Варьке. Права она: если хочешь плакать – лучше всего запеть. Легче не станет, но хоть не разревешься.

Час шел за часом, небо бледнело, звезды таяли. Близился рассвет. Варька уже клевала носом на передке, и вожжи то и дело выпадали из ее рук.

– Настька, спой веселое что-нибудь… – сонно пробубнила она. – Не могу боле…

Настя задумалась, вспоминая песню пободрее, но неожиданно в монотонный перестук копыт и мерный скрип брички вплелись другие звуки: дробные, частые, стремительно приближающиеся. Настя приподняла голову, прислушиваясь. Резко села.

– Варька! Скачут!

– Слышу, – отозвался изменившийся Варькин голос. – Двое скачут.

– Это из деревни! Из-за куриц твоих!

– Станут они из-за куриц, как же… – неуверенно сказала Варька, приподнимаясь на передке. Послушав еще немного, вскрикнула:

– Один скачет, а другая лошадь – порожняя! Это…

Но Настя уже не слышала ее. Путаясь в юбке, она выскочила из брички, упала, вскочила и помчалась по светлеющей дороге сквозь туман навстречу приближающейся дроби копыт. Варька, остановившая гнедых и тоже выпрыгнувшая на дорогу, напрасно кричала ей вслед:

– Стой, дурная, они же затопчут тебя!

Бешеный визг и храп лошадей, вставших на дыбы, отчаянная ругань, изумленный возглас – и Илья, спрыгнувший со спины взмыленного вороного, рявкнул:

– Ты с ума сошла?!! В последний минут сдержал!!!

– Господи, живой… Слава богу, живой… – простонала Настя, неловко опустившись на обочину. Вороной, роняя хлопья пены с морды, подошел и ткнул ее в плечо. Кобыла коротко и удивленно заржала.

– Знамо дело, живой! А как еще-то? Ты взгляни, ты посмотри, какая красота! – Илья поднял жену с земли, подтолкнул ее к лошадям. Он еще не остыл после долгой скачки и сейчас дрожал всем телом, счастливо улыбаясь и блестя черными, чуть раскосыми глазами. От него знакомо пахло лошадиным потом и горькой степной травой, взмокшая рубаха потемнела и прилипла к телу, в волосах надо лбом запутался колючий репейник, но Илья не замечал его.

– Взгляни, глупая! Да за этаких коней полжизни не жаль! Взял! Один взял! И бог помог! И не гнались! Варька! Варька! Варька-а-а!

Варька выбежала из тумана, на ходу стягивая на груди шаль. Сдержанно сказала:

– Вижу, с удачей. Всю ночь гнал?

– Да! День-то возле усадьбы просидел, повысмотрел все, что надо… Глупые там господа, таких лошадок почти без смотра держат! В ночное выгоняют вместе с мужицкими! Я до полуночи в овраге провалялся, а там уж совсем просто было. Мужичье и не проснулось даже! Господи, спасибо, родной! – Илья упал на колени прямо в дорожную пыль, поднял сияющее лицо к еще темному небу. – Приеду в Смоленск – вот такую свечу в церкви поставлю! Кобылу продам, а жеребца Мотьке на свадьбу подарю, он со дня на день ожениться должен!

– Царский подарок будет, – одобрила Варька, обтирая рукавом спину вороного. – Что ж, едем? Настя, где ты?

– Здесь, – коротко отозвалась та. – Едем.

Не глядя больше ни на мужа, ни на Варьку, она медленно пошла к бричке. Илья вскочил на ноги, повернулся к сестре, вопросительно посмотрел на нее. Та пожала плечами.

– А чего ты хотел? Перепугалась девочка… Но, знаешь, она молодцом держалась. Хорошей женой тебе будет. Хоть и…

– Что?

– Ничего.

– Договаривай!

– Будь у тебя ума побольше – не стал бы ты ее мучить.

– Да чем я ее мучаю?! – взвился Илья. – Ей же лучше! Продам кобылу, деньги будут! Нам жить надо! С твоей ворожбы много ли толку? Или Настьке до седых волос в твоей драной юбке скакать?! Да я ей теперь шаль персидскую куплю, весь табор от зависти сдохнет!

Варька только отмахнулась. Не оглядываясь, сказала:

– Полезай в бричку, поспи. Доедем до Деричева, тут всего две версты, а там распряжем. Точно знаешь, что не погонят вслед?

– Может, и погонят… в Серпухов. Даже если кто вас и видал – ты же с большака свернула, а там ищи ветра в поле… – Илья, догоняя бричку, говорил все медленнее, то и дело зевая: напряжение уже отпускало, наваливалась усталость после целой ночи, проведенной в седле. Вороные послушно шли за ним в поводу. Илья привязал их позади брички. Подошел к сестре, уже сидящей на передке и молча разбирающей вожжи. Немного виновато спросил:

– Взаправду посидишь до Деричева? Я б тебя подменил, но, боюсь, так кулем под колеса и свалюсь.

– Иди спать! – свирепо сказала Варька, хватая кнут. Илья смущенно улыбнулся, подождал, пока бричка проползет мимо него, и вскочил под полог на ходу.

Настя сидела на перине, обхватив руками подушку. Увидев мужа, она через силу улыбнулась, подвинулась:

– Ложись.

– Ну, что ты, Настька? – Илья растянулся на старой перине, закинув руки за голову. – Что с тобой, девочка? Бог удачу послал, такое дело сделали… Все, что хочешь, тебе теперь купить можно! На свадьбе у Мотьки красивей всех будешь! Что хочешь – кольцо, серьги? Говори!

– Ничего не хочу. Ложись.

– И ты ложись!

– Весь в репьях, как в медалях… лежи, не дергайся! – Выпутывая колючие комки из волос мужа, Настя старалась говорить сердито, но голос дрожал, слезы ползли по лицу, падая на разгоряченный лоб Ильи, и он не решался их вытирать. Настя еще не выбрала последний репей – а Илья уже спал, запрокинув лохматую голову и улыбаясь во сне.


До Смоленска добирались десять дней. Илья ругался, гнал ни в чем не повинных гнедых, орал на Варьку, поднимал всех до рассвета и останавливал лошадей уже в полной темноте – и ничего не помогло. Они опоздали: табор Корчи, двоюродного деда Ильи, уже уехал из деревни, где обычно зимовал, и тронулся в путь. Немного утешило Илью только одно: деревенские рассказали, что свадьбы цыгане играть не стали, уговорившись справить ее под Рославлем.

– Да за каким нечистым их в Рославль-то понесло?! – не мог успокоиться Илья. – Каким там медом намазано? Из ума дед выжил, что ли?

– Каждый год ведь так ездили… – напомнила Варька. Лучше бы не напоминала.

– А ты молчи! – зло гаркнул Илья. – Из-за тебя все! То ей на ярмарку надо, то ей в село надо, то ей платье какое-то, то ей еще черта лысого… Вот как брошу вас посредь дороги да верхом уеду! Да чтоб я да к Мотьке на свадьбу да из-за бабья опоздал?! Он мне до гроба не простит! И прав будет!

И на ярмарку, и платье нужно было не Варьке, а Насте, и та все время порывалась сказать мужу об этом, но посмеивающаяся в кулак Варька украдкой дергала ее за рукав, вынуждая молчать. Когда Илья, вволю наоравшись, плюнул на дорогу, вспрыгнул на передок и завертел кнутом над спинами гнедых, она шепнула расстроенной Насте:

– Ну, что ты суешься-то? Не будет ничего… Знаешь, как черт кошку стриг? Шуму много, а шерсти мало. Илья, если по-настоящему злой, молчит, как каменный. Вон, когда ты за него замуж не шла, он за всю зиму пяти слов не сказал… Эй, морэ, ты куда погнал?! Не догоним ведь!

– А по мне, так и оставайтесь, толку с вас… – донеслось с брички. Варька с Настей переглянулись, засмеялись и побежали взапуски вслед за скрипящей и раскачивающейся колымагой.

Вороную кобылу Илья продал на смоленском рынке, продал быстро и за хорошие деньги. У Насти появились две новые юбки, золотые серьги, шелковый красный платок и настоящая персидская шаль из переливающейся ткани, про которую Илья с гордостью говорил: «Полкобылы на нее одну ушло!» Теперь было не стыдно ехать и на свадьбу. Подарок – вороной жеребец – бодро бежал за бричкой, и Илья уже поглядывал на него с сожалением. Варька шутила:

– До Рославля Илью жаба задушит, не отдаст, сам ездить будет.

– Не дождешься! – рычал Илья. – Слово сказал – значит, так и будет! Успеть бы только, дэвлалэ!

Они успели. К вечеру шестого дня уже издали стали раздаваться песни и крики, которые с каждым шагом лошадей слышались все отчетливей и звонче. Задремавший было с вожжами в руках Илья разом встряхнулся, поднял голову, привстал на передке – и вытянул кнутом гнедых:

– Сыгидыр, бэнга!!![15]15
  Скорее, черти!


[Закрыть]

Испуганные лошади рванули так, что спящие в бричке Варька и Настя проснулись и завизжали на всю дорогу. Илья даже не услышал этого и сплеча хлестал кнутом гнедых, встав на передке во весь рост.

– Дэвла, что такое?! – Настя, едва держась за край качающейся колымаги, пыталась выглянуть наружу. – Илья! Да что там?!

– Да ничего! – ответила вместо Ильи Варька. – Вытаскивай свое платье, серьги надевай! Кажись, успели на свадьбу-то, сейчас сразу плясать погонит! Чтоб он утерпел тобой не похвастаться?..

Впереди уже показались верхи цыганских палаток, дым костров, многоголосая песня гремела над полем, слышался смех, топот сотни пляшущих ног. Еще один удар кнутом – и перед Ильей открылась небольшая горка, вся, как заплатами, покрытая шатрами, и навстречу бросились босоногие дети. Колымага чудом не влетела в свадебную толпу, уже послышались испуганные крики, но Илья со всей силы потянул на себя вожжи:

– Тпр-р-р, стоять! Стоять, проклятые!

Лошади стали как вкопанные. Илья спрыгнул на землю, бросил на передок кнут и с широкой улыбкой крикнул:

– Те явэн бахталэ, ромалэ![16]16
  Букв. – будьте счастливы, цыгане. Обычное приветствие.


[Закрыть]

Толпа цыган тут же взорвалась восторженными воплями:

– Илья! Илья! Смотрите, это же Илья! Смоляко!

Илья шагу не успел сделать – а к нему со всех сторон помчались молодые цыгане, налетели, чуть не повалили на землю:

– Смоляко! Гляди ты – прилетел! Как ты? Что ты? Откуда? У, какой вороной!

– Отстаньте, черти! – со смехом отбивался Илья. – Пошли вон, кому говорю! Будете жениться – и к вам на свадьбу прилечу! Где дед?

Но дед Корча, бессменный глава табора, который весь целиком был его семьей, уже сам шел навстречу. Цыгане расступались перед ним. Корче было не меньше семидесяти, но походка у него была все еще спорой, спина не горбилась, а черные глаза в сети морщин смотрели весело, по-молодому.

– А-а, Смоляко. Явился все-таки, – сказал он вместо приветствия. Илья опустился перед стариком на колени.

– Будь здоров, дадо.[17]17
  Отец. Здесь – уважительное обращение к старшему по возрасту.


[Закрыть]

– И тебе здоровья. А мы-то ждали-гадали – будешь на свадьбу или в городе корни пустишь… Нет, смотрите – принесся как на крыльях, чуть весь табор не передавил, как урядник какой! Кнута бы тебе хорошего за такую езду!

Цыгане грохнули смехом.

– Я ведь Мотьке обещал! – Илья вскочил на ноги, осмотрелся. – Где он?

Но сначала требовалось подойти к родителям молодых, и Илья пошел в окружении смеющихся цыган к праздничному шатру. По всему холму чадили угли, на них бурлили огромные котлы с едой, прямо на траве были расстелены ковры и скатерти, на которых красовалась лучшая посуда, блюда с мясом, горы картошки, овощей, возле одной палатки исходил паром пузатый самовар. Вокруг варева суетились женщины, на коврах сидели, солидно поджав под себя ноги, мужчины и старухи. Несколько молодых цыган сидели на траве с гармонями, девушки плясали, поднимая босыми ногами пыль. Илья прошел между ними к самой высокой палатке, возле которой чинно восседали родители жениха и невесты.

– Будь здоров, дядя Степан, тетя Таня… Тэ явен бахталэ, Иван Федорыч, Прасковья. Счастья вам, поздравляю.

– Будь здоров и ты, – ответил за всех отец невесты – серьезный некрасивый цыган с испорченным длинным шрамом лицом. – Вспомнил-таки про нас в своей Москве? Ну, иди, иди, чаво,[18]18
  Парень.


[Закрыть]
с Мотькой поздоровайся.

Все необходимые формальности были соблюдены – и Илья, уже не соблюдая никакой чинности, кинулся к молодым. Жених вскочил навстречу, они обнялись с размаху и заговорили, засмеялись одновременно, хлопая друг друга по плечам и спинам:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Поделиться ссылкой на выделенное