Александр Лидин.

Императорская охота

(страница 1 из 3)

скачать книгу бесплатно

Александр Лидин
Императорская охота

…свет моей жизни, огонь моих чресел.

В. Набоков «Лолита»

«Господи, ну почему мне так не повезло! Почему ты не снизошел благодатью и не уничтожил меня в тот ужасный день, а подарил мне ничтожную жизнь – низменное существование, достойное разве что самых мерзких тварей земных? Почему на меня обрушились страдания, и за какие грехи ты покарал меня, Величайший из Великих? Будь проклята Императорская охота! Будь проклята Академия! Будь проклят Старший Егерь! Будь прокляты леса Эсмиральда! Аминь!»

Каждый день таил для него мучения – мучения грешника, для которого адом обернулась реальность. Каждое утро становилось пыткой, и чтобы побороть глухое отчаяние «я», заключенного в искалеченное, презренное тело, он выбирался из своего маленького обветшалого домика – лачуги, приютившейся на западной окраине городка – и отправлялся на берег.

Зимой он любовался здесь угрюмыми волнами, с суровой неприступностью Обер-ловчих вздымавшими белые шапки бурунов. Волны с шумом разбивались об угрюмые скалы и уходили в ничто, как и все в его застывшем мире. А летом над ним насмехались приходившие купаться мальчишки. Состязаясь в остроте языков, визгливая детвора корчила рожи и выплескивала запас зла, что скапливался за день в суете жизни подрастающих Охотников и Егерей.

Мальчики изводили его. Озорники дразнились и корчили рожи – не осознавая своей жестокости, совершенно уверенные в абсолютной безнаказанности, они обижали его для забавы, а вовсе не по злому умыслу. В то же время пожилые, видавшие виды люди относились к нему с угрюмой снисходительностью, милостиво даря свою доброту – которая, по его мнению, полагалась ему по праву, а не из презрительной жалости. Но взрослые всего лишь жалели искалеченного, совершенно седого парня на инвалидной коляске – жалели, словно делая ему величайшее одолжение, и тут же гордо задирали нос, наслаждаясь своим неподкупным бескорыстием.

Одинокими летними солнечными и невероятно долгими днями на пляже, возвышаясь над песчаной равниной, которую непоседливые малыши превращали то в фантастически многоликие песчаные замки, то в арену ожесточенных кулачных боев, он погружался в чтение древнего «Сунь-Укуна» и вновь, на этот раз мысленно, путешествовал по невообразимым сказочным странам, заселенным ужасными тварями. И тогда он проклинал профессию, которая в детстве, как и большинству мальчишек, казалась ему столь романтичной – но вместо радости познания неведомого принесла лишь боль невосполнимой утраты, сделав калекой.

Раньше он был Охотником Его Императорского Величества. Целых пять лет после окончания Академии он путешествовал по лесам Эсмиральда, и на его счету числилась масса нечисти. Он слыл хорошим Охотником… Двадцать семь лет. Ему еще предстояла долгая жизнь (люди Приморья доживали до девяноста, а многие и до ста лет) – жизнь никому не нужного калеки.

Сидя в своей коляске, он с завистью смотрел на голопузых мальчишек.

По привычке сотворив заклятие «от водяного», они с разбегу бросались в искрящиеся прозрачные воды Зеленого моря и тут же выныривали наружу хохочущими поплавками. Как хотел бы он вот так же пробежаться по горячему, обжигающему песку, расслабившись, лениво проплыть до острова, черной скалой темнеющего у горизонта… Или залезть на холм и через дыру в старом, ветхом заборе проскользнуть в город Древних – заросшие руины, что с незапамятных веков возвышались над городом. Он много раз подъезжал на своей каталке к забору и с завистью поглядывал, как мальчишки, один за другим, протискиваются в щель между разошедшимися досками, чтобы соприкоснуться с Госпожой Историей, пройтись мимо замшелых стен или спуститься в сырые, полутемные казематы, пропитанные запахом плесени.

Вечерами, долгими тоскливыми вечерами, когда время превращается в бесконечность, словно в насмешку притормозив свой и без того медленный бег, он пил. Пил, чтоб быстрее шло время, чтобы забыться. Отрешиться от унизительного состояния, до которого докатился он – бывшая гордость Академии, герой Огненного десанта. Пил и писал стихи.

 
Когда ты одинок, то накинь
Плащ Печали на плечи,
Подойди и…
 

«О Боже! О Всемогущий Повелитель Всех и Вся, твой безропотный раб взывает к тебе! Я хочу ходить! Я хочу, чтобы ожили мои ноги… мои высохшие мертвые ноженьки! Я хочу жить! Я… Аминь!»

И он снова пил. Так продолжалось, пока он не встретил ее – свою Леонору, свою Лолиту, свою Офелию.

* * *

Обидно! В тот самый день, ставший для него Днем Возрождения, Днем Пробуждения, днем, подарившим новую жизнь, и днем первого шага к смерти; днем, когда он впервые услышал ее голос, впервые увидел ее, впервые заговорил с ней… В тот самый день он не услышал ее шагов, не распознал их среди сотен малых шумов, тихих скрипов, топтания, шарканья множества ног; не узнал их как первоначало будущего знакомства, как единственное, что несло смысл естеству его обиженного судьбой существования и таило грядущие перемены. Влекло переосмысление, переосознание окружающего мира – казалось бы, столь прочного, но на деле шаткого, словно карточный домик. Может быть, именно поэтому при всех их последующих встречах он, даже закрыв глаза и выжидая где-нибудь в тени тента, шуршащего полосатой тканью при малейшем дуновении ветерка, всегда точно выделял шорох ее по-звериному осторожных шагов из общей какофонии бессмысленных звуков пляжной жизни. Но в тот самый первый день он не почувствовал ничего. Не ведая надвигающихся перемен, он нежился под жарким, палящим солнцем и, перелистывая «Развеянные чары», пытался вникнуть в суть различия «таи и» и «сяо и».

Он не слышал, как она подошла и встала у него за спиной, чуть вытянув грациозную шею и разглядывая пожелтевшие страницы, на одной из которых неведомый ныне мастер древности тончайшими росчерками пера изобразил трех лис-оборотней. Только по тени, накрывшей книгу, он понял, что кто-то подсматривает, притаившись за спинкой его кресла. Разозлившись (вспыльчивость давно стала главной чертой его характера), он резко развернулся, готовый осыпать стоявшего позади человека серией тщательно отобранных грязных ругательств, которых постыдились бы даже матросы в припортовых кабаках. Но слова площадной брани замерли у него в горле, когда, прикрыв глаза ладонью, словно ища спасения от слепящего солнечного света, он увидел ее точеный профиль на фоне ослепительно выжженного, почти белого неба.

Нет смысла описывать ее. Все равно в городке о ней теперь рассказывают по-разному. Каждый рисует свой портрет. Но в тот день она показалась ему ангелом во плоти – той, о которой следующей пьяной ночью он вывел дрожащей рукой такие строки:

 
И на крыльях воздушного, яркого, дикого змея
Прилетит ко мне та, кого ждал, хоть не верил, всю жизнь…
 

Видя его смущение, она чуть пригнула голову («о, эта грациозная шейка, этот поворот, наклон головы!») и спросила хрипловатым, нежным грудным голосом:

– Вам интересно читать такую умную книгу?

Он ничего не ответил. Как хотел бы он сейчас стать здоровым, пусть только на одну минуту. Всю жизнь за мгновение – то мгновение, когда, взяв за руку незнакомку… именно о ней, ни о ком больше он отныне не мог даже подумать… он прошелся бы по знойному пляжу… И там, в тени башни, разрушенной неведомыми завоевателями, она поцеловала бы его. Да, да, непременно поцеловала бы. Он был уверен, он знал это. И лишь поднеся руку к щеке и почувствовав подушечками пальцев иголочки семидневной щетины, он вспомнил свое отражение, увиденное в зеркале, висевшем в винной лавке (дома он не держал зеркал), куда заезжал каждый день, возвращаясь с берега. Он вспомнил изможденное, опухшее от пьянства и бессонных ночей лицо молодого старика и, пытаясь скрыться от позора – или прося прощения у Всемогущего, – он прикрыл лицо руками.

– Что с вами? Я вас чем-то обидела? Простите, я не хотела…

В ее голосе ему послышался испуг, нежность и нежелание причинить боль кому бы то ни было – пусть даже самому отъявленному мерзавцу, даже если тот и заслуживает наказания.

«О Боже! Ты дал мне силы перенести ужас убогости, кошмар беспомощности! Дай же мне сил перенести пытку уродства!»

– Нет, я вижу, что чем-то вас расстроила.

Она присела рядом, на скамейку, возле которой стояло его инвалидное кресло, и осторожно коснулась его руки. Это прикосновение что-то изменило в нем. Он почувствовал тепло этой руки, ее силу, и, посмотрев ей в глаза, робко улыбнулся. Эта улыбка, вначале заискрившаяся лишь в уголках глаз, медленно сползла на края губ и там, спрятавшись в седой щетине, придала его лицу гордое и даже несколько высокомерное выражение.

– Я… Я испугался, что оскорбил вас… тебя…– он замолчал, затянув паузу, выжидая, что она произнесет свое имя. Нежной и терзающей сердце мелодией скрипки прозвучал ответ:

– Леонора.

– Лео-но-ра, – повторил он, прислушиваясь к чуть твердому, но какому-то южному, добродушному «лео», переходящему в строгое «но», и завершающему стаккатно звонкому «ра».

Так они и познакомились.

Он узнал, что зовут ее Леонора, что она любит вышивать разноцветным бисером и живет с отцом, отставным егерем, неподалеку от маяка, на другом конце приморского городка. Испугавшись, что его имя ей не понравится, он назвался просто Охотником. А потом он долго рассказывал ей о нечисти, о лесах Эсмиральда, далеких походах, заброшенных колдовских землях и ночевках у костра на берегах бездонных черных озер…

А когда стало темнеть и большое багровое солнце окунулось в свинцовые воды Зеленого моря, они простились, но Леонора обещала, что обязательно придет на пляж на следующий день.

* * *

Вечером того же дня Охотник ( я стану называть его тем именем, что он сам себе выбрал) впервые за три года, прошедшие с момента оставления службы, не зашел в винную лавку старого Витама. Добравшись до дома, он вытащил из пыльного, пропитанного нафталином сундука охотничий мундир – тот, в котором он восемь лет назад щеголял на пляже перед Академией.

Разложив его на столе, Охотник отыскал разноцветные лычки, узорные гербовые нашивки и потускневшие, но от этого выглядевшие еще более героическими медали, которыми наградил его Император за многие славные дела. Дела, которые успел совершить он за пять лет, пока никчемным инвалидом не ушел в бесславную отставку.

Он никогда не задавал себе вопрос: кому нужна Охота? Зачем посылать бравых, здоровых парней на смерть в леса Эсмиральда? Приказы Императора не обсуждались, а опасная жизнь первопроходца, радость повелевать судьбой и оружием утверждать свое право сильнейшего пришлись ему по душе.

Когда Охотник почти закончил работу над своим мундиром, в дверь постучали. Стук заставил его вздрогнуть. Расставив руки, он, словно курица, попытался закрыть свой мундир от чужого взгляда, как курица прикрывает малых цыплят от взгляда незваного гостя – коршуна.

– Кто там? – спросил он и не услышал своего голоса. Слова застряли в гортани. На мгновение ему показалось: вот она! Наглая и бесцеремонная толпа, которая сейчас вломится в дом, в его последнюю крепость – чтобы громко рассмеяться над ним и над его неожиданно вспыхнувшей… Чу! Ни слова! Ведь это и вправду смешно: красавица и калека – опустившийся урод, пытающийся припомнить былую славу, вытащив из могилы давно погребенный труп своего величия.

Но на пороге появились не хохочущие мальцы, а старый, седой и сгорбленный лавочник Витам. Старик принес бутылку темного как чернила вина; он хотел поставить ее на стол, но увидел разложенный мундир, удивленно хмыкнул и осторожно присел на единственный в доме колченогий стул, поставив бутылку на пол перед собой. Незваный гость взглянул на Охотника и тяжело вздохнул.

– Ты не зашел, как всегда… Я подумал, что-то случилось…– неуверенно начал он, и эта неуверенность гостя свидетельствовала, что старик чувствует себя неудобно. Раньше, даже называя его Охотником, никто никогда не верил в этот титул – а, может, просто и не задумывался над его прошлым.

– Я вот как скажу, парень, – Витам снова тяжело вздохнул, внимательно глядя на блестящие нашивки. – Ты не обижайся, если что не так. Я ведь не знал… так… не со зла…

– Ладно, – устало кивнул Охотник, так и не поняв, за что извинялся перед ним Витам. – Ты принес выпить? Что ж, в последний раз…

Он достал с пыльной полки два граненых стакана и, сдув с них пыль, сам разлил темное, пахнущее летом, дурманящее голову вино.

– За тебя… Охотник!

– За тебя, старик!

И они выпили, а потом, при свете тонкой свечки пришивая нашивки, Охотник попросил старика рассказать городские новости, которые раньше никогда его не интересовали. Впрочем, зачем инвалиду знать о делах земных? Он путешествовал лишь с героями «Троецарствия»… Но ведь завтра ему придется говорить о чем-то с девушкой. Не о ветхих рукописях же! Книги нынче никого, кроме убогих, не интересовали, да и подвигами «во имя Императора» калеке хвастать не пристало.

И старый Витам с удовольствием рассказал Охотнику о коронации нового Императора, о постройке церкви в центре городка и еще о многом. В тот же вечер Охотник впервые услышал и о вервольфах-волколаках, по слухам, появившихся в округе…

Затем, когда мундир уже был готов, они выпили снова, и Охотник, взяв лютню, спел старому Витаму несколько своих баллад.

 
Там, за гладью стекла, ты увидишь старинные острые шпили.
Древний замок застыл в витьеватом круженьи мечты…
 
* * *

Ночью Охотнику приснился кошмар – темные леса Эсмиральда.

Снова его группа из пяти волонтеров-егерей – старых, опытных и чуть туповатых лесовиков, отлично распознающих опасности, но с трудом шевелящих извилинами, заплесневевшими от уставов – и трех охотников, неопытных безбородых юнцов, только что окончивших Академию и еще не вкусивших горький хлеб своего ремесла, получила приказ провести карательно-разведывательную операцию третьей степени в квадрате 8-Х. Сжимая в руках тяжелые мушкеты, заряженные серебряной дробью, прорубая путь сквозь паутину лиан-людоедов, расцвеченных, словно праздничные гирлянды, дурно пахнущими цветами самых невероятных оттенков зеленого; по колени утопая в черной, пузырящейся гнилой грязи, под палящим даже сквозь многоярусную крышу леса солнцем, они вновь отправились в тот последний, бесславный поход.

Их уже ждали. Когда они – воины в мундирах цвета хаки, вооруженные до зубов, увешанные многочисленными амулетами, защищающими от любой напасти – вступили в ту узенькую, сжатую меж двух огромных холмов ложбинку, где деревья росли чуть реже, а склоны просматривались почти насквозь, в принципе исключая засаду, их уже ждали. Василиски, уже полуокаменевшие от пусть и тусклого, но все же смертельного для их нечистой плоти солнечного света, обрушили на охотников море испепеляющего огня. Однако люди прошли сквозь огонь, залпом картечи встретили отряд Древних и, выхватив мачете, вступили в рукопашный бой. Что могли трое сопливых мальчишек, пять стариков и один Охотник противопоставить орде чудовищных обезьян со свалявшимся и дурно пахнущим раскрашенным мехом, вооруженных дубинками и короткими кривыми мечами? После марша у людей не осталось ни сил, ни храбрости, лишь желание выжить, просуществовать чуть подольше – вопреки безумной жажде убийства, охватившей врага.

А потом… Скользя по земле, мокрой от крови поверженных врагов, спотыкаясь о полувыпотрошенные, еще подергивающиеся и трепещущие в агонии лохматые тела, не успевая стирать соленый пот и кровь, сочащуюся из пореза у виска, Охотник вломился в самую гущу схватки и сразу же натолкнулся на огромного предводителя Древних – обнаженного гиганта с черной, продубленной, как панцирь средневекового рыцаря, кожей, уже повергшего на землю двух егерей. Рукоятка мачете, скользкая от крови, провернулась во влажной ладони Охотника, и клинок, прочертив по черной коже врага длинную замысловатую линию, соскользнул вниз, не причинив гигантскому убийце вреда. Древний взвыл от неопасной, но болезненной царапины и крутанул свою дубину. Последнее, что сумел рассмотреть Охотник перед страшным, дробящим кости ударом огромной суковатой дубины – круглое злобное лицо с пуговкой широченного носа, раздутые ноздри, маленькие бусинки глаз, скрытые под нависающим, плоским, как у обезьяны, лбом, и огромный рот: толстые губы, растянутые в торжествующей улыбке победителя, и белые клыки хищника-вампира, чуть выступавшие из-под них. Но сокрушенный ударом Охотник, уже ослепленный, с перебитым позвоночником, сумел-таки дотянуться до врага и последним отчаянным выпадом достал острием мачете до пульсирующей жилки на шее врага. Он уже не увидел, но почувствовал фонтан горячей крови, ударившей ему в лицо, услышал предсмертный хрип, вырвавшийся из проколотого горла врага.

Люди победили в этом бою…

А потом было возвращение сквозь лесной ад. Молодой хнычущий паренек и два оставшихся в живых волонтера по очереди тащили его – искалеченного, не приходящего в сознание, мечущегося на самодельных носилках так, что приходилось привязывать его обрывками лиан к деревянной раме.

Госпиталь. Коляска. «Вы никогда не сможете ходить». И жалостливая ненависть к самому себе. Почему он не погиб там, в лесу? Зачем его спасли? Зачем Всевышний, отринув присущую ему жалость, сохранил его жизнь?

Охотник проснулся в холодном поту и замер, вновь умоляя время повернуться вспять. И тогда он сам бы кинулся на клинки Древних, зная предначертанное Господом…

Но Леонора… Он мысленно воссоздал ее лицо, прочертил девичий профиль на черной доске ночи. И сердце его запело. Оно пело о той, которую он мечтал найти, – но которая никогда не свяжет свою жизнь с судьбой нищего калеки. «Такие девушки ждут принцев, – твердил он сам себе. – Богатых, красивых, достойных сынков Адъютантов – Егерей или Обер-ловчих».

И все же в сердце Охотника тлел робкий огонек надежды…

* * *

На следующий день, придя на берег, как и обещала, она не узнала Охотника. Да и как его было узнать, если за одну ночь из грязного замызганного калеки он превратился в элегантного Охотника, ветерана-инвалида. Кепи с гигантским козырьком и огромным значком (герб Императора – дракон на красном поле, усеянном золотыми розами) лихо заломлено на бок, а высокие походные сапоги надраены так, что больно смотреть. Слева на груди сияет десятка два медалей и отличительных значков, на правом лацкане мундира цвета хаки видна эмблема Боевого отряда. Этот приморский городок никогда не видел таких охотников – «настоящих орлов», как любил говаривать Император в далекой северной столице.

На гладко выбритом лице Охотника красовались узкие черные очки – «траур усопшим» – традиция Императорской Охоты.

Мальчишки! Они даже близко боялись подойти к излучавшей достоинство фигуре, восседавшей в инвалидном кресле, как иной Эрц-Егерь на троне. А Леонора? Она смогла лишь выдавить слабое подобие приветствия:

– Здравствуйте… Извините…

И тогда он, Охотник, подавшись чуть вперед, взял ее за руку и осторожно, точно подкрадываясь к невероятно красивой и страшно пугливой райской птице, заговорил. Первые же его слова успокоили ее. Там, за суровой линией плотно сжатых губ, она разглядела вчерашнего охотника – вздорного, сломленного жизнью калеку. Она так же нежно ответила ему, а потом, встав позади кресла и взявшись за ручки, провезла его из конца в конец по всему пляжу.

В час пополудни, когда открылся пляжный ларек, они купили фруктовое мороженое, смеясь и болтая о разных пустяках. Поднялись на холм к городу Древних. Старик-сторож – тот, что всегда с некоторым подленьким злорадством провожал взглядом каталку Охотника – теперь сам отпер ворота в окружающем руины заборе и пропустил их внутрь, даже не потребовав положенной входной платы.

Охотник и Леонора долго бродили среди развалин, и он рассказывал ей удивительные сказки «Лисьих чар» и «Монахов-волшебников». Она смеялась, а он упивался ее смехом.

Сотворив заклятие «от привидений», они спустились в подземные казематы, и гулкое эхо вторило их жизнерадостному смеху.

Вечером, приехав к себе домой (он проводил ее почти до дому, дальше она не позволила, сославшись на строгость отца), Охотник писал стихи. В тот вечер он сочинил лучшее свое стихотворение, а когда взял в руки лютню, пальцы сами нашли нужную мелодию. И в безмолвии ночи зазвучало:

 
Я мечтал о тебе, я видел тебя. Мы бежали с тобой по песку.
Ветер гудел, разгоняя печаль и бездонную, злую тоску.
Чайки над морем кричали нам вслед, приветствуя радость дня.
И ты смеялась. Твой нежный смех наградой был для меня.
 

На следующий день они снова встретились и долго бродили по городу, а вечером на «императорской» лестнице, у пристани, он читал ей свои стихи. Те, кто еще вчера насмехался над ним, над убогим калекой, – мальчишки-разносчики, мелкие торговцы и бабки-побирушки – все они толпились внизу у самой воды, внимая его громкой, немного торопливой и чуть резковатой речи:

 
Крылья расправила черная ночь.
Море плескалось у скал.
Всюду тебя я в ту ночь искал,
Но не нашел, устал.
И, притомившись тогда, прилег
На берегу и спал.
Мне в беспробудном, печальном сне
Сказку прибой шептал.
Он говорил: «Ведь она не та,
Что привиделась в счастья сне».
Он говорил: «Ты себе все врешь.
Она живет лишь в мечте».
Ведь я же не видел ее лица,
Я же не слушал слов,
Я лишь придумал ее вчера
Под тихое пенье ветров…
 
* * *

В тот день он, тогда еще молодой охотник, побывавший в лесу всего лишь пару раз, неожиданно получил увольнительную и вместе с видавшим виды толстым, веселым и нахальным Наставником впервые отправился «поразвлечься». Доехав в скрипучем дилижансе до охотничьего городка, где жили семьи охотников и егерей, находящегося в нескольких лигах от пограничных казарм Академии Императорской Охоты, они прямиком направились в сверкающий всеми цветами радуги «Домик кошечек» – старый двухэтажный особняк с огромной верандой, огороженной резными перильцами со стойками, вырезанными в виде обнаженных девушек. Внутри, в прокуренном зале, пило и веселилось десятка три охотников и егерей. Они громко произносили тосты, но из-за всеобщего шума слова было невозможно разобрать. К пирующим то и дело подсаживались полуобнаженные девушки, время от времени та или иная пара, видимо, сговорившись, поднимались наверх – в номера.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное