Яна Дубинянская.

Финал новогодней пьесы

(страница 5 из 33)

скачать книгу бесплатно

Разумеется, его не уволили на месте, разумеется, ему в конце концов предоставили отпуск, и даже без удержания заработной платы. Но все равно приятного мало. Уже не в первый раз он серьезно поколебал свое положение на работе. В один прекрасный день руководство откажется продлить контракт, и тогда…

Придется жить на гонорары за пьесы и проценты с их постановок, что, в сущности, в несколько десятков раз превышает годовой доход рядового учителя литературы.

Джозеф поморщился и отодвинул наполовину полную тарелку. Хельга молча забрала ее и подала кофе.

Если бы позавчера, после пресс-конференции, он согласился дать интервью той веснушчатой толстушке, один из первых вопросов, вне всякого сомнения, звучал бы так: «Господин Сведен, вы единственный из вашей троицы совмещаете творчество драматурга с работой в школе. Что вам дает эта работа?».

И он бы ответил, какое это неизъяснимое удовольствие – работать с детьми (малолетние оболтусы, не отличающие Шекспира от Шиллера), как много материала для творчества дает ему изучение юных душ (персонажей моложе восемнадцати в их пьесах никогда не было, если не считать двух пажей Снежинки без слов), а еще – что он кончится как драматург, если начнет добывать себе этим средства к существованию. Если в бесцветной головке этой барышни есть хоть капелька мозгов, она бы задумалась, почему же Сон и Фальски не считают себя закончеными халтурщиками, – но вслух бы все равно не спросила. И хорошо. А еще лучше – что он уже давно никому не отвечает на такие дурацкие вопросы.

Даже Филипу и Алу. Они уговаривали его бросить школу еще тогда, после успеха «Моего милого мужа», – и получили лаконичный ответ: «У меня семья». Ему пришлось повторить эту версию еще много раз, прежде чем соавторы примирились с положением дел. Попробовали бы не примириться! «Кто-то и писать должен…».

Сыновья уже давно уничтожили завтрак и смылись из дому в неизвестном направлении. Замечательно! Не хотелось бы писать пьесу под бодрый голос футбольного комментатора. Сведен пробормотал «спасибо» Хельге и встал из-за стола.

Почерканный тетрадный листок не способствовал вдохновению, и Джозеф перевернул страничку. Фил давно советовал приобрести компьютер, – но Фил только и умеет, что давать советы. Ему никогда не понять, как это: исписывать страницу за страницей, тетрадку за тетрадкой, в линейку или в клетку, не попадая в линейки и клетки, не закругляя неразборчивых букв, не поспевая за полетом мыслей и фантазии… Записываться в килобайтщики Сведен не собирался.

Действие первое. Ну что ж… Женщину в темной кухне Ал все равно раскритикует с прагматических позиций, и точно так же Фил забракует как некоммерческое любое оригинальное начало. Значит, напишем так, как придумали они. То есть, как придумал Филип. То есть… Джозеф усмехнулся. Как мы придумали все втроем и, разумеется, вместе написали. Сведен, Сон и Фальски.

Он положил перед собой компьютерную распечатку файла, набранного вчера в квартире Альберта. Краткое содержание первого действия.

Вернее, первой половины первого действия, – дальше Ал посмотрел на часы и, сообщив, что уже полседьмого, бесцеремонно выпроводил соавторов из дому. Сон не отменял своих планов и встреч, – конечно, только ему, Джозефу Сведену, было приказано делать что угодно, но через неделю выдать на-гора текст пьесы. Текст – вот как они это называют. Всего лишь текст, не пьеса как таковая. А почему бы не предложить в театр это самое «краткое содержание» – и пусть себе играют?

Так нет же. «Кто-то и писать должен».

Хорошо. Он может творить и в этих тесных рамках, жестко очерченных мертвой распечаткой. Он все может. Пожалуйста, за те четыре часа, что остались до сегодняшней встречи у Альберта, примитивная схема превратится в кусочек жизни, картонные фигуры станут людьми, настоящими людьми с настоящими страстями. Вот эта узкая костистая рука, вот эта шариковая ручка, продолжающая пальцы, вот этот разворот линованой школьной бумаги.

Действие первое. Дальше – страшно. Страшно несколько часов или несколько мгновений, пока не закрутились, цепляясь друг за друга зубцами, магические шестеренки, не совместились в четкую линию стрелки часов, не забили в унисон удары маятника и пульса… И ручка уже бежит по бумаге быстрее, чем способны шевелиться пальцы, и персонажи говорят те единственные слова, которые могут и должны сказать, и он уже видит сцену изнутри, из зрительного зала и с высоты птичьего полета, и вдохновенно отпускает ее из-под контроля, и уже не надо, ну почти не надо поглядывать на чертову распечатку…

Если это – не творчество, а всего лишь написание текста, то что же тогда назвать…?!

Уж во всяком случае не сумбурную говорильню в кабинете Ала. Сон меряет комнату из угла в угол гигантскими шагами, взрываясь потоком иронических возражений на каждую фразу Фальски, а Фил продолжает гнуть свою линию спокойно и мощно, как танк, и Ал, схватив ноутбук, на ходу выстукивает длинные фразы со множеством опечаток, всем своим видом выражая философское несогласие с только что записанным. Он, Сведен, большей частью молчит. Его идеи обычно разбивают в пух и прах уже оба соавтора, – а это больно, да только разве им понять? Он молчит и слушает, а в конце всего балагана ему вручают два-три листка, только что вылезшие из принтера, пахнущие озоном и призванные держать в шорах творческую фантазию. Кто-то и писать должен.

Джозеф приоткрыл ящик письменного стола и заглянул внутрь. Просто так. Он и без того знал, что они на месте, – шесть потертых запыленных папок, завязки которых едва сходятся на кипах потрепанных печатных листков. Шесть папок. Шесть романов, на титульных страницах которых написано: Джозеф Сведен.

Он уже лет двенадцать не предлагал их издателям, – а надо бы попробовать еще раз. За столько лет много чего изменилось, пришли другие люди, и может быть… Тогда, давно, еще до встречи с Фальски и Соном, он по-настоящему верил в свои произведения – сильные, масштабные, пронзительные, живые. Это были бы хорошие книги, он знал это, у него всегда был тонкий вкус на литературу. Он даже уволился из института, где только начинал преподавать, когда дописывал трилогию «Пламя». Хельга поддержала мужа, хотя Тому еще не было и двух лет, а Ханс должен был вот-вот пойти в школу.

Жена взбунтовалась потом, когда издательства одно за другим начали возвращать рукописи. Иногда без комментариев, иногда с коротенькими рецензиями, смысл которых, как правило, сводился к следующему: блестящая стилистика, виртуозное владение словом, – но тривиальный сюжет, избитая тематика, недостоверные события, надуманные образы… Семья жила на деньги отца Хельги, о чем Джозефу напоминалось все чаще и чаще, и в один прекрасный день он сдался.

Вот только не хватило духу сжечь рукописи. Красивый и пошлый жест: костер из «Пламени». Что ж, принимая во внимание смягчающие обстоятельства, смертная казнь заменена пожизненным заключением в ящике письменного стола.

Назад в институт Джозефа не взяли, и пришлось вместе с Хансом поступать в среднюю школу – учителем литературы. Нервная, но почетная работа. Небольшой, но стабильный заработок.

Фантастические гонорары «Сведена, Сона и Фальски» казались чем-то случайным, нелогичным, неправильным. Это могло кончиться в любой момент. Это должно было в какой-то момент кончиться. Правда, момент не наступал уже десять лет, но зыбкая неуверенность не делалась от этого менее зыбкой. Такие деньги – за что?! Джозеф прекрасно понимал, что все его пьесы не стоят и единой строчки из любого его романа.

Его пьесы.

Потому что жалкие распечатки итогов бурных споров Сона и Фальски годились разве что на шпаргалки для школьных сочинений о современной драматургии. Для тех лентяев, которые привыкли читать критику в учебнике вместо книг, положенных по программе. Таким ученикам зверский Швед никогда не ставил выше тройки в четверти.

Действие первое.

Он перевернул назад тетрадную страничку и попробовал ручку на исчерканном листке. Ручка должна писать хорошо. Сейчас, когда вот-вот наступит момент, вот-вот стремительно потечет, побежит, польется, и останется только успевать все записывать…

Он готов был расколотить этот преступный телефон, внезапно взорвавшийся мерзкой пронзительной трелью.

– Сведен слушает.

– Джо, – голос Фила доносился еле слышно и гулко, как из преисподней. Джозеф поморщился. Сказать ему, чтоб не мешал работать и повесить трубку. Нет, бросить, переломить надвое! И Фальски вместе с Соном в придачу.

– Джо, Ал не у тебя?

– Нет.

Тихо и вежливо, хотя, черт возьми, с чего это вдруг?!

– Если он объявится или даст о себе знать, звони мне на мобильный, немедленно! Я сейчас еду в театр, может, он там ошивается…

– Что? Плохо слышно!

– Сон пропал! Альберт исчез, понимаешь?!

* * *

Брать свои слова обратно было поздно, и он медленно опустил трубку на рычаг. Но какого черта?! Он же собирался всего лишь непринужденно, легковесно поинтересоваться у Сведена, не заглядывал ли к нему Сон. И все! А теперь Джо вполне может затормозить, не накатать за день ни строчки…

Все из-за плохой слышимости. Пришлось кричать, что само по себе взвинтило нервы, которые и так на пределе.

Он рванул трубку внутренней связи и рявкнул без приветствия:

– У меня в номере не работает телефон! За что я плачу вам деньги?! Что?!! Фальски, триста двенадцатый!!!

Стало немного легче.

Собственно говоря, если человек с утра не подходит к телефону, это еще не… Даже если не с утра, а со вчерашнего вечера, – ну и что? Ал взрослый мужчина, не обремененный семьей и не замеченный в пуританстве. До назначенного времени общего сбора у него дома асталось три часа сорок минут, и это время Сон волен провести так, как ему заблагорассудится. Надо перезвонить Джо и объяснить, что он, Фальски, погорячился. Хотя нет, второй звонок точно выбьет Шведа из колеи. Если он еще не отключил телефон, что скорее всего, – Сведена Филип знал как облупленного. Чего нельзя, черт возьми, никак нельзя сказать о Соне.

Фальски уже положил руку на трубку, но передумал и вынул из кармана пиджака мобилку. Может, этот аппарат просто не соединяет. Попробуем еще раз: С-О-Н, автоматический набор номера. Длинный гудок, и еще, и еще… он отсчитал восемь, как всегда. Глухо, но оснований для паники все равно нет.

Есть только сама паника.

Филип подошел к зеркалу, поправил галстук, снял с вешалки длинный утепленный плащ и бобровую шапку. Съездить в театр, как он обещал Сведену, не помешает в любом случае. Присутствие драматурга как-то успокаивает, отчасти компенсируя отсутствие пьесы. «Вносим последние авторские правки, господин директор, наводим лоск, так сказать. Да-да, господин режиссер, конечно, вы должны были заранее ознакомиться с текстом, но такому профессионалу, как вы, свежесть восприятия только на пользу… Роли уже распечатываются, господин Кларидж…»

Кстати, сегодня там может оказаться и Меннерс, художник, вот с кем надо серьезно поговорить. Меннерс гремел, он был знаменит значительно больше, чем Три мушкетера, Артур Кларидж и весь Театр-на-Проспекте вместе взятые. Фальски пробовал залучить Меннерса и на постановку «Снежинки», но тогда ничего не вышло…

И сейчас не выйдет – потому что пропал Альберт.

В дверь позвонили, и Филипа, уже одетого, передернуло так, что шапка скользнула набок, растрепывая безупречно зачесанные волосы. На спине выступил пот, и плащ сразу стал неимоверно тяжелым.

– Войдите!

Это была всего лишь горничная в сопровождении какого-то мужчины, тоже в гостиничной униформе.

Ах да, он же вызывал телефонного мастера.

– Добрый день, господин Фальски.

– Я уже ухожу, – бросил он. – Проверьте аппарат и линию, слышимость очень плохая. А вы можете приниматься за уборку, Марта.

Мастер проводил его отчаянными глазами, тщетно ожидая вознаграждения. Обойдется. Администрация гостиницы за что-то платит ему жалование, в конце концов. И потом, может, это у Сведена барахлит телефон.

Телефон. Вчера вечером Филип с интервалом в двадцать минут снова и снова накручивал диск, ожидая возвращения Сона домой. Возникла новая идея, жизнеспособность которой мог подтвердить или опровергнуть только Ал. Но там, в огромной квартире, никто не поднимал трубку, что, в общем-то, не было поводом для беспокойства, – досадно, конечно, но не более.

Уже лежа в постели, Фальски наощупь протянул руку к телефонной тумбочке и в последний раз набрал номер. Прозвучал гудок, и второй, и в трубке клацнуло, и дребезжащий, металлический, совершенно нечеловеческий голос бряцнул:

– Альберта Сона нет и не будет.

А потом Филип проснулся. Было уже утро.

И он не помнил, когда заснул накануне, – до или после того звонка.

Таксисты на стоянке заулыбались, но не сдвинулись с мест, зная, что Фальски всегда выбирает наименее назойливого и болтливого. Таксисты давно изучили все его привычки, – а он не помнил даже их лиц. Попросту не утруждал себя этим – зачем? Такси – удобное средство передвижения, точно так же, как гостиничный номер-люкс – удобное место жительства. Своя квартира, своя машина, а там и своя семья… Последнее, во всяком случае, у него уже было. Хватит. Все это совершенно не нужно.

Он сел в один из автомобилей.

– В театр.

Покачиваясь на заднем сиденье, Филип снова достал мобилку и набрал, уже не полагаясь на автоматику, номер Сона. Гудки, гудки. Он вдруг подумал, – почему-то впервые за весь день, – что надо бы прежде всего заехать к Альберту домой. Это было бы логично, это должно было прийти в голову в первую очередь. Если с Алом что-нибудь случилось, если ему стало плохо, например, – не с его здоровьем, конечно, но никто же не застрахован! – если он сейчас лежит и не может подойти к телефону… Или какой-нибудь несчастный случай, мало ли… А в квартире никого больше нет, если не считать приходящих барышень-уборщиц, но о графике их работы Фальски не имел ни малейшего представления. И потом, эти девицы в конце концов сняли бы трубку.

Он уже готов был дать указание таксисту – и передумал. Если там, что скорее всего, просто закрыта дверь, беспокойство никуда не уйдет, еще захочется, чего доброго, взломать замок. Вряд ли это понравится Алу, который, разумеется, к назначенному сроку встречи вернется домой. Вот если не вернется… Тогда и решим, что делать дальше, – подчеркнуто веско произнес про себя Филип, – вместе со Сведеном.

Почему-то именно это успокоило и согрело душу. Вместе со Сведеном. Вместе. Не в одиночку, с глазу на глаз с огромной, пустой, иррациональной квартирой с неопределенным числом комнат и их неизвестными обитателями… Обитателями? Ну да, ответил же кто-то, – или что-то, – по телефону…

Во сне!!!

Машина притормозила у служебного входа в театр, – стоять здесь было нельзя, и таксист не выключал мотора, пока Фальски расплачивался с ним. Точно по счетчику, ни монеты сверху, что всегда задевало водителей, – зато он пользовался их услугами ежедневно, излишняя щедрость тут неуместна. Платить за все сполна и швыряться деньгами, – разные вещи. Он, Филип Фальски, не имел удовольствия родиться богатым.

На улице у входа, зябко переступая тощими ногами в сапогах на плоской подошве, курила немолодая женщина в зеленом растянутом свитере. Страшная, длиннолицая, поразительно похожая на лошадь. Увидев Фальски, она растянула губы в широченной лошадиной улыбке.

– Привет, Конни, – бросил он, не останавливаясь. Светские беседы с помрежами не входили в число составляющих обязательной дипломатии. Для начинающих драматургов – может быть, но не для него.

– Господин Фальски, – помреж чуть ли не схватила его за рукав, и Филипу поневоле пришлось остановиться. Впрочем, может быть, она видела Ала.

– У нас такой скандал, – с придыханием зашептала она, приблизив к самому его уху свою лошадиную физиономию, пахнущую табаком и театральной плесенью. – Господин Меннерс, художник… в общем, он привел свою любовницу, – слово выстрелило из нее с подчеркнутым вызовом. – Он настаивает, господин Фальски, вы представляете – настаивает, чтобы мы дали этой смазливой дурочке главную роль. Иначе грозится разорвать контракт, а вы же знаете господина Меннерса…

– Я знаю господина Меннерса, – отрезал Филип, проходя в помещение и захлопывая за собою дверь. Помреж перехватила створку и протиснулась следом.

В коридоре, загораживая полдороги, высилась статуя Дискобола с рваной бумажной раной на месте носа. Дальше к стене был прислонен задник дремучего леса, где поверх грубо намалеванных стволов висели ошметья зеленой сетки, на которой кое-где сохранились пыльные матерчатые листья. Со сцены доносились гулкие голоса, по мере приближения оформляющиеся в шекспировский текст. Филип узнал Клариджа и его подружку Эву Бриннер. Черт возьми, а он и забыл. Не оборачиваясь, он спросил через плечо:

– Конни, они уже в курсе?

Помреж хихикнула.

– Сейчас прогон, а как только, так сразу, господин Фальски. Не сомневайтесь, Эва глаза выцарапает той штучке.

Они прошли по краю сцены за правой кулисой, где громоздились антикварные стулья и девчушка из художественного цеха подкрашивала гуашью облупившееся красное дерево, влюбленно поглядывая на размахивающего шпагой Артура Клариджа. Конни, длинные руки которой вращались, как лопасти мельницы, задела один стул, и обернувшийся на грохот актер таки обратил внимание на влюбленную девчушку. Не больше, конечно, чем на две-три секунды. Эва Бриннер как раз воздевала руки в кульминационной точке страстного монолога, – к удивлению Фальски, она не прервалась и не устроила скандала из-за упавшего стула. Нет, действительно, странно.

В зрительном зале посередине второго и третьего рядов сиротливо группировалась небольшая кучка актеров. Режиссер сидел чуть левее, на отшибе, а рядом с ним примостился на спинке кресла невысокий узкий человек с угольно-черными курчавыми волосами и треугольной четко очерченной бородкой. Ральф Меннерс был в черном костюме с ослепительно-белой манишкой и кровавым галстуком, что усиливало сходство художника с небольшим карманным дьяволом. Меннерс склонился к уху режиссера и что-то страстно нашептывал, посверкивая маленькими темными глазами из-под густых, вразлет, бровей.

Режиссер издали заметил Фальски и призывно замахал руками, словно потерпевший крушение матрос на обломке мачты – проходящему мимо кораблю. Филип спустился в зал и, повернувшись боком, принялся протискиваться между рядами. Помреж не отставала, он затылком чувствовал ее прокуренное дыхание. На сцене взвыла Эва Бриннер, и Меннерс философски пожал узкими угловатыми плечами.

– Прошу знакомиться: господин Филип Фальски, драматург – господин Ральф Меннерс, художник, – пропыхтел режиссер, похлопывая их обоих по плечам мягкими влажноватыми ладонями. – Надеюсь, что в совместной работе над спектаклем вы, господа, поможете друг другу воплотить свои мечты в жизнь, так сказать, – он приглушенно захихикал, но ни Фальски, ни Меннерс не оценили приевшегося каламбура. К тому же они были достаточно давно знакомы. Рукопожатие художника захлопнулось, будто капкан, и Филип незаметно размял за спиной сплющенные пальцы.

– Будем ли мы работать вместе – это еще вопрос, – мелкой дробью негромко отбарабанил Меннерс.

Начинается. Из-за спины Фальски вынырнула на черепашьей шее лошадиная голова помреж. Режиссер поморщился.

– Конни, тебя искали бутафоры. Поднимись к ним в цех, там надо разобраться.

Глубоко несчастная помреж удалилась, а Филип устроился в кресле слева от художника. Потерять Меннерса было бы обидно, даже более того. Его фамилия уже фигурировала в афишах и была одним из главных гарантов успеха.

Надо что-то делать.

Карманный дьявол на спинке соседнего кресла зашевелился.

– Взгляните, Фальски, – отрывисто прошелестел сверху раздраженный шепот. – Вам кажется, эту женщину можно назвать актрисой? Фальшь в каждом слове, в каждом жесте. Эта женщина обеспечит пьесе полный провал, а мое имя, надеюсь, никогда не будет связано с провалом. Советую подумать и о вашем имени, Фальски.

Не так уж безнадежно, – решил Филип, – раз он пытается вербовать сторонников. Может быть, еще удастся свести к компромиссу.

Кларидж подхватил Эву на руки и закружил по сцене. Плащ героя волочился по полу в опасной близости от ботфорт, и драматург заметил наметанным глазом, как актер, зарывшись лицом в волосы партнерши, зубами прикусил завязки. Через секунду, спустив героиню на землю, он, как ни в чем не бывало, затянул узел, произнося при этом очередную реплику, которая из-за этого прозвучала еще более органично.

Все-таки Артур Кларидж был если не великим актером, то, во всяком случае, настоящим профессионалом. Фальски не представлял, кто в театре может его заменить, – а не вызывало сомнений, что Кларидж уйдет из спектакля, как только попробуют убрать оттуда Эву, тем более что она отказалась, как говорил директор, от довольно выгодного контракта. Надвигался грандиозный скандал, способный, разумеется, привлечь на премьеру целые толпы, но это были бы совсем не те зрители и не та популярность. Заказывали новогоднюю сказку, оптимистическую, доброжелательную, семейную. Так что директор мог, чего доброго, во избежание скандала вообще снять постановку, заменив ее многолетне обкатанной «Шуткой судьбы».

– Не могу с вами согласиться, господин Меннерс, – в отчаянии зашептал режиссер. – Госпожа Бриннер, возможно, чересчур импульсивна, но это же Шекспир, вы понимаете, а в пьесе на современную тематику…

– Талант либо есть, либо его нет, – афористически обронил художник.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное