Александр Скутин.

Самые страшные войска

(страница 2 из 24)

скачать книгу бесплатно

 Юмор военных политработников.

   Перед ноябрьскими праздниками 1980 года наша рота собралась в ленкомнате на комсомольское собрание. Тема была такая: принятие бригадами повышенных соцобязательств по заготовке леса. Замполит спросил одного из вальщиков:
   – Рядовой Фейзулаев (фамилия изменена), даете ли вы честное слово комсомольца, что выполните взятые повышенные соцобязательства к годовщине Октябрьской революции?
   Рядовой Фейзулаев встал, стукнул себя кулаком в грудь, и гортанным голосом воскликнул:
   – Да если я, плять, епаный ф рот, то я ни йоп тваю мать!


   Если хочется работать – ляг, поспи, и все пройдет.
 Стройбатовская поговорка.

   1980 год, Северная Карелия, гарнизон Верхняя Хуаппа, вахтовый поселок 909 военно-строительного отряда.
   Если вспомнить, что хорошего я помню о службе, то в первую очередь вспоминаются ребята, с которыми служил. С некоторыми и сейчас видимся. Это братство нам не забыть.

   Бойцы 5 роты 909 ВСО, питерские и москвичи.

   Мои сослуживцы по Хапе, питерцы Сергей Белов и Слава Сысоев.

   Во вторую очередь – хороший крепкий чай, который помогал нам переносить суровые северные морозы. Со снабжением у нас дела были неважные. Проще говоря – отвратительно кормили. А вот чай был самый лучший, индийский, изумительного качества, в то время как вся страна пила азербайджанский и грузинский чай (пыль грузинских дорог). Почему так – не знаю.
   И еще вспоминаются фанерные вагончики, в которых мы жили на вахте всю неделю. В казармы приезжали только на выходные. Казарма – это не то, отстой, как сказали бы мои дети. Казарма – это сто с лишним человек в одном помещении, вечный шум, галдеж, бесконечные построения, отбой-подъем по команде, отрывистые команды отцов-командиров, несмолкаемый мат прапорщиков, а в перспективе – возможность угодить в наряд, например на чистку картофеля на всю ночь. Короче – вокзал, а не жилье.
   Другое дело вагончик. Неярко мерцает под потолком лампочка, питаемая от дизель-генератора в крайнем вагончике. Тихо потрескивают дрова в печке. Негромко звучит музыка из раздолбанного транзисторного приемника, запитанная от тракторного аккумулятора. Можно раздеться и вытянуть ноги на койке, помечтать, пуская табачный дым к потолку, почитать армейские газеты, что иногда завозят на вахту с гарнизона.
   В общем, я за казарму и четверть вагончика не дам.
   Строить тебя в вагончике никто не будет, подъем и отбой превращаются в какие-то расплывчатые, необязательные понятия. Успел к завтраку – вот и хорошо, какой еще, к дьяволу, подъем. Но берегись, если на вахту приедет командир отряда, комбат. Он тебе и про подъем-отбой, и про службу, и про присягу напомнит.
Будешь по десять раз подъем-отбой за 45 секунд делать, да еще и с пяток кругов вокруг вахты побегаешь.
   Устроен вагончик просто. Каркас на стальных полозьях обшит фанерой, между листами фанеры – стекловата для утепления. Как войдешь в вагончик – посреди тамбур с чугунной печкой. В метре над печкой железная сетка, на которую складывают для просушки валенки, портянки и т.д. Все это, наверное, издает жуткую вонь. Сказать наверняка трудно, потому что ее никто не замечал, свыклись, принюхались. Из тамбура – две боковые двери в кубрики, где стоят двухъярусные койки.
   Печка греет очень жарко, но вагончик старый, битый при неоднократных переездах, все тепло выдувает быстро. И поэтому, когда на верхнем ярусе коек нельзя дотронуться до горячих дужек кровати, на болтах, что в полу, выступает иней.
   Итак – зима. Дружно храпит дорожное воинство: водители самосвалов, бульдозеристы, экскаваторщики. Дорожно-строительная колонна. Или просто дурколонна, как нас называли.
   Я проснулся от собачьего холода. Было уже седьмой час. В принципе, должен быть подъем, но в вагончике-камбузе все равно раньше восьми завтрак не будет готов, так что час-полтора еще поспать можно. Вот только холодно, не уснешь уже. Я слышал, что все уже давно проснулись, и ворочаются под одеялами, пытаясь согреться. Хрен тут согреешься – печку затопить надо. Дрова есть, встал бы кто-нибудь, растопил, что ли. Похоже, что остальных тешила та же мысль, вставать никто не хотел. Охота была из-под одеяла в еще больший холод вылезать, одеваться, с дровами возиться!
   Холод – мой главный враг на Севере. Мне приходилось голыми руками в 40-градусный мороз закручивать болты на МАЗовском кардане (там мелкая резьба и в рукавицах гайки не закрутишь).
   Я отдирал от ноги примерзшие обледеневшие портянки. Трижды за два года обмораживал пальцы на руках, к счастью, не очень сильно.
   И постоянно боялся замерзнуть (прецеденты у нас бывали). Иногда вдруг на тебя наваливалось сладкое оцепенение, уходила боль, усталость, заботы. Тебя охватывало блаженное состояние и легкое, сладостное головокружение. В таких случаях я рывком встряхивался, боялся, что вот так однажды не очнусь и замерзну. Было и легкое сожаление: а может лучше было б и не просыпаться, чтоб не видеть эту гнусную, мерзкую действительность.
   Холод я бы еще долго терпел, но приспичило на улицу по малой нужде, это от холода бывает такое.
   Никуда не денешься, придется вылезать из-под одеяла, одеваться, идти на улицу. В отличие от зубной боли эта боль сама не пройдет.
   Я быстро сбегал за вагончик, до ближайшей елки, забросал следы от желтых струек снегом и вернулся обратно.
   В обоих кубриках тихо переговаривались, никто уже не притворялся спящим. Расчет верный – раз уж я встал, то растоплю печку, все равно согреться надо. Я открыл топку, стал загружать ее дровами. Сверху полил их соляркой из баночки, чтобы лучше разгорались. Двери в кубрики были закрыты, ребята меня не видели, поэтому они притихли, прислушиваясь к моей возне с печкой.
   Наша печка имела паскудный характер, пока не прогреется дымоход дым идет не в трубу, а обратно, через поддувало в вагончик. Я поджег дрова и дым потянуло в вагончик. Тамбур стал наполняться отвратительной соляровой гарью. Я открыл дверь на улицу, чтобы проветрить.
   – Саня, кто там пришел? – крикнули из кубрика.
   Я среагировал мгновенно (Сейчас вам устрою дешевую жизнь!):
   – Здравия желаю, товарищ полковник! – громко, четко так сказал.
   И прикрыл дверь.
   И моментально в обоих кубриках все вскочили, стали судорожно одеваться, кто-то спрыгнул кому-то на ногу и получил за это в морду, слабо пискнув. Кто-то перепутал ватные штаны, у кого-то запропастилась шапка. Наконец, все оделись, и сели на койках, боясь выглянуть, вдруг комбат еще возле вагончика.
   Я зашел в кубрик, скинул валенки и, довольный собой, растянулся на одеяле. Людям гадость – на сердце радость. Не хотели печку топить!
   – Саня, где комбат? – спросили меня осторожно, негромко и с оглядкой.
   – Пошел к другому вагончику.
   – А ты чего завалился? Он ведь вернуться может, давай по быстрому на камбуз, там поди уже завтрак готов.
   – Да забил я на комбата!
   – Ты чо, оборзел вконец?
   – А что, не видно!
   Они уже ничего не понимали, а я невозмутимо лежал, про себя наслаждаясь ситуацией.
   И тут в окошко ребята увидели, что с камбуза идет какой-то салага с чайником в руке.
   – Эй ты, дух, – крикнули ему, – иди сюда!
   – Чего? – спросил он, подойдя.
   – Где комбат?
   – Какой комбат?
   – Ну, только что от нашего вагончика к вашему отошел.
   – Да нет никакого комбата, ни в нашем вагончике, ни на улице, вы что, охренели, в натуре!
   Воздух содрогнулся от страшного мата, которым вся дурколонна крыла меня в течение пяти минут. А через пять минут все громко смеялись, показывая друг на друга пальцем, но уже не в силах что-нибудь еще сказать. Одетые, в шапках и валенках, и все напрасно. Смеялись над собой, над своим страхом, над нашей дурацкой неуютной жизнью.
   Признали все, что розыгрыш удачный, купились чисто. Но не обиделись. В армии не принято обижаться на розыгрыши.
   И пошли к вагончику-камбузу, что у речки. Все равно ведь уже встали, оделись.
   Да и сон прошел.


   Не надо, чтоб вы сделали, надо, чтоб вы заебались!
 Командирский юмор.

   Лето 1980 года, года Олимпиады, было очень жаркое, лесные пожары нас постоянно донимали. Нас, солдат, мобилизовали на их тушение. Мы, солдаты, в меру сил сачковали от таких мероприятий. В тот год даже карельские болота все пересохли.
   Сразу за нашим вахтовым поселком было такое высохшее болото, куда мы ходили по нужде.
   И вот как-то после ужина я пошел на это болото "подумать". К процессу подошел серьезно: во-первых, взял с собой большую газету, почитать и вообще. Летом там шикарные белые ночи, поэтому было светло, читать можно без помех. Во-вторых, обломал себе ветку, чтобы во время процесса подмахивать снизу, иначе всю задницу искусают комары.
   И вот сижу, значит, думаю, читаю. Вдруг вижу, как из-за вагончика выскакивает молодой салага и, не разбирая дороги, молча бежит в лес.
   "До чего все-таки дедовщина в отряде свирепствует", – подумал я. "Молодым совсем житья нет".
   Сам уже отслужил к тому времени 8 месяцев. Но через несколько секунд с вахты выскочил старослужащий Читашвили, в одном сапоге, по пояс голый, с недобритой физиономией. И тоже молча умчался в лес, выпучив глаза от страха. Ему тоже, что ли, в морду дали? Не похоже. Грузины у нас были известны как люди отважные, и друг друга в обиду они не давали. Пока я думал над этим, из-за вагончиков выскочили два молдаванина с моего призыва и также беззвучно скрылись в лесу.
   Я уже и не знал, что думать.
   Но это было еще не все, главное потрясение было впереди. Через секунду буквально все (!) солдаты выскочили с вахты и тихо, беззвучно, мгновенно скрылись в лесу, словно их и не было. Это такая армейская особенность: солдаты, в отличие от штатских, драпают всегда тихо, без звука, чтобы не демаскировать себя. Командиров, правда, среди убежавших не видел.
   Я обалдел окончательно!
   Что случилось на вахте? Что могло так перепугать сотню, в общем-то, непугливых ребят. Как говорится, пьяный стройбат страшней десанта. Может, уже война началась, и на вахту высадился китайский десант? Или банда беглых вооруженных зеков забрела по дороге к финской границе? Может, в вагончиках сейчас лежат наши ребята с перерезанными глотками. Ну ладно, а что мне делать? Тоже бежать? Но куда, зачем, от кого?
   Решил все же осторожно подкрасться к вахте и высмотреть, в чем дело. (Разведчик, блин, Чингачгук недоделанный.)
   Я подполз к крайнему вагончику и осторожно выглянул из-за него. На вахте внешне ничего необычного не произошло. Вагончики в два ряда. И от вагончика к вагончику ходят лейтенант и прапорщик.
   От сердца отлегло. Слава богу, если командиры здесь, значит – никаких убийств тут не происходит.
   На другом краю стоял трехосный армейский ЗИЛ-157, крытый брезентом. Водителем в нем был мой земляк с Керчи Толя. Отлично, вот у него-то я и узнаю в чем дело.
   – Привет, Толя, – говорю ему, протягивая руку.
   – Привет, – ответил он рукопожатием.
   – Как дела вообще-то? – Осторожно начал я выведывать.
   – Да все нормально в целом.
   Ничего себе, нормально. Вся вахта ломанула в лес, сломя голову, а ему все нормально. Флегматик хренов.
   – А чего тогда ты сюда приехал? Ты же в гарнизоне был?
   – Да возле Хапы лес горит, меня и двух командиров прислали, чтобы собрать людей и везти их на тушение.
   И в это время подошедший к нам лейтенант строго крикнул мне:
   – Давай, военный строитель, забирайся в кузов, поедешь тушить лес!
   Перед собой он гнал с десяток солдат, которых насобирал по вагончикам. Самые нерасторопные, а может – спали просто.
   – Еб твою бога мать, блядь!!! – с досадой воскликнул я.
   И грязно выругался.


   Не считайте себя самым умным, тут есть и старше вас по званию!
 Казарменный юмор.

   Это очень злая история, господа. Если оцените ее невысоко, то не обижусь, это будет лишь оценка нашей прежней военной действительности. Вы уже знаете из предыдущих историй, что служил я в 1979-1981 годах в Северной Карелии, в 909 военно-строительном отряде. Отношения у нас между солдатами и командирами были, мягко говоря, далеки от идеальных. Часто к нам ссылали провинившихся офицеров, дослуживать до пенсии. Аналог штрафбата. Нашего ротного прислали к нам, с понижением в звании, из танкистов гвардейской Таманской дивизии, а там, как известно, дураков не держат.
   Как-то утром на разводе он начал за что-то меня отчитывать, а потом приказал:
   – Выйти из строя!
   Я вышел и встал рядом с ним. Картина была еще та.
   Он был невысокий, как все танкисты, и щуплый. У меня был рост 182 сантиметра и косая сажень в плечах. Я покосился на него сверху вниз, он тоже презрительно посмотрел на меня снизу вверх из-под козырька фуражки. И процедил:
   – Во, дебил здоровый!
   В строю засмеялись.
   – Так ведь я от здоровых родителей, товарищ лейтенант! – четко ответил я, щелкнув каблуками кирзачей.
   Строй заржал.
   – Я смотрю, ты сильно умный! – не остался в долгу ротный.
   – С дураками тоже трудно служить!
   Строй просто рухнул от смеха.
   – Смотри у меня, договоришься – будешь лес не в Карелии, а в Сибири валить.
   – Я сам родом из Сибири, вы меня Родиной – не пугайте!
   Строй как таковой, как воинское подразделение, вообще перестал существовать, он был деморализован истерическим смехом.
   Заряд хорошего настроения на целый день получили.
   А вы еще удивляетесь, почему я службу рядовым закончил.


   Любая кривая в обход командира короче, чем прямая мимо него.
 Солдатская мудрость.

   1980 год, Северная Карелия, гарнизон Верхняя Хуаппа, вахтовый поселок 909 военно-строительного отряда.
   Зима 80-81 года была очень суровая. Наша рота жили в лесу в фанерных вагончиках, в вахтовом поселке. Неделю в лесу – выходные в казарме, будь она неладна. Наш вагончик был крайний, у самой дороги, а напротив был вагончик офицеров.
   Вечером мы возвращались в свои промерзшие за день вагончики и протапливали их. Часа два должно пройти, прежде чем они нагреются. И вот, как-то вечером, господа офицеры пришли с ужина в свой вагончик, а он, естественно, не топлен. Ну, это не беда. Ловится первый же попавшийся воин-созидатель и ему ставится боевая задача: принести дров и растопить печь в вагончике отцов-командиров. Об исполнении доложить.
   Офицеры в стройбате, надо сказать, отборные. Цвет вооруженных сил. Если не считать тех, кто закончил специальные военно-строительные училища (а таких немного), то в основном это были проштрафившиеся в других частях или списанные по здоровью, чтоб дослуживали до пенсии. Синтез штрафбата и приюта. Наш ротный, например, раньше был танкистом, старшим лейтенантом в гвардейской Таманской дивизии, а там, как вы знаете, дураков не держат. Не вру, в самом деле из Таманской. К нам его перевели, присвоив «очередное» воинское звание лейтенант, и второй раз он получил старлея уже у нас, в стройбате, став, таким образом, дважды старшим лейтенантом.
   Так вот, растопить печь для командиров не проблема, проблема в том, что очень холодно, хочется согреться после работы, а вагончик насквозь промерз и заиндевел, и прогреется еще ой как нескоро.
   Ну, да это тоже не проблема. Как известно, проблемы есть только те, которые мы сами создаем. И они, командиры наши, пошли греться в ближайший вагончик, то есть к нам.
   Они втроем зашли в наш жарко натопленный кубрик, сели на койки, закурили. Благодать, тепло, дым сигареты к потолку струится. Но до идиллии еще далеко. Например, что здесь эти солдаты делают? Здесь офицеры отдыхают, блин-компот, субординация для них не существует?
   – А ну-ка, воины, пошли отсюда, нечего вам тут делать.
   Куда идти мы спрашивать не стали, ученые уже. Скорее сваливать надо. Черт, и попался же я ротному на глаза в этот момент!
   – Эй, воин, принеси-ка с камбуза кипятку нам!
   Я взял чайник и пошел на камбуз к речке.
   – Что, припахали, – съязвил кто-то. – Офицерам шестеришь?
   Это было, по нашим понятиям, западло.
   – Смотри, как бы тебя не припахали, – огрызнулся я.
   Что ж ты его на фиг не послал, могут сказать мне читатели, пускай сам за кипятком бегает. Так могут рассуждать только те, кто не служил. Приказания выполняются точно, беспрекословно и в срок. После исполнения можешь обжаловать приказ. Если тебя слушать станут. Но никто не жалуется. Смысл? А вот за неисполнение приказа – наказание, от наряда вне очереди и вплоть до трибунала. Это смотря как посмотрят, какую политическую окраску придадут «в свете текущего момента».
   Вскоре я вернулся в вагончик с чайником. Ротный взял со стола нашу пачку с заваркой (понятно, даже формально не спросив разрешения) и щедро отсыпал в чайник. Потом пошарил глазами по столу и спросил:
   – А сахара у вас нету, что ли?
   – Нет.
   – Тогда иди отсюда.
   Я не выдержал и сказал ротному:
   – Вообще-то, вы и чай взяли без спросу.
   Ротный надменно вскинул подбородок:
   – Воин, ты что несешь? Совсем нюх потерял? Я, командир роты, должен спрашивать у тебя разрешения?
   – Как командир моей роты, вы, конечно, ничего не должны у меня спрашивать. Но сейчас вы у нас в гостях. Притом еще и выставили нас на улицу.
   – Мы – военные, мы всегда на службе, и днем, и ночью, и в будни, и в праздники, а на службе мне у тебя спрашивать нечего, это я могу с тебя спрашивать. Понял!
   Последнее слово ротный уже прокричал.
   – Да.
   – Не «да», а «так точно», солдат. Службы не знаешь?
   – Так точно, товарищ старший лейтенант. Разрешите идти?
   – Иди.
   Уже в дверях я оглянулся и сказал:
   – Сахара у нас, как вы верно заметили, нет. Но я постараюсь со временем решить этот вопрос.
   – Как решить?
   – Не знаю еще. Но что-нибудь для вас придумаю.
   Я вышел. Остальные по-прежнему мерзли у вагончика. Итак, командиры греются в нашем вагончике, выгнав нас на улицу, пьют наш чай, да еще недовольны, почему сахара нет.
   Потом кому-то пришла в голову мысль:
   – Пойдем в соседний вагончик, к молдаванам, погреемся. Так и сделали. Грелись у них, пока не увидали в окно через часик-полтора, что отцы-командиры пошли к себе.
   На следующий день, то есть вечер, мы опять увидели, что с камбуза идет та же золотопогонная троица. Причем прямиком к нам! Мы среагировали мгновенно. Армия вообще учит действовать быстро, не раздумывая подолгу.
   – Мужики, к нам вчерашние гости!
   Печку загасили водой из чайника, топка при этом недовольно фыркнула, харкнув из дверцы в тамбур облаком пепла и пара. Открыли все фрамуги и дверь на улицу. Когда офицеры зашли к нам в вагончик, у нас стоял такой же дубак, как и на улице. Северным ветерком все выстудило мгновенно.
   – Что здесь у вас происходит? – недовольно спросил ротный.
   – Все в порядке, отдыхаем после работы.
   – А почему не топите и двери-окна раскрыты? Вы же замерзнете ночью?
   – Да печка чего-то чадить начала, угорать начали. Мы открыли для проветривания, а потом, как печка поостынет, хотим дымоход прочистить.
   – А-а, тогда ладно.
   Разумеется, они поняли, в чем дело. Для вида командиры еще постояли немного, спросили о работе. Но стоять-то холодно! И они пошли дальше. Мы закрыли окна-двери и растопили печку вновь. И тут к нам толпой ввалились молдаване.
   – Пустите погреться, ребята. К нам ваши вчерашние гости пожаловали.
   Наш метод выпроваживания непрошенных гостей быстро переняли все солдаты на вахте. Теперь офицеров всюду ждал холодный в буквальном смысле прием. После чего они безропотно мерзли в своем вагончике, пока он не прогреется. Еще позже они стали опять заходить после работы к солдатам погреться, но уже не выпроваживали их и вообще вели себя прилично.
   Так мы приобщили этих отморозков благородного офицерского сословия к основным понятиям о чести и порядочности.
   А через месяц ротному пришло сразу несколько посылок с сахаром и азербайджанским чаем – самым дешевым и низкого качества: половина пыль, половина палки. Отправителями были родители солдат нашей дурколонны. Ротный собрал нас и жестоко вздрючил, особенно досталось мне. Он вполне справедливо решил, что это моя идея. Но вскоре несколько наших ушли на дембель и ротный снова стал получать посылки с сахаром, не часто, но регулярно. Еще через полгода дембельнулось еще несколько солдат с дурколонны, и число посылок с сахаром, которые получал наш ротный, увеличилось. Не знаю, как долго продолжалась эта традиция, но и сам я после дембеля послал ему пару раз сахар и чай (самый дешевый!) в посылке. Пусть кушает. А не отбирает у солдат, не позорится. Чмо болотное.
   PS: А ведь если б нормально чаю попросили, как люди – да неужели бы пожалели для своего командира!


   1980 год. Северная Карелия. 909 военно-строительный отряд, гарнизон Верхняя Хуаппа.
   Субботний вечер. Обе роты вернулись из лесу в казармы. Я также пригнал свой чаморочный МАЗ в автоколонну, заглушил, слив воду, и отправился в баню.
   В предбаннике первым я увидел Саню Казакова из Серпухова. Он вышел из моечного отделения – грязный, голый и счастливый. Его так и распирало от смеха. Говорить он пока не мог.
   В бане очень четко можно разделить воинов-созидателей по их профессиям, когда увидишь их раздетыми. Есть белые, рыхлые тела – это наша "аристократия" – каптеры, клуб, пекарня, столовая и тому подобное. Остальные солдаты более или менее равномерно грязные.
   Если у солдата правое плечо черное – это чокеровщик. На правое плечо он кладет пропитанный канатной смазкой ходовой трос лебедки трелевочного трактора, когда растягивает этот трос по завалу. Очень грязные водители, особенно водители самосвалов, как я. Но самые грязные – это трактористы.
   Когда Саня немного просмеялся, я спросил у него, в чем дело.
   – Там... там... Сережу... моют! Старшина приказал! – и он снова залился смехом.
   Все ясно. Это действительно выдающееся событие.
   Я много раз слышал байки о том, что некоторые воины с Кавказа попали в армию только потому, что "с гор за солью спустились". И был уверен, что это лишь дурные анекдоты, которые рассказывают шовинистически настроенные граждане.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное