Александр Волков.

Царьградская пленница

(страница 4 из 16)

скачать книгу бесплатно

   Приятели застали конец церковной службы. Миновав паперть, где рядами сидели нищие, Зоря и Неждан вошли в церковь. Ее сумрак не в состоянии были рассеять высокие узкие окна с разноцветными стеклами, но много света давали сотни свечей, горевших у образов и в подвешенных к куполу паникадилах. [43 - Паникадило (греч.) – висячая люстра или подсвечник с большим количеством свечей]
   Народа в церкви было не очень много. С того времени, когда князь Владимир Красное Солнышко объявил христианство государственной религией, [44 - 988 год] прошло больше четырех десятилетий, но греческая вера не успела укорениться на Руси.
   В деревнях и маленьких городах еще сохранялось язычество, в капищах [45 - Капище – языческий храм] стояли идолы, и люди приносили им в жертву кур и овец. Даже в стольном Киеве – огромном городе – среди молельщиков преобладали люди среднего возраста и молодежь; старики и старухи оставались верны прежним богам.
   Прозвучали заключительные возгласы священника. Обедня кончилась, народ повалил из церкви. Вышли и два друга.
   – Куда теперь меня поведешь? – спросил Зоря.
   Неждан задумался, а потом сказал:
   – Знаешь что, Зорька, пойдем-ка мы с тобой в Георгиевский монастырь, я давно у дяди не был.
   – У дяди? А что там делает твой дядя? – удивился Зоря.
   – А он монах, – пояснил Неждан. – Это отцов брат. В миру его Громом звали, а ныне он Геронтий… Да, послушай, все забываю спросить, как твое крещеное имя?
   – Мое? – Зоря застеснялся. – Мое крещеное плохое. – И парнишка по складам выговорил: – И-у-ве-на-лий.
   – Ой-ой-ой! – Неждан свистнул. – Натощак и не вымолвишь! Еще Венька ничего, а уж И-ве-у… Нет, не скажу! Это кто ж тебя так нарек?
   – Батя попов не любит, не хотел нашему рыбу даром давать. А поп все серчал на него и баял: «Ну, будешь меня помнить»! Вот я и пошел с таким имечком.
   – Ну, это все пустое! – рассмеялся Неждан. – Ты для меня завсегда будешь Зорька, а я тебе Нежданка… Ну, пошли к дяде!
   – А он не осердится, что мы без зову пришли? – робко спросил Зоря.
   – Ну нет, – уверенно молвил Неждан. – Он не таков. И хоть всему Киеву известен, а любого человека во всяк час с нуждой примет. Его за справедливость повсюду уважают.
   Зоря заколебался. Идти ему, сыну простого смерда, к такому знатному человеку?…
   Друг насмешливо посмотрел на него.
   – Да что ты боишься, чудак?
   Зоря нехотя пошел за Нежданом.
   Как видно, летописец в монастыре пользовался большим уважением. Не в пример прочим иноческим каморкам, его келья была обширная, теплая, с окном, выходившим на юг. В ней удобно было заниматься чтением и письмом.
   Неждан постучал в дверь и сказал уставные слова:
   – Во имя отца, и сына, и святого духа!
   – Аминь! – раздалось из кельи.
   – Дома! – обрадовался племянник. – А то по месяцу его не бывает: в другие города уезжает.
   – Зачем? – удивился Зоря.
   – Про разные дела узнаёт, что там случились, и в летопись записывает.
   Неждан и Зоря вошли, до земли поклонились обитателю кельи.
Геронтий был уже стар, но еще бодр и прям, с величавой осанкой. В монахи он ушел в юности, прельщенный возможностью изучить книжную премудрость. Это ему удалось, и теперь он славился в Киеве как один из первых грамотеев и единственный летописец.
   Геронтий ни перед кем не унижался, даже с большими боярами держался как равный, зато с низшими старый монах был неизменно приветлив в обращении.
   – А, это ты, Василий, – ласково сказал Геронтий, увидев племянника. Всё ли дома подобру-поздорову?
   – Все ладно, – ответил парень. – Батюшка с матушкой велели тебе кланяться. – Неждан снова поклонился.
   – За привет спаси бог. Это кто же с тобой?
   – Это друг мой на всю жизнь. Без него меня на дне речном раки бы ели.
   И Неждан рассказал о том, что недавно случилось с ним на реке. Монах горестно изумлялся, вздыхал. Закончив свой рассказ, Неждан промолвил:
   – А мы с Зорькой пришли посмотреть, как ты летопись пишешь.
   – Вот что вам желательно увидеть, отроки? Се – доброе желание, и я вас удоволю.
   Геронтий снял с полки пергаментный свиток, баночку с чернилами, отточенное гусиное перо. Он развернул свиток на столе, прижав его сверху и снизу чисто вымытыми камешками, и шутливо сказал, обмакнув перо в чернила:
   – Какое же памятное событие запечатлеет в сей день мое перо? Не то ли, как некий неразумный отрок искушал судьбу худыми деяниями и за то чуть не принял безвременную кончину?
   Неждан покраснел и умоляюще пробормотал:
   – Не надо, дядя, не надо, я ведь больше не буду!
   Геронтий добродушно рассмеялся.
   – Попугал я тебя, чадо. Невместно было бы заносить такое в летопись, где повествуется о событиях важных в жизни народной. Вот я как раз приступаю к рассказу о том, как печенеги разорили о прошлом годе княжью вотчину Черторый…
   Зоря так и замер, прислушиваясь. А монах медленно читал появлявшиеся на пергаменте строки:
   – «Лета от сотворения мира в шесть тысяч пятьсот тридцать осьмое в месяце травне, набежали злые нехристи на вотчину Черторыйскую, яже расположена в четырех поприщах от стольного града Киева. И бысть тамо разорение велие и погибель, и вопль, и стон людской…»
   Зоря не выдержал и всхлипнул.
   Удивленный Геронтий спросил племянника:
   – Что подеялось с отроком?
   – Его матушку родимую неверные при том набеге увели.
   – Ах, горемычный!.. – вздохнул старик и стал утешать Зорю.
   Успокоившись, тот робко спросил монаха:
   – Скажи, отче святый, эти черненькие закорючки тебе одному ведомы?
   – Как – мне одному? – удивился Геронтий. – Их всякий грамотный поймет.
   – Так, значит, по ним другие люди скажут те же самые словеса, что ты сей час произносил?
   Зоря впервые в жизни близко видел книгу.
   – Коли бы не так, зачем бы я тратил на оное занятие отпущенную мне господом недолговечную жизнь? – просто ответил Геронтий. – И век пройдет, и два, и более, но когда житель будущих времен возьмет мой свиток, он узнает о минувшем так же верно, как ежели бы я ему собственными устами рассказал.
   Зоря слушал старика с горящими восторгом глазами.


   Ювелир Андрокл, купивший Ольгу и Ондрея Малыгу, не был хорошим человеком.
   Жадный, завистливый на чужое добро, он выше всего на свете ценил богатство и пробивался к нему любыми путями. Но Андрокл был рачительным хозяином, берег свое имущество, а рабы составляли не последнюю его часть.
   Рабов у ювелира было до полутора десятков; некоторые из них обзавелись семьями.
   Четверо, искусные мастера, работали в его эргастерии под присмотром сурового старика Феофила. Остальные рабы и рабыни занимались по хозяйству: кто в пекарне, кто в конюшне, кто по двору и дому. Их содержали в строгости, но хорошо одевали, сытно кормили, не изнуряли работой.
   Андрокл был видным членом цеха [46 - Цех – в средние века объединение мастеров одного ремесла] аргиропратов и даже питал честолюбивую надежду стать его выборным старейшиной. А для этого надо было поддерживать свою добрую славу. Андрокл не хотел, чтобы по городу разнеслась молва, что он экономит на содержании своих рабов. И Андрокл отказался от такой экономии, тем более что она была бы невелика.
   Андрокл, как большинство его собратьев аргиропратов, занимался ростовщичеством.
   Царьградские ростовщики были беспощадны. Они даже мертвых должников выкапывали из могил под предлогом взыскания долга. Можно ли придумать худшее надругательство над человеком!
   С совиной физиономией, с полными бритыми щеками Андрокл был двуликим, как некогда римский бог Янус. [47 - Один из древнеримских богов. Ему был посвящен первый месяц года януарий (январь). Изображался с двумя лицами, обращенными в разные стороны; одно лицо было злое и мрачное, другое улыбалось] Своим домом он правил, как справедливый и добродушный хозяин, и наказывал челядь только за серьезные провинности. А в отдельной комнате своего эргастерия, где он вел деловые разговоры с клиентами, он становился другим человеком – несговорчивым, жестоким.
   Немало приходило к Андроклу легкомысленных людей, особенно из тех, кто брал взаймы в счет будущего наследства. Расточители чужого богатства, не читая, подписывали векселя.
   Из должников самую большую выгоду Андроклу приносил Евмений, настоятель церкви Влахернской богоматери, [48 - Этот храм, один из самых почитаемых в Царьграде, был построен еще в V веке нашей эры] находившейся в северной части города, у Золотого Рога.
   Это место, значительное и доходное, досталось Евмению не за его заслуги, а потому, что за него похлопотал дядя – великий сакелларий [49 - Великий сакелларий (греч.) – духовный сановник при патриархе, осуществлявший верховный надзор за денежным хозяйством монастырей] Гавриил.
   Евмений любил устраивать богатые пиры, на которые собирал городскую знать. Очень много денег он проигрывал на скачках. Церковных доходов на такую разгульную жизнь не хватало, и приходилось занимать у ростовщика.
   Ольга привыкала к своему новому положению. Ее хозяйка Доминика, стройная маленькая женщина, портила свое красивое лицо чрезмерным употреблением притираний: гречанка румянила щеки, белила лоб и подбородок, красила губы, брови, ресницы.
   У маленького Стратона няньки менялись часто. Последняя из них, египтянка, плохо смотрела за ребенком, и тот чуть не попал под карету во время прогулки.
   Египтянку продали на плантации, и ее место заняла Ольга.
   Горькая участь забросила в дом ювелира представителей разных племен. Здесь были арабы, персы, фракийцы и даже негр из знойной Африки. Они объяснялись между собой на ломаном греческом наречии, и Ольге на первых порах пришлось трудно. Но постепенно она начала запоминать греческие слова. Ольга узнала, что Доминику надо звать «деспоина» – госпожа, а хозяина – «деспотес». «Мегас» означало по-гречески большой, а «микрос» маленький. Потерянную родину надо было называть «патрис»… Слыша вокруг себя только греческую речь, Ольга вскоре и сама начала разговаривать по-гречески.


   Андрокл ездил в свой эргастерий верхом. Ювелира в его поездках сопровождал Ондрей Малыга.
   Ювелирный ряд располагался в центре города, невдалеке от Амастрианского форума.
   Привязав свою и хозяйскую лошадь к коновязи, дед Малыга в полном покое проводил день и наблюдал за прохожими. С утра до вечера шли по улице напомаженные франты и уличные попрошайки; упитанные монахи и тощие подмастерья, посланные хозяевами по делу; наемные солдаты императорской гвардии и франкские рыцари; женщины легкого поведения и болтливые горожанки; водоносы и точильщики ножей… И конечно, среди этого потока были разноплеменные рабы, которых в Царьграде насчитывалось больше, чем свободных граждан. А среди рабов Малыга высматривал своих, русских.
   И какова была его радость, когда удавалось увидеть в уличной толпе земляка и вызвать его на разговор!
   Огромному большинству русских невольников в Царьграде жилось далеко не сладко.
   И, возвращаясь вечером на Псамафийскую месу, Ондрей пересказывал Ольге все, что ему удалось узнать.
   За несколько месяцев Ондрей и Ольга научились говорить по-гречески. Нянька рассказывала питомцу сказки. Закрыв глаза, она гладила шелковистые волосы мальчугана, и казалось ей, что это маленький Зоря…
   Стратон полюбил ласковую няню. Он звал ее мамой и требовал, чтобы она называла его сыночком. Ольга говорила мальчику:
   – Твоя мама – Доминика.
   Но Стратон, серьезно глядя на няньку преданными глазами, отвечал:
   – Доминика – госпожа, а не мама.
   И это действительно было так. Доминика, появляясь в детской, притрагивалась к щеке мальчика накрашенными губами, равнодушно справлялась о его здоровье и спешила на какой-нибудь праздник.
   Прошло четыре месяца плена. Однажды Ондрей появился вечером взволнованный. Едва встретив Ольгу, старик вскричал:
   – Дурак! Ох, какой я дурак!
   – За что, деду, себя ругаешь? – спросила Ольга. – Али что неладное сотворил?
   – Сотворил, доченька, ох, сотворил!..
   Немного успокоившись, Малыга объяснил Ольге:
   – Прознал я от черниговца Кутерьмы, что можно было с нашими гостями, кои сюда приезжают торговать, послать весточку на Русь.
   Ольга встрепенулась, кровь прихлынула к ее бледным щекам.
   – Так надо же послать, деду! – умоляюще сказала она.
   – Опоздали! Голубка моя, опоздали! Все из-за меня, старого дурня! Купцы, что в Царьграде нонешний год торговали, уже домой съехали. Путь-то знаешь как далек. Придется теперь ждать следующего лета…
   И они ждали в томительном нетерпении. Когда наступила весна, Ондрей по воскресным дням отпрашивался у хозяина и ходил на рынки, где, по слухам, торговали русские гости. Старик начал розыски в середине травня, хотя прекрасно понимал, что раньше половины лета караваны никак не попадут в Царьград. Но так быстрее проходило время.
   Ондрею Малыге клиенты Андрокла не раз поручали сторожить лошадей, а уезжая, давали старику обол-другой.
   Малыга после первого такого случая протянул хозяину медяки:
   – Вот, получил за присмотр над конем. Ты возьмешь али домоправителю отдать?
   Даже черствого ростовщика Андрокла тронула такая честность, и он с улыбкой сказал:
   – Бери себе эту мелочь. Аргиропрат Андрокл не настолько беден, чтобы присваивать заработки своих рабов.
   Обычно на эти оболы старик покупал немудреные подарки для Ольги: то ленточку для косы, то серебряную цепочку для нательного креста. Но как только было решено послать письмо на родину, Малыга стал откладывать деньги. А потом купил бумаги, баночку чернил и позвал грамотея Кутерьму, с которым свел дружбу. Кутерьма, невольник мясника, явился и сел писать. Воображения диктующих и самого писца хватило ненадолго. Письмо получилось короткое, но все остались им бесконечно довольны. Вместо подписей Ольга и Ондрей вывели большие кресты.
   Кутерьма стал приходить в гости в дом Андрокла, и каждый раз Ольга просила перечитывать письмо. Она знала его наизусть и все-таки слушала с напряженным вниманием, со слезами, и казалось несчастной женщине, что она разговаривает с дорогими ее сердцу.
   И наконец пришел долгожданный день. Малыга издали разглядел необычное движение в торговых рядах, услышал родную речь.
   – Наши!..
   Старик бросился бежать дробной рысцой, ноги его подкашивались от волнения, сердце гулко и неровно стучало в груди. Затуманенными глазами он различил за прилавком толстого купца с длинной седой бородой.
   Тот угодливо разговаривал с покупателем.
   Ондрей, шатаясь, ухватился за прилавок.
   – Батюшка! Родный… – с усилием выговорил Малыга и дальше от волнения не мог произнести ни слова.
   – Проходи мимо, старик, сегодня не подаем! – сухо отозвался купец.
   – Да я не об том. Не милостыню прошу… Я русский раб! Выслушай меня…
   – Много тут вас, русских рабов, в Царьграде, всех не переслушаешь. А у нас свои дела. – Купец спокойно отвернулся к покупателю.
   Горькой обидой налилось сердце старика. Долгожданная, выстраданная встреча, и вот как она обернулась. Так бездушно и холодно отвергнуть его, измученного, жаждущего услышать ласковое слово, получить хоть какую-нибудь весточку с родины…
   Ондрей Малыга, еле передвигая ноги, перебрался в другой ряд. И там отказались выслушать его и предложили убираться подальше.
   Дед Ондрей, совершенно растерявшись, озирался по сторонам: не ждал он такого приема от соотечественников на чужбине. Его окликнул рослый мужик в лаптях и холщовом переднике – как видно, грузчик.
   – Слышь, дедушка, ты вон к тому поди. – Он показал рукой. – Это Ефрем, новгородец. Он тут добрее всех.
   Сердечно поблагодарив за совет, старик побрел к Ефрему. Это был человек средних лет, в нарядном зеленом кафтане, проворный, с небольшой русой бородкой, с живыми черными глазами. Он сразу откликнулся на зов Малыги.
   – Чего тебе, старинушка? Послушать тебя просишь? Давай, давай, говори!
   Эти ласковые слова так растрогали Ондрея, что он разрыдался и припал к ногам новгородца.
   Удивленный Ефрем поднял старика, начал уговаривать, утешать. Но не скоро Малыга пришел в себя и смог рассказать о печальной участи своей и Ольги.
   – Из Черторыя, говоришь, старче? – задумчиво промолвил купец. – Знаю я, как же, знаю Черторый. Едучи сюда, у черторыйских рыбаков осетров покупал. Жалею я о вашем горе. Чем бы тебе помочь? Хочешь, ногаты две тебе дам?
   – Спаси тебя бог, добрый человек, в ногатах мы не нуждаемся. Письмо бы ты от нас свез черторыйскому рыбаку Стоюну, коли жив он. А коли помер от раны тяжкой, детям его передашь – Зоре со Светланкой.
   Купец охотно согласился выполнить поручение и даже сам пришел в дом Андрокла. Вместе с письмом Ольга дала ему свой платок для дочки Светланы.
   Еще ранее от своих компаньонов Ефрем узнал, что самая высокая цена рабыни в Царьграде не превышает десяти номисм, или, на русские деньги, пяти гривен серебра. Сведущие люди также растолковали ему, что по византийским законам раб имеет право на выкуп, если хозяину возмещается уплаченная им сумма.
   «Это еще не так худо, – думал купец. – Рыбак, коли живой, как-никак сколотит казну и жену освободит…»
   Тронутый судьбой печальной полонянки, Ефрем обещал передать письмо. Он сердечно распрощался с Ольгой и Ондреем Малыгой. Киевлянка смотрела на него такими тоскливыми глазами, что купец не выдержал и невольно сказал:
   – Не круши свое сердце, сестрица, а лучше жди вестей от своих.
   Ольга так и загорелась. Мысль о возможности получить ответ с родины не приходила ей в голову.
   – Да как же это? Да мыслимо ли такое?! – воскликнула она.
   – Али в Киеве грамотеев не стало? – спокойно возразил Ефрем. – Я же вам на тот год и привезу письмо, коли жив буду, – добавил он из предосторожности.
   И Ольга стала ждать известий из далекого Киева.



   Жизнь Зори круто переменилась с тех пор, как он спас Неждана. Всю неделю парень усердно трудился, помогал отцу ловить рыбу, выполнял домашнюю работу для Светланы, которую горячо и нежно любил.
   Но, когда наступало воскресенье, Зори не видно было в Черторые с утра и до вечера. Сначала дом оружейника, где к юноше привыкли как к родному, а потом веселые скитания по Киеву.
   Приятели бродили по улицам и площадям, глазели на боярские и великокняжеские хоромы, слушали, как заунывно пели былины странствующие гусляры, заглядывали на многочисленные киевские торговища, кишевшие народом.
   Там толпились пирожники с лотками на головах, отпускавшие за резану [50 - Резана – мелкая медная монета] целый пяток горячих пирожков. Квасники таскали жбаны шипучего квасу, бойкие сбитенщики выхваляли горячий напиток, приятно щекотавший в горле. За одну медную монетку всласть поешь и напьешься.
   На торговищах можно было встретить немало иноземных купцов – польских из Гданьска и Кракова, немецких из Франкфурта, чешских из Праги, норманнских с Севера, греческих из Сурожа, Корсуни и даже самого Царьграда. Разноязычный говор, лица необычного вида, незнакомые одежды все привлекало внимание двух друзей, все вызывало у них живой интерес.
   Вот высокий широкоплечий лях [51 - Лях – поляк] в алом жупане торгуется с византийским купцом, с плеч которого свешивается желтая епанча, а смуглое лицо опалено солнцем. Кавказец с орлиным профилем и острой черной бородкой, в мохнатой бурке, слушает толстого немца с багровой круглой физиономией.
   А вот и совсем диковинное зрелище.
   Приземистые желтолицые люди с узкими косыми глазами, одетые в яркие халаты, с белыми чалмами на головах, ведут невиданных косматых зверей с двумя горбами на спине. Звери равнодушно смотрят на толпу, длинные шеи вытянуты, а между бурыми горбами аккуратно увязаны тюки.
   – Вельблуды… вельблуды… вельблуды… – раздается говор в толпе зевак.
   Из дальних стран, из самой Азии, преодолев огромные пространства на своих «кораблях пустыни», явились в Киев монгольские купцы. Не были ли они ранними разведчиками тех воинственных орд, что два века спустя нахлынули на Русь?
   Около купцов суетились юркие толмачи – переводчики, без которых иностранцы не сговорились бы друг с другом. Эти ловкие люди были знатоками многих языков и хорошую плату получали за свои услуги.
   А сколько разных товаров можно было увидеть под навесами, защищавшими их от непогоды! Были тут штуки алого, синего и зеленого сукна, веницейское [52 - Венецианское] стекло, связки драгоценных собольих и горностаевых мехов, закупоренные амфоры с греческим вином, тугие луки с запасом стрел, большие круги воска, кадки с маслом и медом, моржовый зуб и многое-многое другое, навезенное с Руси и дальних стран.
   Товары охраняли молчаливые люди с секирами [53 - Секира – боевой топор с лезвием в форме полулуния] на плечах, с короткими кинжалами за поясом.
   Да, славился богатый Киев своими торговищами, и по всему свету шла о них молва.
   Много было в Киеве иноземных воинов-наемников. Чаще всего встречались на улицах кучки рослых варягов с жесткими рыжими бородами и голубыми глазами, в кольчугах и шлемах, с копьями в руках, с мечами у пояса. Дружной компанией подходили они к прилавку, где продавались брага и крепкий ставленый мед, [54 - Хмельной напиток, сваренный из натурального меда и пряностей] вливали в себя огромные чары хмельного и твердым шагом уходили каждый по своим делам.
   Непривычно выглядели немецкие пехотинцы в красных мундирах, в ботфортах с отворотами, в меховых шапочках с перьями. Немцы казались не очень крепкими, но шла молва, что в бою, честно отрабатывая княжеский хлеб, держатся они стойко.
   Немало бродило по городу скоморохов в смешных рогатых шапках, в колпаках с бубенчиками, в разноцветных кафтанах. Они шатались повсюду веселыми компаниями, задирая прохожих острым словцом, а потом начинали представление. Ученый медведь показывал, как мальчишки воруют горох, как пьяный мужик идет по улице. Потом плясал в обнимку с поводырем под звуки сопелок и дудок. Потешники пели песни, в которых доставалось и попам, и купцам, и боярам, а иногда и самим князьям.
   Много чудес можно было увидеть в стольном граде Киеве, на его обсаженных каштанами улицах, на многолюдных площадях. Но где бы ни бродили Неждан и Зоря, под вечер их обязательно тянуло в монастырскую келью, к отцу Геронтию.
   Монах принимал гостей радушно, не делая различия между племянником и его другом. Он очень привязался к обоим юношам, их посещения скрашивали его однообразную иноческую жизнь. Когда они наперебой рассказывали о своих скитаниях по городу, Геронтий вспоминал собственную юность, и чувство это было хотя и грустное, но отрадное.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное