Александр Прозоров.

Царская дыба

(страница 3 из 23)

скачать книгу бесплатно

   Голос, пометавшись от стены к стене, медленно затих и в костеле повисла мертвая тишина.
   – Господь да будет в сердце твоем и в устах твоих, – повернувшись, к приходскому священнику, епископ размашисто его перекрестил и отступил в сторону, – чтобы ты достойно и надлежаще возвещал Его Святое Евангелие.
   Священник поцеловал святую книгу, тихо ответил:
   – Слова Евангелия да изгладят наши согрешения, – после чего начал чтение.
   Дерптского епископа святые слова не интересовали. Ему уже не один раз приходилось встречаться с этими текстами в предыдущих воплощениях, и хотя каждый раз они оказывались у разных народов на разных концов света, но название всегда было одно: Книга. Что-то в Книге было истиной в высшем смысле, что-то – заведомой ложью. Но во всех мирах этот странный текст завораживал смертных, вел за собой, заставлял жертвовать собой, отказываться от радостей жизни, любви, от своего прошлого и будущего – и этого епископ понять не мог. Точнее, уже не епископ, а демон, выкупивший себе тело священника на обычный, не очень большой срок.
   Впрочем, сам он от маленьких радостей, даруемых ему воплощением, отказываться не собирался. Одной из этих радостей был слух: способность различать звуки – шелест листвы, пение птиц. И высшая красота – звучание хорошо поставленного человеческого голоса в способном сохранить его мощь пространстве. А потому он не стал произносить положенную после евангельского чтения проповедь, а лишь взмахнул рукой, осеняя толпу крестом и одновременно давая знак под купол.

     Сольем в молитве голоса,
     И их расслышит Тот,
     Кому осанну в небесах
     Хор Ангелов поет.

   Мощный глас обрушился на прихожан, перекрыв появившиеся среди уставших от монотонного бормотания приходского священника людей, заставил их содрогнуться от неожиданности и от восхищения невероятного чуда, свидетелями которого им довелось стать. Ибо подобный глас может быть только гласом небесным.

     Сольем в молитве голоса,
     И пусть звучит хвала
     Тому, за Кем все чудеса,
     Все славные дела.

   Звук хорала наполнял храм, как вешняя вода, поднимаясь, наполняет собой все ямы, и долины, закрывает поля и лесные тропы – унося всю грязь, мусор, накопившуюся гниль, и оставляя только чистоту. Так и молитвенное песнопение проникало в души, очищая их, возвышая, наполняя искренней верой.

     Пускай Он царствует в сердцах
     И обновляет их,
     Низвергнув боль, тоску и страх
     В пучину вод морских.
     Пусть хлеб народу ниспошлет
     И долгий мир для всех,
     Сословью всякому – почет
     И всем делам – успех.

   Голос смолк, и в храме повисла напряженная тишина.
Дерптский епископ сделал знак священнику, чтобы тот поднес высокий золотой кубок с облатками. Смертные потянулись к причастию.
   От предложенного йизыкусским пастырем скромного угощения правитель отказался – жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на аскетизм. Он торопливо переоделся в пелис, более подходящий для теплой весенней погоды, потом подал руку таинственной даме в вуали, вместе с нею вышел из распахнутых настежь ворот храма.
   На этот раз четверо охранников ожидали своего господина и метнувшихся к правителю нищих более не подпустили. Дерптский епископ помог даме сесть в седло, потом сам легко поднялся на ослепительно белую кобылу. Та испуганно всхрапнула, слегка попятилась. Всадник успокаивающе потрепал лошадь по шее, потом пятками тронул бока, и она неспешной рысью пошла вперед.
   Спустя минуту его нагнал небольшой отряд телохранителей. Епископ вопросительно покосился на одного из них.
   – Флор еще до службы ускакал, – пояснил тот.
   Правитель здешних земель кивнул, придерживая лошадь, дождался всадницы и положил руку ей на колено. Женщина откинула вуаль и улыбнулась в ответ. Епископ сильно хлопнул ее скакуна по крупу, переводя в галоп и помчался следом.
   Миль через десять стремительной скачки по лесной тропе отряд вынесся на берег озера и, разбрызгивая воду, помчался по мелководью, по направлению к взвивающемуся над низким ельником сизому дымку. Там, на зеленой поляне, вдающейся в лес, один из телохранителей крутил над огнем нанизанный на длинный вертел жирный свиной окорок. Увидев отряд, он отступил от огня, раскупорил глиняный кувшин и поставил его на расстеленную вышитую тряпицу, на которой уже красовались два серебряных кубка и поднос с очищенными и поджаренными орехами.
   – Обед готов, господин епископ, – почтительно поклонился воин.
   – Спасибо, Фрол, – спрыгнул правитель с кобылы, после чего подхватил за талию и снял девушку.
   Телохранитель принял скакунов под уздцы, отвел с сторону.
   А дерптский епископ направился в первую очередь не к огню или накрытому столу, а к берегу, с наслаждением зажмурился, подставляя лицо солнцу и ветру, обильно насыщенному свежестью и влагой. Потом он присел у среза воды, упустил руки в волны, плеснул себе в лицо.
   – Холодная?
   Епископ обернулся.
   – Холодная водичка? – девушка подступила ближе. – Я тоже хочу ножки помочить. С прошлого года не купалась!
   Она подняла руки к груди и дернула золотые оконечники шнуровки.
   – Мы, господин епископ, – кашлянул Фрол, – у тропы подождем.
   Правитель молча кивнул, и телохранители, повернув лошадей, торопливо помчались прочь. А дама тем временем разобрала шнуровку, сдвинула плечи платья в стороны, позволила своему сюрко упасть на траву и осталась в одной короткой рубашке из тонкого белого полотна. Присела, сняла с ног мягкие коротконосые пулены. Потом, после небольшого колебания, скинула и камизу и, обнаженная, вошла в воду.
   – А-а-ай, как хорошо! – она часто-часто сжимала и разжимала пальцы, двигаясь в волны. – Сейчас купальный сезон откроем…
   Священник с усмешкой следил за спутницей и, вроде, даже собрался последовать следом – пелис, во всяком случае, расстегнул и кинул на траву. Однако, стоило волнам добраться даме до бедер, как ее решимость тут же испарилась и она предпочла отступить назад, на сушу.
   Кавалер, уже снова в кафтане, присел у огня, срезая с окорока верхние, зарумянившиеся ломтики, тут же отправляя их в рот. Увидев, как поежилась девушка, он поднялся, наполнил кубки вином, один протянул ей. Сделал глубокий глоток, блаженно зажмурился, снова подставляя лицо озерной свежести.
   – Все-таки хорошо быть человеком, Инга, – покачал он головой. – До чего прекрасно ощущать ветер, тепло и прохладу, вкус вина или горячего мяса!
   – Тебя интересует только мясо?
   – Ну почему же? – Священник медленно опустил руку, задержав ее на талии певуньи. – Есть много не менее прекрасных вещей… Да ты совсем замерзла!
   Он повернул Ингу и прижал ее к себе. Осушил кубок, отбросил в сторону, поправил кончиком указательного пальца выбившийся локон, потом скользнул рукой по подбородку, по шее.
   – Нет, в этом мире есть еще очень много прекрасного и желанного…
   Рука опустилась еще ниже, крепко сжав грудь, а потом снова соскользнув на бедро.
   – Сейчас… Сейчас, согреешься…
   Священник скинул свой меховой пелис, расстелил его у костра, оставшись в одной рубашке и кальсесах – но завязку штанов он тоже развязал. Инга послушно опустилась на теплую куртку, легла на бок подставляя свое тело огню. Дерптский епископ сел рядом, а рука его жадно скользнула по розовой от отблесков костра коже: по крупной высокой груди, ровному животу, забралась в курчавые волосы внизу живота и надолго застряла там.
   Девушка вздрогнула, прикусила губу, полуприкрыв глаза.
   – Но самое прекрасное, Инга, – прошептал епископ ей в самое ушко, – это твой голос. Это истинное чудо, это невероятное совершенство, это истинное колдовство. Как ты заворожила сегодня в храме христовом эту толпу! Она едва не потеряла рассудок!
   – Да, мой господин… – похоже, девушка уже не понимала, о чем ей говорят, и соглашалась на все.
   – Спой мне, Инга. Спой… Дай услышать твой голос, дай услышать хорал не издалека, а рядом с тобой… В тебе…
   – А… А… – Инге понадобилось приложить некоторое усилие воли, но голос ее все-таки зазвучал, раскатываясь далеко над водным простором:

     Споем во славу Господа спасенья,
     Ему по нраву радость восхваленья.
     Споем во славу!

   Дерптский епископ ослабил веревку штанов и быстро скинул их с себя, после чего опрокинул певицу на спину.

     Как в горнем свете… в звуке обитаем,
     В святом Завете силу… обретаем…
     Мы, Божьи дети!

   Последние слова сорвались с ее губ с особенной страстью, поскольку ее господин совершил то, к чему она была готова всей своей плотью.

     Нас наполняет… благодарность… Богу,
     И воспаряет… к Твоему чертогу
     Та песня… что из сердца… истекает.
     Наступит… время счастьем… упиваться:
     Ты будешь всеми… вечно… воспеваться.
     О… легкое, о… сладостное… бремя!

   Дерптский епископ резкими толчками проникал в нее все глубже – девушка вздрагивала, мотала головой из стороны в сторону, скребла пальцами землю, но продолжала петь, окрашивая слова древнего хорала неожиданными, неведомыми ранее эмоциями…
   В полумиле от костра Фрол натянул поводья и его лошадь закружила на месте, высоко поднимая копыта.
   – Какой голос у госпожи, – пораженно покачал головой один из воинов. – Воистину ангельский. Земным людям Господь такого не дает…
   – Да, – кивнул другой и перекрестился. – Истинно благословение Божие. – Он прислушался к стелящимся над волнами словам, и уважительно добавил: – Молятся…
 //-- * * * --// 
   В эти самые минуты в небольшой рыбацкой деревушке Ветвенник, что стоит на самом берегу Чудского озера на десять верст южнее Гдова, отделенная от древней крепости чавкающим, непроходимым болотом, собралось необычайно много народа. В большинстве это были бородатые мужики и молодые парни, одетые в темные, нечищеные кольчуги поверх толстых холщовых стеганок, в шлемах или толстых, часто прошитых проволокой и набитых конским волосом «бумажных шапках», с топорами и кистенями за поясом, – хотя многие могли похвастаться и самыми настоящими мечами на боку.
   Среди оружных рыбаков царило оживление: им и раньше приходилось, спасаясь от зимней скуки или от вынужденного безделья между запашкой земли и первыми летними работами, ходить в набеги на близкие лифляндские волости или на юг, к извечным ворогам – жмудинам. Однако не так уж часто сии походы возглавляли умелые бояре, а уж тем более – человек государев, самим Иваном Васильевичем из многих ратников служилого сословия избранный. Одно это сулило явный успех набега и богатую добычу – а потому и собралось из ближних и дальних деревень не в пример больше народа.
   В глубокой, удобной бухте, напротив пяти причалов из потемневшего дерева покачивался, ако поглотивший Иова левиафан, новгородский морской корабль, способный и полтораста сотен пудов товара в трюмы принять, и два десятка судовой рати, не считая корабельной команды, на борту унести. Крупные рыбацкие баркасы казались рядом высунувшимися из глубин озерными сомами – достойной добычей сами по себе, но слишком мелкими по сравнению с настоящей рыбой.
   На берегу потрескивали костры, над которыми зажаривались заколотые по такому случаю два кабанчика, рядом жмурились на огонь двое пареньков лет пятнадцати – в новеньких длиннополых стеганках с нашитыми на грудь широкими железными пластинами.
   – Тоже, стало быть, в поход собрались, – задумчиво кивнул Зализа. – Впервой, надо думать…
   – Что говоришь, Семен Прокофьевич? – не расслышал сидящий рядом купец, одетый в шерстяные шаровары и подбитый ватой суконный кафтан с короткими рукавами. По виду он не сильно отличался от других членов корабельной команды, перевозящих на борт ладьи снятые с лошадей чересседельные сумки – вот только под окладистой бородой заметно выступал солидный, приличествующий званию округлый животик, а на пальцах поблескивало несколько золотых, с крупными каменьями, перстней.
   – Говорю, время сейчас хорошее для похода, Илья Анисимович, – обернулся на него опричник. – И не померзнем без костров, и не жарко, коли хороший поддоспешник под броню надеть. Еще месяц протянуть, так в броне хуже, чем в печи жарить начнет.
   – Это да, – согласился купец. – По мне, так лучше мороз, нежели пекло. По холоду налатник накинешь, поддоспешник войлочный добавишь – и хоть в снегу спи. А от жары никуда не спрячешься. О, еще парус!
   Из-за поросшего соснами мыса показался баркас, лихо лег набок, едва не черпнув бортом воды, повернул в бухту, выпрямился. Белый треугольник быстро пополз вниз. Дальше баркас двигался только по инерции, но маневр оказался рассчитан настолько точно, что остановилось суденышко только у самого причала. С него на округлые жерди настила спрыгнул мальчишка, торопливо намотал веревку на выступающую сваю.
   – Ай, хороший кормчий, – приподнялся купец. – Вот мне такого на вторую ладью надоть…
   – Когда она будет-то? – усмехнулся опричник. – Третий год про нее слышу, а видеть чегой-то не довелось.
   – Нонешней весной артельный закончить обещал, Семен Прокофьевич, – расплылся в довольной улыбке купец и запустил руку в мешок со снетками. – Как с твоим делом закончим, так за товаром и поеду. Ужо и команду новую сговорил.
   Из баркаса на причал выбрались один за другим четверо мужиков, сошли на берег.
   – Ага, – Зализа кинул в рот пару рыбок и, торопливо их прожевывая, поднялся, блеснув на солнце начищенными пластинами юшмана.
   Следом за ним поднялись сидевшие поблизости купец Баженов, председатель клуба «Черный шатун» Костя Росин и его друг Игорь Картышев.
   В этом мире Игорь привлекал куда меньше внимания, нежели в двадцатом веке. Уж очень любил «красный петух» посещать русские города, слободы и деревни. Как ни зарекались от него люди – и кузни с мастерскими в сторону от жилья выносили, и овины в стороне ставили, и топить запрещали без воеводского дозволения – а все равно в каждом столетии всякий город выгорал дотла по три-четыре раза. Мелкие пожары и в счет не шли: выгорела улица – слава Богу, дальше не перекинулось. Потому покрытое ярко-красными пятнами заживших ожогов лицо удивления не вызывало: ну пересидел где-то в охваченной пламенем избе, не уберегся, добро али детей малых спасти пытался – бывает. И даже скажи им кто, что горел Картышев не в избе или сарае, а в танке на узкой афганской дороге – так ведь мало ли кто где горел? Дело обычное…
   – Здрав будь, воевода Семен Прокофьевич, – сняв шапки, дружно поклонились подошедшие от баркаса мужики. Двое из них были в кольчугах, один в стеганке с нашитым на живот большим кольчужным куском, один – в любовно начищенном колонтаре. – Слышали мы, собираешь ты дружину, лифляндских схизматиков уму-разуму поучить. Сами мы будем из Стрекотово, черные пахари, Мелкошины, челом бьем.
   – И вам здоровья, добрые люди, – кивнул одной головой опричник. – Дружину я не собираю, ибо для схизматиком много чести будет, но за зимний набег наказать желаю, и в деле этом любому охотнику завсегда рад.
   В воздухе повисла тишина – гости осознавали услышанное. Разумеется, ничего нового для себя они не узнали. Коли смерды черные, то есть государевы – они могли считаться вольными от всяких закупов и недоимок, от Юрьева дня. Стало быть, вступив в дружину государева человека, они становились служилыми людьми, тягла государева имели право более не платить, и даже сами рассчитывать на жалование. Такого Зализа позволить себе не мог. Другое дело – охотчие люди. Эти в поход идут только ради веселья или добычи, по своей воле, и облегчения иных повинностей ждать не должны.
   Правда, ничего другого Мелкошины услышать и не ожидали – смердов на Руси в походы никто и никогда не верстает, это удел служилого сословия. Разумеется, простому человеку ход в служилые не заказан: хочешь, в стрельцы записывайся, хочешь, в черные сотни по призыву иди. И коли стоящие перед опричником пахари по сей день в деревеньке своей обитают – стало быть, сами на воинскую службу не рвутся. А решили ради скуки и прибытка у соседей пошалить – другое дело. Ради этого тягла никто снимать не станет.
   – Спасибо за честь, Семен Прокофьевич, – ответил за всех мужик в колонтаре. – Мы люди охотчие, но надолго от хозяйства оторваться не можем. Потому определи нам воеводской волей место при дружине, да долю свою назови.
   Зализа улыбнулся, услышав речь бывалого человека. Никаких лишних жалоб, наивных надежд. Место при дружине, да доля воеводы в добычи – это все, что нужно знать охотнику в лихом набеге. Да еще предупредил, что рассчитывать на них надолго нельзя – тоже спасибо. Пожалуй, на этого ратника положиться можно, не подведет.
   – Идем мы гостевать на один день, – так же четко и ясно ответил опричник. – Место ваше будет за ладьей, последними. Как вблизи берега ладья парус спустит, к борту подойдете, да четырех латников к себе примете, и с ними высадитесь… Хотя нет, – оборвал себя Зализа. – Иначе сделаем. Илья Анисимович сказывал, кормчий у вас зело хорош…
   – Сын мой младший, – не удержавшись, перебил воеводу охотник.
   – Потому, – сдержал раздражение опричник, – до темна примете на борт меня с тремя латниками, и пойдете вперед. Надобно высадиться тайно, дабы шума раньше времени не поднять. А на счет добычи… Ничего просить не стану. Но коли девки вам справные попадутся: Илье Анисимовичу на ладью отдайте. Он знает, что с ними опосля сделать.
   – Благодарствую за честь, Семен Прокофьевич, – приложив руку к груди, поклонился Мелкошин. – Все сполним.
   Отступив, он отдельно поклонился купцу и, махнув рукой односельчанам, повел их к деревне.
   – Первыми пойдем! – услышал его радостное сообщение Зализа и довольно улыбнулся:
   – Ну вот, почитай, семь десятков ратников под рукой имеем.
   – Да какие это ратники? – хмуро огрызнулся Картышев. – Мужики сиволапые.
   – Да ладно тебе, боярин, – незлобливо покачал головой опричник. – Их на рать никто и не посылает. А подмога неплохая получится. Ты не мучайся, боярин, выручим мы твою родственницу из полона.
   – Правда, Игорь, – неожиданно поддержал Зализу Константин. – Все в точности по плану идет. Пока даже лучше, чем ожидали. Вытащим мы Ингу от епископа, ни хрена он сделать не сможет!
   – Слишком хорошо все получается, – поморщился Картышев, зачерпнул целую горсть снетков, поднялся и пошел вдоль берега.
   – Нервничает, – извиняющимся тоном произнес Росин.
   Впрочем, Зализа это и сам прекрасно понимал. Когда у тебя единственная родственная душа прямо из дома исчезает – это беда. Когда ты узнаешь, что она у дикарей-схизматиков в полоне томится – это беда столь же страшная. А боярину Картышеву с бедой такой, почитай, три месяца жить пришлось – пока узнали, пока к ответному набегу изготовились. Понятно, душа у служивого не на месте.
   Опричник прихватил из раскрытого мешка еще немного рыбки, и поморщился: снетки. Рыбка мелкая, почитай сорная – но местные рыбаки догадались подсаливать ее и вялить целиком, отчего стало получаться лакомство – не лакомство, но угощение приставучее, хуже семечек. Пока все не съешь – не успокоишься. Ужо и брюхо набито, и в горло не лезет – а руки все едино ко рту тянут.
   Ветвенникские рыбаки с готовностью выставили желанным гостям сразу пять мешков: угощайтесь! В итоге за полдня все бояре объелись так, что думали только о воде. А хитрые смерды к собственной выдумке не прикоснулись – дождались, пока кабанчики поспеют.
   – Ну что, Илья Анисимович, – решительно отодвинул мешок Зализа. – Пора нам к тебе на ладью перебираться. Рыбакам на баркасы сесть быстро, а нам на твоей лодчонке раз десять метаться придется.
   – На ладью с причала садиться надобно, а не с мелководья, – покачал головой купец. – А коли причала высокого нет, никуда не денешься. На лодке придется переплывать.
   – Тогда, Константин Алексеевич, – кивнул Росину опричник, – поднимай своих ратников, отправляй на борт. Батовы следом пойдут. Пока соберемся, охотники как раз подкрепиться успеют, следом и тронутся.


   На Чудском озере русский берег от лифляндского отделяет всего тридцать верст. Небольшая флотилия из одной ладьи и двух десятков баркасов преодолела это расстояние еще до сумерек и легла в дрейф вне видимости берега. Возможно, не на всех судах кормчие были одинаково опытны, но родные места отлично знали все, а потому, сгрудившись вокруг флагмана, достаточно уверенно указывали на ровную линию горизонта:
   – Кодавер прямо. Монастырь там у схизматиков, и деревня большая. Коли севернее брать, то к Сассуквере попадем. Там селение из четырех дворов, и все. А южнее – Пярсикиви. Там поселок большой, кабак монастырский, церковь богатая. К Пярсикиви идти треба, пока сила у нас. Там есть что на меч взять. А в Кодавере монастырь, стража.
   Зализа стоял, опершись локтями на борт и слушал – слушал внимательно, не отмахивался. Однако и решения своего вслух не произносил. Как назло, погода стояла ясная, спокойная. В такую погоду на ровной, отблескивающей лунным светом поверхности озера корабли видно ой, как далеко! А ливонцы, хоть и схизматики, но не дураки, и засеку с малым отрядом непременно должны выставить.
   Опричник отступил к мачте, сграбастал за ворот Прослава:
   – Повтори, что про засеки сказывал?
   – Промеж Кодавером и Пярсикиви болото лежит. Потому стража и там, и там, возле топи. А далее токмо перед Ранной. За ней опять топи начинаются.
   – И более нигде?
   – На монастырской колокольне. Но с нее озера за топью не видать, холм там крутой. Потому и засеку у берега поставили.
   Зализа отпустил проводника и, ощущая на спине холодок ужаса, принялся неторопливо расстегивать крючки юшмана. Этот острый холодок с бегающими по спине мурашками он испытывал каждый раз, заранее готовясь к сече, или мчась в атаку на рыхлые татарские орды – и именно этот холодок, смешиваясь с решимостью пройти свой путь до конца и вызывал у него то щемящее чувство восторга, которое заставляет воина искать для себя схватки, вступать в бой, из которого обязательно выйдешь победителем: потому, что русских воинов хранит Бог, и они могут погибнуть, но проиграть – никогда!
   – Смотри, Прослав, – предупредил он смерда. – От слова твоего ноне жизнь твоя зависит. Не ошибись.
   – Почто доспех снимаешь, Семен Прокофьевич? – удивился купец.
   – Звенит он, Илья Анисимович. Ночью, почитай, за версту услышать можно, – опричник перевел взгляд на Росина. – Со мной пойдешь, Константин Алексеевич. И ты, боярин Малохин.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Поделиться ссылкой на выделенное