Александр Прозоров.

Земля мертвых

(страница 5 из 28)

скачать книгу бесплатно

   Пожарище кончилось, и тропа опять сузилась до полсажени, [48 - Сажень – мера длины, первоначально равная длине вытянутой руки или большому шагу. Термин происходит от глагола сягать (широко шагать). С 11 в. так стали называть меру в два раза большую – от конца пальцев одной руки до конца пальцев другой. Это так называемая прямая сажень. Косая сажень определялась от пальцев ноги до конца пальцев руки, вытянутой над головой по диагонали. Сажень уточнялась более чем тридцатью различными определениями, которые указывали на разное метрологическое содержание и на сферу применения: сажень аршинная, береговая, большая, великая, городовая, государева, дворовая, землемерная, земляная, казачья, казенная, коловратная, косая, косовая, крестьянская, лавочная, маховая, мерная, мостовая, небольшая, новая, ножная, печатная, писцовая, полная, простая, прямая, ручная, степенная, ступенная, таможенная, трехаршинная, трубная, указная, ходячая, царская, церковная, человечья, четырехаршинная и так до бесконечности.] протискиваясь мимо темно-зеленых елей, и стала описывать новую широкую дугу вокруг Розинской топи. Еще час пути – и впереди открылся Кауштин луг. Начинались жалованные государем опричнику Семену Зализе земли.
   Как раз Кауштин луг и вызывал у Семена самые грустные мысли. Почти три сотни чатей пустующей земли, стремительно зарастающей ивой, да полуразвалившаяся печь на печище у хвойника, рядом с узкой речушкой. Смерды, жившие там при вотчиннике Антелеве, после пожара строиться заново не стали, а ушли к Казанским засекам, на новые земли. С тех пор здесь никто не селился, а оставшийся без рук позем погибал.
   Прямо из-под ног вырвался серый комок и, отчаянно петляя, рванулся к рябиновым кустам. Хотя косой сам напрашивался на стрелу, воины пожалели тратить на него время. Отмахав полторы версты широкого луга, они попали под кроны густого лиственного леса, заросшего перепутанной травой, пересекли неширокий овражек, обогнули Земляной Глаз – небольшое лесное озерцо и вышли на довольно широкую тропу, по которой опять можно было двигаться широкой рысью. Впереди засветлело: там открывалась длинная Чепекская верея. [49 - Верея – луг или поле с поперечными лесными перемычками] Тропинка раздвоилась.
   – Смотри, Осип, завтра к полудню! – напомнил Зализа, и слегка шлепнул коня по крупу, подгоняя его вперед.
   – Благодарствую, воевода! – парень в косоворотке свернул на боковую тропинку. – Как солнце поднимется, сразу стронусь!
   Опричник кивнул, поглядывая на небо. Там натягивались темные тучи, обещая непогоду. Значит, стемнеет куда раньше, чем он рассчитывал.
   – Давай, Урак, давай, – снова поторопил Семен коня. – Скоро отдохнешь.
   Тропа вдоль вереи была если и не широкой, то хорошо натоптанной, и всадники могли не бояться неожиданных ям или низких ветвей. Миновав луг, они повернули налево, вброд перешли небольшую прозрачную речку, немного проскакали вдоль нее.
   – Я поеду, воевода? – запросился Агарий.
   – Ступай, – кивнул Зализа, позволяя воину повернуть коней, а сам двинулся дальше вниз по течению.
   Еще час скачки – и впереди показалась деревня.
Опричник въехал во двор с первыми каплями дождя, самолично расседлал коня, после чего завел обоих скакунов в загон и насыпал им овса. На улице и вовсе стемнело – только ливень шумно хлестал по дранке крыши, по уличной траве, по листве ближних деревьев. Зализа запахнул ворота, кинул поперек створок завор, и поднялся в дом.
   Лукерья суетилась у печи, не заметив возвращения хозяина даже после того, как опричник вошел в комнату. Спохватилась она только после того, как грохнули о лавку снятые вместе с широким поясом ножны – приставила ухват к стене, поклонилась:
   – Здрав будь, Семен Прокофьевич. Потчевать не желаете? Щи грибные горячие, сорочинская ярмарка [50 - Сорочинская ярмарка – так иронично называли рисовую каша. Наименование «сорочинская» произошло от слова «сарацин» – мусульманин, так как рис привозили из мусульманских стран.] с убоиной сейчас будет.
   – Откель убоина? – удивился опричник, расшнуровывая юшман.
   – Никита Разин, смерд из Еглизей, оброк намедни привез. Полть [51 - Полть – половина мясной туши, разрубленная вдоль по хребту.] убоины, полть хряка опаленного, грибов кадушку, капусту, морковь, несколько мешков ячменя, овес, капусту, морковь, репу. Я в клеть во дворе сложить велела, сами можете посмотреть, Семен Прокофьевич. Еще чухонец заходил, что в Антелевом месте осел. Принес трех лещей копченых, щуку с полпуда весом. Я в погреб сложила.
   Крещеный чухонец Ждан, неведомо откуда прибредший тонник, год назад поселившийся в полуразвалившемся доме вотчинника Антелева был единственном приобретением Зализы на новом месте.
   Получивший земли еще от великого князя Василия Ивановича, прежний боярин явно желал получать с новых угодий столько же дохода, сколько и с волжских вотчин. Посаженый им наместник так гнел смердов, что разбежались почти все. Хотя размерами дарованные Зализе земли мало уступали поместьям служилого [52 - Служилый боярин – дворянин, получавший земельный надел за воинскую службу. Обязанность нести службу передавалась по наследству вместе с наделом.] боярина Волошина, но из семи деревень две вовсе пустовали, в Погах и Еглизях осталось по два двора, в Тярлево один. Только в Кабраловке и Анинлове уцелело четыре нормальных подворья – правда, один из домов занимал сам опричник.
   Видимо, антелевский наместник считал, что семья мужика Лукашина, только-только поставившая новый дом, никуда не денется, а потому прижал ее сильнее других. А они взяли, да и ушли, оставив на память о себе приживалку Лукерью – женщину лет сорока, потерявшую всю родню после набега ливонской шайки.
   Приняв под свою руку такую разоренную вотчину, Зализа оброка снижать не стал, но от барщины смердов освободил полностью, и они, вроде бы, с облегчением подняли головы и разбегаться больше не торопились. Правда, новых поселенцев в его владения не приходило. Да и кому хотелось жить в здешних болотистых местах? Единственное прибавление – круглолицый, пропахший рыбой чухонец, поднявшийся как-то на лодке от Невы по мутноватой Ижоре и поставивший под взгорком у реки свой шалаш.
   Трудно понять, то ли был он глуп от рождения, то ли прикидывался, но на расспросы опричника кто он и откуда, говорил только, что ушел с острова Русов, потому, как жить там стало тяжело. Зализа тогда махнул рукой в сторону бесхозного Антелевского дома – мол, живи здесь, и оставил его в покое. Ждан перебрался в дом, потихоньку перекрывая крышу и поднимая углы, а заодно ставил в Ижоре сети с ячеей в пять ногтей, [53 - Ноготь – единица, которая использовалась для определения незначительных расстояний и величин. Выражения «с ноготь», «на ноготь» употребляются в переносном значении «очень маленький», «незначительный». У рыбаков на озерах Волхов и Ильмень термин «ноготь» применялся для измерения ячей сети.] коптил на опушке рыбу, не забывая время от времени приносить часть улова в дом помещика. Потом вдруг оказалось, что вместе с ним живет светловолосая рябая женщина и двое сорванцов – видать, решился осесть.
   Больше никто на земли Зализы не приходил, надела не просил. Может, когда вырастут отроки во дворах нынешних смердов, он и не захотят уходить из родных мест, поднимут забытые пашни, заново отстроят ушедшие в землю дворы. Ну, а пока Семену Зализе только-только хватало на прокорм. Если бы не государевы двадцать рублей в год за службу – так и вовсе хоть подаяние проси.
   Самое обидное – боярин Харитон, имея под собой почти шесть сотен дворов сидел в поместье, и в ус не дул, а Зализе приходилось стеречь границы Северной пустоши, наскребая засечные наряды со своих двенадцати дворов. Хорошо, в Кабраловке у Кузнецовых хозяйство стояло крепко, и деда их Агария, прошедшего несколько войн, Зализа мог брать в засеку, не боясь разорить двор, да в Погах у Моргуновых старший сын сам рвался попробовать свои силы в ратном деле. Еще двух ребят он сманил со своей черной сотни после того, как саблю государю поцеловал – эти хозяйством обзавестись не успели, и с ними было проще.
   Свое маленькое воинство Зализа берег – потому, как другое взять неоткуда. Осипу отдал привезенные из Казанского похода щит, шлем и саблю, снятые с убитого татарина, со всеми делился маленькой мздой, случавшейся на порубежной службе. Так, с трех станишников, пойманных в Игнатовом лесу осталось им помимо косаря еще и отрез гладкого голубого шелка, пара сафьяновых сапог, топор, один золотой ефимок, да около рубля серебром. Талер Зализа взял себе, а всем остальным «побрезговал», позволив разделить своим засечникам. Пусть дома похвастаются.
   Зайдя в свою комнату, опричник скинул на сундук тяжелую бронь, войлочную поддоспешную рубаху, с наслаждением потянулся. Тело казалось легким, невесомым. Толкнись ногами от пола – воспаришь под самый потолок.
   – Лукерья, а Мелитина где?
   – Домой пошла, Семен Прокофьевич, недужится ей.
   Мелитиной звали девицу со двора Береженых, что помогала Лукерье по хозяйству у барина. Семену она нравилась – да так, что пребывала на сносях и вроде вот-вот должна родить. Зализа надеялся, мальчика – воспитает он из своего байстрюка [54 - Байстрюк – внебрачный ребенок.] воина, будет кому порубежье оставить. Мелитина нравилась барину настолько, что когда домохозяйка намекнула, что может взять в помощницы молоденькую щекастую Младу из Еглизей, он отказался.
   – Ладно, коли недужится, стерпим и без нее. Ну, угощай, Лукерья.
   Женщина вытянула ухватом из печи корчагу, хорошенько взболтала в ней черпалом, поднимая со дна гущу, налила пахнущих дымом и тонкой лесной горчинкой грибных щей в большую ношву [55 - Ношва – большая миска в виде корытца] – меньше после дальней дороги и предлагать соромно – поставила перед опричником. Зализа, перекрестившись, отломил от каравая краюху ржаного хлеба и взялся за ложку.
   – Удальцов своих завтра приведете, Семен Прокофевич? – поинтересовалась Лукерья.
   – Послезавтра, – покачал головой опричник. – Пусть Осип с Агарием дома немного перед нарядом побудут. После полудня тронемся, в поле переночуем, а послезавтра к вечеру вернемся. Не бойся, Лукерья, щи твои не пропадут.
   После того, как Зализа выхлебал суп, домохозяйка столь же щедро сыпанула ему непривычно белой с крупными мясными кусками сорочинской каши, налила ковкаль [56 - Ковкаль – деревянная чаша] хмельного меду. Семен осоловел просто от обильной сытной еды, а запив это медом начал ощутимо клевать носом. Борясь со сном, он ушел в свою комнату, разделся до исподнего и забрался под теплое одеяло, на застеленный чистым прохладным полотном, пахнущий свежим сеном травяной тюфяк.


   Проспал опричник на диво долго – и петухов не услышал, и солнце не ощутил. Впрочем, и не мудрено: почитай, четыре дня в седле провел. Хотел отдохнуть, пока бывшие черносотенцы [57 - Черносотенец – вооруженный представитель рабочего люда. Это не шутка: в старину городское население для учета делили на сотни. Поскольку большинство горожан были ремесленниками, «черными людьми», сотни, учитывающее население ремесленных слобод, назывались «черными сотнями», так же, как и снаряжаемые ими по военному призыву отряды.] в засечном наряде, да тати волошинские все планы перепутали. Ну да ничего, все равно в дорогу раньше полудня он не собирался. Зализа поднялся, сладко потянулся, щурясь на пробивающиеся сквозь пергаментную пленку лучи, подобрал лежащую на полу саблю и вышел на крыльцо.
   От вчерашнего ненастья не осталось и следа. На чистых бескрайних небесах ослепительно сверкало солнце, ни единое дуновение ветерка не колыхало воздух, от промокшей за ночь земли поднимался видимый простым взглядом пар. Петух, стерегущий пасущихся вокруг овина кур приподнялся на тонких красных лапах вытянул шею и, хлопая широкими коричневыми крыльями, хрипло закукарекал. Неподалеку низким долгим мычанием откликнулись коровы, донеслось конское ржание.
   – Молодцы, – кивком принял отчет от своей живности опричник, сбежал по счастливым семи ступеням, у колодца разделся, снял крышку, уцепившись за длинную жердь «журавля», опустил кадушку в темную глубину. Услышав далекий всплеск, поднял наверх и решительно вылил себе на голову:
   – А-ах, Пресвятая Богородица и семнадцать ангелов, хорошо!
   Еще лучше бы было стопить баньку, но на это простое удовольствие у Зализы уже полторы недели не хватало времени. Подняв из колодца еще ведро, опричник вылил воду в почти опустевшее корыто – для скотины, положил крышку на место и пошел назад в дом.
   – Портно [58 - Портно – одежда.] чистое дать, Семен Прокофьевич? – встретила его в дверях простоволосая Мелитина.
   Зализа никак не мог привыкнуть к ее выпирающему вперед большому животу, но во всем остальном она ничуть не изменилась: слегка подрумяненные щеки, длинная коса, округлые плечи, голубые глаза.
   – Давай, – он отдал ей старое исподнее и, не удержавшись, провел ладонью по белой шее.
   – Холодно! – испуганно пискнула девица.
   Опричник только рассмеялся, уходя в свою комнату, немного попрыгал и помахал руками, разогревая кровь. Спустя минуту скрипнула дверь, Мелитина протянула чистое исподнее. Зализа взял одежду, положил ладонь ей на живот:
   – Ну как?
   – Брыкается, – смутилась девка. – Наружу просится. Стол накрыть, Семен Прокофьевич?
   – Да засечники скоро прискачут. С ними и поем.
   – Может, гычки? [59 - Гычка – салат из свежерубленной капусты] с юшкой [60 - Юшка – бульон]
   – Это давай, это не еда, – махнул рукой опричник.
   Наскоро перекусив, он присел на ступенях крыльца, тщательно проверил режущую кромку своей сабли. Потом взял тряпицу и старательно прошелся по пластинам юшмана, по шлему, по наручням, полируя металл до зеркального блеска. Этого неторопливого занятия хватило как раз на два часа: как только опричник отложил доспех, издалека послышался дробный топот. Оба его воина торопились к воеводе, ведя в поводу заводных коней.
   – Лукерья, стол накрывай! – крикнул в дом Зализа и пошел на лужок за полем ловить и седлать коней. Точнее, только одного – второй всегда шел за ним налегке. И только после этого пошел одеваться.
   День обещал выдаться жарким, но – хочешь не хочешь, а без брони уходить на порубежье нельзя, если сеча случится, облачаться будет поздно; это только шлем быстро накинуть можно. Без плотного поддоспешника от юшмана толку мало, а потому поверх исподнего приходилось надевать рубаху из плотного войлока – и париться в ней днями напролет. По весне и осени такая одежка наоборот, хорошо грела, и опричник нередко радовался, что жребий занес его в Северную пустошь, где весна и осень занимали большую часть года.
   За столом Зализа повел себя как настоящий боярин: для каждого из воинов была поставлена своя плошка, а опричник ел и вовсе из меденицы. [61 - Меденица – металлическая посуда] Кмети, [62 - Кметь – ратник, парень, земский воин. В общем, молодой нормальный человек, не раб, не крепостной, годный к воинской службе.] похоже, впервые в жизни видели сарацинское зерно, несколько кебелей, [63 - Кебель – мера объема около литра] которого опричник из интереса купил у афени из Почапа, а потому, с удовольствием умяв щи, к сорочинской ярмарке отнеслись с немалым удивлением и подозрением. Вместо сыта Лукерья дала засечникам яблочно-клюквенную уху [64 - Уха – так на Руси называлась любая похлебка не из мяса. Уха из яблок – яблочный компот.] ее же залила и в турсуки [65 - Турсук – кожаная фляга] на дорогу.
   Что домохозяйка собрала ему в дорожный мешок, Зализа смотреть не стал – баба опытная, лишнего не кинет, ненужного не даст. Он проверил только оружие, которое, кроме пики, почти всегда находилось при нем, и взметнулся в седло.
   Лукерия перекрестила всадников – Осип и Агарий низко поклонились ей прямо с коней, и маленький отряд углубился в начинающийся в одном гоне [66 - Гон – мера длины. Один гон, это 60 саженей. Примерно 100 метров.] от барского дома ельник.
   До Тярлево до проскакали примерно за час. Этот спрятанный в глухой чащобе хутор, состоящий из единственной избушки, в которой вековал в одиночку старый бортник, [67 - Бортник – пасечник или собиратель меда диких пчел] и ограничивал, согласно грамоте, земли Степана Зализы с севера. Опричник его и за деревню не считал, со стариком, про которого ходили самые темные слухи, ни разу не разговаривал. Выглядел бортник так, словно прожил уже не век, а все три, и должен со дня на день попросить разобрать над собой в избе угол – однако каждое лето он дважды трясущейся старческой походкой выбредал из леса, оставлял на крыльце барского дома братину с медом и уходил обратно.
   – Эх, помрет бортник, и не станет на земле деревни Тярлево, – в который раз покачал головой Зализа. – А жаль. И деревни жаль, и меда, что отсюда приносят, тоже жаль.
   Всадники поворотили коней налево – впереди в паре верст лежало очередное болото. Огибать его пришлось почти два часа, зато перейдя вброд безымянный ручей в косую сажень шириной, засечный отряд выбрался на обширный луг, заболачиваемый по весне и осени, но зато пересыхающий летом – скачи, не хочу! Через пару верст впереди зашелестели кронами березы, окаймляющие два мелких озерца. Проход между ними имелся только один, и отряд снова сбился вместе, втягиваясь на узкую тропу. За озером тропа раздваивалась: налево, на запад, уходила дорожка к Вилози и Инойлову, угодьям служилого боярина Михайлова, и дальше, вкруг болот, на Копорье; и направо, к камышовым берегам Невской губы, к богатым уткой протокам, а если дальше – но и к самой Неве, сквозь здешние комариные топи.
   На самом россохе [68 - Россох – раздвоении дороги.] у маленького бездымного костерка сидел на седле кудрявый рыжий воин в простенькой кольчуге с зерцалом [69 - Зерцала – начиная с шестнадцатого века использовалось на Руси для усиления кольчуги или панциря. Зерцала надевались поверх брони и в большинстве случаев состояли из четырех крупных пластин: передней, задней и двух боковых. Пластины, вес которых редко превышал 2 кг, соединялись между собой и скреплялись на плечах и боках ремнями с пряжками (наплечниками и нарамниками). Зерцало, отшлифованное и начищенное до зеркального блеска (отсюда и название доспеха), часто покрывалось позолотой, украшалось гравировкой и чеканкой. Полный зерцальный доспех состоял из шлема, зерцала, наручей и поножей, но в большинстве случаев воины ограничивались нагрудными пластинами.] и вдумчиво, никуда не торопясь, обгрызал голубиные косточки. Птица явно была не первой, судя по количеству перьев и костей, рассыпанных по траве. Неподалеку два расседланных коня пощипывали травку, густо растущую в редком березняке.
   – Ты что здесь, Феня? – удивился опричник, поглаживая ладонью шею коня.
   – Василий вчера ввечеру ладью на той стороне губы видел, – воин спешно заглотил последние кусочки мяса, уцелевшие на ребрах, отбросил обглоданный скелет и вытер пальцы о траву. – Он к горловине Ижоры поскакал следить, а я к вам навстречу.
   – Кто?
   – На свенов похожи, – неуверенно предположил воин. – Голов десять торчало.
   – Костер жгли?
   – Толку-то? Темнело…
   – Седлай своего гнедого, Феофан, – распорядился Зализа, спрыгивая на землю, – поехали.
   Пока рыжий засечник собирался в дорогу, остальные немного размяли ноги, позволив лошадям пощипать травку, а затем все вместе устремились по ведущей к Неве неизменно влажной тропе. Верст через пять ручей, ставший немного шире, пришлось пересечь в обратном направлении, перевалить череду поросших низким ивняком холмов. Под копытами больше не чавкало, кустарник сменился березовыми рощами, перемежающимися с небольшими прогалинами. Широкой рысью отряд преодолел последние версты и вышел к Неве точно у устья Ижоры.
   Василий Дворкин, так же, как и его напарник, предоставил коней самим себе, и валялся на невысоком берегу среди коричневатых колосков спелой травы. Он настолько расслабился, что скинул не только шлем, но и куяк.
   Обернувшись на топот, он выплюнул недожеванную травинку и, недовольно морщась, поднялся.
   – Пару часов назад они мимо прошли, Степан. Тринадцать голов, все при доспехах, две пищали. Кто такие, непонятно. То ли чудь, то ли жмудины, то ли свены. На литовцев. [70 - Литва – так в средние века называли современную Белоруссию.] озорующих непохожи – драные какие-то, нечесаные. Для корсаров ганзейских струг маловат. В Ладогу не войдут, новгородцы с Орехового острова их сразу на дно пустят. Мачта, опять же, съемная. Думаю, хотят они вверх по реке какой подняться, да селения встречные обхапать [71 - Обхапать – ограбить.] Ижору мимо прошли, дальше двинулись.
   – Проводник был?
   – На местных никто не похож, – покачал головой Василий. – Дайте коням отдохнуть, запарили совсем. Далеко против течения не уйдут.
   Зализа послушно спустился с седла, мысленно гадая, куда сунется очередная шайка из разбойничьих западных земель. Выше по течению в Неву впадала Тесна. Речушка широкая, глубокая, для кораблевождения удобная. Но вот течет она через такие топи, что вода в ней черная, как деготь. Первая деревня на ней – аж в уделе боярина Харитона, и так далеко незваным гостям не подняться, терпения не хватит. Хорошо бы шайку понесло туда – тогда их можно просто подождать, а как покатятся вниз по течению, встретить острыми стрелами. Кто-то из татей, может, и уцелеет, но больше на порубежье не появится. Но если их понесет на Мгу… Тогда лихих людей надо ловить на ночлеге и брать на копье…
   – Эх, пик-то с собой нет! – хлопнул себя по батарлыгу Зализа.
   – Ништо, конями стопчем, – прижался лицом к морде своего гнедого Феофан. – Их всего чуть больше десятка.
   – Ладно, седлай заводных, – решил опричник. – Скачем следом.
   Река Ижора при впадении в Неву расширялась почти вдвое, но мелела раз в пять. По податливому песку, уложенному течением в длинные продольные волны, пятеро конников перебрались через нее и пустили коней в намет. Горловину Ижоры от Тесны отделяло всего шесть верст лесной тропы, ведущей по сухому, но изрытому оврагами берегу. Это заняло всего полтора часа пути – но к этому времени к невским берегам подкрались сумерки, медленно скрадывая дневной свет. Как ни хотелось Зализе продолжать погоню, но пришлось разрешить привал. Засечники расседлали коней, насыпали им в торбы ячменя, под склоном взгорка – чтобы не увидели с воды – развели костер.
   Зализа стал разбирать свой мешок и обнаружил переложенных крапивой копченых лещей. Рыба пришлась как нельзя кстати – не пришлось тратить лишнего времени на жарку-варку. Лещей поделили на всех, запили яблочной ухой и, распределив очередь сторожи, улеглись спать.

   Перед рассветом, в самые студеные минуты ночи и в пору самых сладких снов Зализу растолкал Осип, на этот раз одетый в толстый стеганный тегиляй. [72 - Тегиляй – одежда в виде кафтана с короткими рукавами и с высоким стоячим воротником, подбитая ватою или пенькой и многократно насквозь простеганная. Тегиляй обладал достаточными защитными качествами и носился вместо доспехов небогатыми ратниками. В этом случае тегиляй делался из толстой материи и по груди мог обшиваться металлическими пластинками. Из шлемов тегиляю соответствовала «шапка бумажная», которая делалась на вате из сукна и шелковых тканей и иногда усиливалась кольчужной сетью, помещенной в подкладку. Иногда шапка снабжалась железным наносьем.]
   – Сеча, кажись, идет, воевода!
   – Да ты чего? – оглядел безмятежно спящих товарищей опричник. – Где?
   – Слушайте… – приподнял палец засечник.
   Ночной воздух донес хлопки, похожие на очень далекие выстрелы из пищали, чьи-то более близкие крики.
   – Может, струг какой на свенов наскочил?
   – Ночью?
   Послышались новые хлопки, и зализа решительно вскочил:
   – Поднимай всех, седлаем коней. Может, на привале тати кого застали.
   Воины действовали с привычной быстротой. Не прошло и получаса, как они переправились через глубокую холодную Тесну, доходящую коням выше стремян, и наметом помчались вперед. Там в чистой небо поднимался столб дыма, и теперь стало совершенно ясно – приблудившаяся из западных земель шайка жгла какую-то деревню. Отдохнувшие лошади шли ходко и скоро стало ясно, что дым поднимается где-то довольно далеко до Мги.
   – Знаю! – вспомнил Зализа. – Есть там чухонское становище на два дома. Только в кого они там стреляли?..


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное