Александр Арсаньев.

Третье дело Карозиных

(страница 4 из 16)

скачать книгу бесплатно

– Что ж, нынче в среду чем угощать будут? – подмигнул Аверин своему другу, находясь уже в аванзале, с которого и начинался собственно клуб.

Большая комната, посередине которой стоял огромный стол, использующийся только в известные дни, когда на него ставились баллотировочные ящики и каждый член клуба, входя в сопровождении клубного старшины, должен был положить в ящики шары. Таким образом решалось, принимать ли кандидата в члены клуба. И Карозину и Аверину пришлось пережить эту процедуру и испытать легкое, но все же волнение, пока решались их судьбы. Уже пару лет они периодически посещали этот «храм роскоши», но только в качестве гостей или кандидатов в члены. И только на масленой неделе наконец получили право входить в этот дворец как хозяева. Поскольку в азартные игры приятели почти не играли, разве что иной раз по-маленькой, потому это мужское развлечение, как называла Катенька походы в клуб, было необременительно для их кармана.

Мужчины раскланялись со старейшими членами, как правило, довольно уже пожилыми людьми, сидящими тут же на удобнейших диванах, стоявших вдоль стен. Здесь было крайне приятно и покойно посидеть после сытного и вкусного обеда или ужина и выкурить сигару.

Из аванзала вели несколько дверей. В «портретной», называемой еще в шутку «детской», заставленной ломберными столами, которые обычно по средам и субботам были почти все заняты тихими старичками, игравшими по-маленькой, из-за чего, собственно комната и получила название «детской», на этот раз народу было еще маловато. Карозин и Аверин раскланялись с почетными членами клуба, у каждого из которых было свое, десятилетиями насиженное место, и прошли дальше. Здесь, как всегда, тишина стояла необыкновенная, такая, что даже пламя свечей не колыхалось и ступать хотелось тише, и разговаривать шепотом.

За крайним столом сидел почтенный старикан – сухенький, с Владимиром на шее, с большими седыми бакенбардами и маленькими остренькими выцветшими от времени глазками.

Он приязненно улыбнулся приятелям и даже сделал какой-то слабый жест, на что Карозин тут же к нему подошел. Это был действительный статский советник Аллюров Вадим Давыдович, в свое время прекрасно знавший отца Никиты Сергеевича и до сих пор относившийся к самому Никите, как к молоденькому студентику.

– Никита, – старческим, дребезжащим голосом проговорил Вадим Давыдович, и тут же к ним обратились глаза всех присутствующих, а кое-кто из этой старой гвардии даже вымолвил недовольное «Те!», но Аллюров продолжил, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих: – С тобой один человек хочет перемолвится. Он в «говорильне», так ты уж поди туда, душа моя, – и тотчас вернулся к своей игре в ералаш.

Карозин поклонился и увлек за собой Аверина. Когда приятели вышли из «портретной», Виктор Семенович было поинтересовался, что это может быть за человек, желающий переговорить с Никитой Сергеевичем, но тот только пожал плечами. В «говорильне», или как ее еще называли в «умной комнате», где члены и гости клуба обычно пили после обедов и ужинов кофе и обсуждали самые разнообразные темы, на этот раз народу тоже было немного.

Ничего удивительного – было только начало шестого, а обеды господин Шаблыкин устраивал в семь.

Мужчины вошли в комнату и остановились на пороге. Среди присутствующих, каковых было человек семь, выделялся один, в черном сюртуке, с седеющими волосами, в пенсне, стоявший перед угловым диваном, на котором сидели двое военных и какой-то штатский. Человек ругательски ругал «придворную накипь», которую Государь рассылал управлять губерниями. Видимо, спор шел давно, потому что человек распалился не на шутку. Это был известный по Москве винодел Лев Голицын, которого между собой в клубе не особенно жаловали, однако терпели, непонятно даже по какой причине. Скорее всего, она была одна – деньги, которыми Голицын сыпал без счету.

– Вот и наш «дикий барин» тут как тут, – прошептал Аверин с улыбкой.

Никита Сергеевич рассеянно кивнул, пытаясь понять, кто же из присутствующих хотел его видеть. В этот самый момент с одного из диванов поднялся пожилой лысеющий человек и посеменил к Карозину. Никита Сергеевич пристально вглядывался в него, прежде чем сообразил, что это, кажется, некий господин Шишковский, родственник генерала Морошкина. Вспомнив это, Карозин невольно вздохнул. Получалось, что разговор пойдет, скорее всего, о злосчастных векселях. Так и оказалось.

– Добрый вечер, – тихо проговорил Шишковский. – Мне бы с вами словечком перемолвится, – добавил он многозначительно, раскланявшись с Авериным.

Виктор Семенович удивленно глянул на Никиту, но ничего не сказал, а вместо этого подошел к тем двум военным и штатскому, что сидели и со скучающим видом слушали Голицына, который как раз развивал мысль о том, что все – и служащие, и рабочие – должны иметь право на то, чтобы пить хорошее вино. Это был ответ на чье-то замечание о том, что Голицын продает собственные чистейшие вина по двадцать пять копеек за бутылку.

Карозин вышел вслед за Шишковским и проследовал дальше, в читальный зал. Здесь, по обыкновению, никого не было. Комната эта, прежде бывшая кабинетом первого владельца, поэта Хераскова, с мраморными колоннами с лепными карнизами, поддерживающими расписные своды, была заставлена вдоль стен стеклянными шкафами с обилием самых разнообразных книг. А на большом, красного дерева столе лежали аккуратные стопки журналов и книг и стояли лампы под зелеными абажурами. Окно было занавешено и только в верхнюю часть его полукругом заглядывало вечернее небо. Как и повсюду, не считая, пожалуй, только «говорильни» да «инфернальной» комнаты, здесь стояла необыкновенная тишина, нарушаемая только тиканием больших настенных часов.

Мужчины сели в кресла и Никита Сергеевич внимательно посмотрел на пожилого господина. К сожалению, он не помнил его имени-отчества.

– Слушаю вас, – вежливо поощрил Карозин.

– Никита Сергеевич, простите уж мою дерзость, – приглушенно заговорил Шишковский. – Вы, верно, догадались, о чем речь пойдет?

– Допустим, что так, – откликнулся Карозин.

– Мне стало известно, – вздохнув и сложив сухенькие старческие руки на коленях, продолжил Шишковский, – что вдова моего родственника, ныне покойного уже, Михаила Ивановича, попала в неприятную историю с некими векселями. Я вполне понятно выражаюсь? – вдруг с некоторой опаской спросил он, как бы спохватившись, да тому ли человеку он рассказывать собрался.

– Вполне, – заверил Карозин и сцепил руки, приготовившись дослушать до конца. И не потому, что ему самому было это интересно, а потому, что не хотелось обижать человека.

– Так вот, она обращалась к вам, и это мне тоже известно. Говорят, что вы умело распутываете самые затруднительные и щекотливые дела, – добавил он многозначительно. Карозин на это замечание промолчал. – Так вот, я имею кое-что сообщить вам о том, как эти векселя попали к моему родственнику. Я при этом присутствовал самолично.

Никита Сергеевич снова ничего не ответил, Шишковский немного помолчал, но все-таки решил договорить до конца, поэтому набрал полную грудь воздуха – так показалось Никите Сергеевичу – и почти на одном дыхании выпалил:

– Было это у генерала дома, партию, кроме нас с ним, составляли еще двое молодых людей, которых я никогда ни до, ни после уж не видел, хотя имена их не так давно мелькали в газетах в связи с совершенно другим делом, в котором вы, господин Карозин, принимали участие.

Карозину это заявление понравилось еще меньше, но делать нечего, он посмотрел на своего собеседника с участием.

– В дом к Михаилу Ивановичу они попали благодаря рекомендательным письмам одной достойной особы. И если мне не изменяет память, звали их господин Ковалев и господин Штайниц, – услышав эти имена Карозин вспыхнул. – Вижу, что они и вам знакомы, – не без удовлетворения заметил Шишковский. – Словом, составили партию. Ковалев проигрался, но поскольку денег у него в тот вечер не было, то он и предложил расплатиться векселями. Вызвали нотариуса, господина Гольдштейна. Он заверил векселя и на том расстались. А теперь вот выясняется, что векселя-то эти были поддельными? Так ведь?

– Именно так, – нехотя согласился Карозин, думая только об одном человеке, о некоем господине Ковалеве.

– К сожалению, больше ничего добавить не могу, – вздохнул Шишковский. – Я только и знал, каким образом Михаилу Ивановичу эти векселя достались.

– Благодарю вас, – промолвил Карозин, впрочем, таким тоном, что Шишковский невольно поежился.

– Извините, – как-то виновато улыбнулся он и, поднявшись из кресла, покинул читальню.

А Никита Сергеевич погрузился в мрачные и неприятные раздумья. Однако вскоре по всем комнатам забили часы – шесть, а это значит, что подали закуски. Карозин стряхнул с себя неприятные размышления и поднялся, ощутив вдруг голод, да и не желая, между прочим, оставаться дольше в одиночестве.

Карозин вернулся в «говорильню», где его тотчас увидел Аверин, но расспрашивать не спешил. Двери в большую гостиную уже распахнулись и мужчины, а к этому времени прибыли почти все члены клуба, большой и довольно шумной толпой вошли в залу, посреди которой был, по заведенному обычаю, накрыт огромнейший стол с закусками и выпивкой. Что уж говорить, а старшина клуба по хозяйственной части Шаблыкин, сам великий гурман, умел угодить привередливым своим гостям.

Карозин из-за неприятного разговора, а больше-то из-за неприятных воспоминаний, как-то особенно увлекся водочкой, что вообще-то было на него совсем не похоже.

– Никита, друг мой, – несколько удивленно проговорил Аверин, глядя, как Карозин выпивает уже третью рюмку, – что это на тебя нашло?

– Ну ты ведь сам сказал, – ответил невесело Карозин, закусывая греночкой с мозгами, – что нынче у нас с тобой холостяцкий вечер.

– Что-то скажет на это Катенька?.. – недовольно заметил Виктор Семенович, но Никита Сергеевич так глянул на него из-под густых бровей, что дальнейшие слова Аверина просто застряли у него в горле и он сам поспешил опрокинуть рюмку и закусить белужьей икоркой.

Через час, по заведенному обычаю, по всему клубу снова забили часы и здоровенный лакей, церемонно распахнув двери в столовую, провозгласил торжественно и важно:

– Кушанье поставлено!

Тотчас блестящие господа, среди которых и сам генерал-губернатор нередко бывал, а обер-полицмейстер Иван Иванович Красовский, большой любитель женского пола и шуток, так и вовсе не пропускал ни одного клубного обеда, двинулись через «говорильню», «детскую» и «фруктовую» комнаты в столовую, отделенную от клуба аванзалом.

Нынче приглашен был русский хор от «Яра», который уже расположился на сцене. Едва только господа вступили в комнату и расселись по местам, как хор тут же грянул что-то заводное, отчего Карозин даже несколько опешил.

На эстраду вышла какая-то тоненькая барышня со взбитыми волосами в темно-пурпурном платье с оголенными плечами и нежным томным голосом запела «Рябину».

Карозин на этот раз больше опять-таки налегал на водочку и лакеи успели принести не один полный графин и унести взамен опустевший. Как ни пытался поначалу разговорить своего друга Аверин – ничего не выходило, и он вскоре махнул рукой, позволил ему, как это иногда говорят, «надираться», рассудив, что даже такому трезвеннику и исключительно положительному человеку, как Никита Сергеевич порой тоже нужно «выпускать пары».

Никита Сергеевич же все мрачнел и мрачнел с каждой выпитой рюмкой. Часа через два он, мрачнее тучи, поднялся из-за стола, раскланялся с некоторыми из знакомых, бросил Аверину: «Не провожай!» и нетвердой, но исполненной какой-то странной и нехорошей решимости походкой вышел из столовой.

У клуба он уселся в пролетку подкатившего по знаку лихача и весьма уже заплетающимся голосом велел ехать в Брюсовский. У освещенного особнячка Карозин вышел, вручив кучеру серебряный рубль, чем вызвал у последнего неописуемое удивление.

– Барин, еще куда едем? – осторожно спросил «лихач».

– Едем? – переспросил Карозин, глядя на него мутными глазами. – А не поехать ли и правда? – Но двери его дома уже были распахнуты, на ступеньки вышел преданный Григорий и, ласково взяв барина под ручку, сердито махнул на кучера. Проваливай, мол, не видишь, барин мой не в себе.

Лихача дважды просить не пришлось, он стеганул лошадку и был таков, а Карозин, привалившись к плечу Григория, пьяным и как-то вдруг ослабевшим голосом спросил:

– Катерина Дмитриевна где?

– У себя они, у себя, – заботливо ответил Григорий. – К обеду приехали. – И помог барину подняться в дом.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Никита Сергеевич, прежде чем пройти к жене, ненадолго заперся у себя в кабинете. Течение его не слишком трезвых мыслей было примерно таким: «Ковалев… Если она узнает, что он… Опять он! – Карозин досадливо хлопнул рукой по столу и даже не почувствовал боли. – Нет! Она не должна ничего знать о том, что он участвовал в этом! А что, если она его не забыла? Что, если думала о нем все это время? Вспоминала его, когда я ее целовал, думала, представляла, что это он ее целует! – Он стиснул зубы и от пронзившей его от этой мысли боли чуть не застонал. – Что же делать?.. Неужели я ревную? Катеньку мою ревную к покойнику? – через некоторое время подумал Никита Сергеевич, уставившись невидящим взглядом в стену. – Да, так и есть, жену ревную к покойнику! Никита, да ты сходишь с ума! – попытался он себя высмеять со злостью и горечью. – Но разве таких красавчиков, как этот мерзавец, женщины могут так просто забыть? Ведь я сам слышал, как он с ней разговаривал, и видел, как она на него смотрела, в тот, последний миг. И он… Он смотрел только на нее!.. Стыдись, Карозин, ты уж не мальчик, чтобы вот эдак… – снова попытался он себя урезонить, но муки ревности были настолько сильны, что Никита Сергеевич не выдержал, поддался этому наваждению и, вскочив из кресла, метнулся к двери, решив про себя: – Нет! Пусть она мне ответит! Я все ей скажу и пусть она мне ответит! Пусть все мне расскажет!»

Вот в этаком состоянии он и поднялся по лестнице, буквально взлетел, перемахивая через две ступени, и, без стука распахнув дверь в Катенькину спальню, замер на пороге от увиденного.

Катерина Дмитриевна лежала на нерасправленной еще постели. Она, очевидно, задремала, ожидая мужа, но не решаясь лечь спать без него. Одета она была в легкое дезабилье, которое Карозин так любил на ней, и лежала сейчас, свернувшись калачиком, потому что в комнате было довольно свежо от открытого окна. Мягкий неяркий свет от ночника, стоявшего в изголовье кровати, заливал Катенькину фигурку и сердце неукротимого ревнивца дрогнуло. «Боже! – со сладкой болью подумал он. – Как же я ее люблю!» Весь его гнев куда-то мгновенно улетучился от одной этой мысли, как это бывало с ним всегда. Он тихо притворил за собой дверь и подошел к постели, чтобы присесть на краешек.

Катенька была прекрасна. Несколько непослушных золотистых локонов, выбившихся из косы, лежали на ее нежной румяной щечке и Никита Сергеевич, замирая от какого-то трепетного восторга, осторожно отвел их с ее лица, боясь потревожить сон жены, любуясь ею и желая, чтобы это мгновение никогда не кончалось.

Но оно кончилось, потому что Катерина Дмитриевна вздохнула и открыла глаза. Очевидно, он все же потревожил ее. На какую-то долю секунды ее взгляд был далеким, потом она вздохнула еще раз и прошептала:

– Ах, Никита, это ты…

И прошептала-то вроде как обычно, но все прежние ревнивые мысли Никиты Сергеевича тотчас вернулись к нему с удвоенной силой. Он тут же вообразил, что видела она во сне не иначе как «мерзавца Ковалева», оттого и разочарована сейчас тем, что видит не его перед собой наяву и что все это был только лишь сон. Темные глаза Никиты Сергеевича тотчас налились кровью, он отстранился от жены, которая в это же самое время протянула к нему свою тонкую белую ручку и промолвила, лукаво улыбнувшись:

– Да ты изрядно выпил, друг мой.

Она ничем не хотела его обидеть, да и не видела в своем коротком сне никакого Ковалева, но было поздно. Карозин вскочил с постели, метнулся к окну и на озадаченный Катенькин вопрос о том, что с ним, развернулся к жене и, прямо-таки ударив ее взглядом, кривя губы, выплюнул:

– Ты думаешь о нем!

По тону, которым это было сказано, Катерина Дмитриевна тотчас поняла, о ком именно идет речь. Она на минуту прикрыла глаза и, вздохнув полной грудью, вымолвила:

– Ты не прав, Никита. Так, – она выделила это слово, – я о нем не думаю, – и посмотрела на мужа открыто и даже с вызовом.

– Неправда! – рявкнул на это Карозин. – Ты мне лжешь! Не лги мне, Катя, – добавил он спокойней, но в этом спокойствии была угроза.

– Это правда, Никита, – откликнулась Катерина Дмитриевна и села на постели, выпрямившись и вскинув голову. – И я не лгу тебе. Я не думаю о нем так, чтобы это могло задевать тебя, ранить тебя или причинять тебе боль. Он умер, Никита. И потом, ничего такого не было даже и тогда, когда он был жив. Тебе не к чему меня ревновать.

– Я ревную?! – горько воскликнул Карозин, сев в кресло. – Ты права, я ревную, – добавил он, прикрывая глаза рукой. – Но только потому, что очень тебя люблю, Катя, – со страданием в голосе вымолвил Карозин.

– Никита, но ведь и я люблю тебя ничуть не меньше, – нежно проговорила Катерина Дмитриевна и, встав с постели, подошла к мужу. Она опустилась на пол перед ним и мягко отняла его руку от лица. – Никита, верь мне, – попросила Катенька. – Ведь прежде ты мне верил. Верь и сейчас. Ничего не изменилось и я по-прежнему твоя. Твоя Катенька, – с любовью глядя ему в глаза, говорила она.

– Знаешь, о чем я нынче узнал? – спросил Карозин. – О том, что он и был тем человеком, от которого Морошкин получил те несчастные векселя. – И Никита Сергеевич очень внимательно посмотрел на свою жену.

На ее прекрасном личике ничего не отразилось, она только слабо вздохнула и погладила мужа по руке.

– Тебя это не удивляет? – с недоверием спросил он. – Почему?

– А разве я должна удивиться? – мягко улыбаясь проговорила она. – Нет, я не удивлена. Но теперь я понимаю, отчего ты вспылил и отчего у тебя такие мысли нынче.

– Я был не прав? – осторожно поинтересовался Никита Сергеевич.

– Не прав, – успокоила его супруга. – Но ничего, такое бывает.

– Ты не сердишься на меня?

– Нет, ничуть не сержусь. Ведь я тебя люблю и ты мой муж. Я ничуть не сержусь, Никита.

– Тогда иди сюда, – позвал он ее и Катя повиновалась.

* * *

Вспомнили Сергея Юрьевича Ковалева супруги Карозины только на следующий день, когда вполне успокоенный да и протрезвевший Никита Сергеевич, желая окончательно загладить свою вспышку, за утренним кофе проговорил:

– Катюша, а разве ты оставила это дело?

Катерина Дмитриевна поставила тонкую белую чашку на стол и, помолчав немного, сказала:

– А разве ты меня так плохо знаешь? – и посмотрела на мужа лукаво.

– Нет, я знаю тебя достаточно, – усмехнулся он. – Потому и спрашиваю. И знаешь, думаю, что это я поторопился, отказавшись от него и отговорив Галину Сергеевну.

– Значит, ты передумал? – удивилась Катенька, вскинув бровки. – А вот это на тебя совсем не похоже.

– Все мы меняемся, – улыбнулся муж. – И потом, какой смысл упорствовать, все равно ведь придется сказать «да». Уж лучше я сразу так и скажу, – и вздохнул.

– Спасибо, Никита, – благодарно пожала его руку Катенька. – Это важно для меня, ты ведь знаешь. И потом, вчера у меня была Натали. И она… – тут Катерина Дмитриевна вкратце рассказала своему мужу все, что узнала от Наташи. Правда умолчала о том, что была вчера и у нотариуса, и в банке, решив, что расскажет об это после, скажем, нынче же, но вечером.

– Что ж, значит, нужно сделать все, чтобы помочь бедняжке, – вымолвил Никита Сергеевич после того, как Катя договорила. – Что ты намерена сделать?

– Побывать у нотариуса, – тут же откликнулась Катя. – Я знаю, что Анна Антоновна… Ну, не кривись, не кривись, – попросила она мужа, тотчас при этом имени изобразившего какую-то кислую мину. – Так вот, Анна Антоновна имеет дело с тем самым нотариусом. Я вчера это как раз узнала, когда была у нее, – добавила Катя, вспомнив, что муж телефонировал домой. – И она, между прочим, пообещала, что съездит со мной к нему.

– Она невероятно добра, – не без язвительности заметил Карозин. – Впрочем, я молчу, – тут же поправился он.

– Вот, – улыбнулась Катя. – А после думаю наведаться в банк. Теперь мы знаем, кто вручил Морошкину векселя, и это во многом упростит задачу. К тому же, сегодня обещала заехать Наташа с некоторыми новостями. Словом, вечером нам будет что обсудить, – вот так заключила Катенька изложение планов.

– Хорошо, мой друг, – поднимаясь из-за стола, согласился Никита Сергеевич. – Сейчас мне пора, но я обещаю сегодня не задерживаться и вечер посвятить этому делу. – Он чмокнул жену в лоб и, улыбнувшись на прощание вполне успокоенной улыбкой, покинул дом.

Катерина Дмитриевна тоже вполне осталась довольна, надеясь только, что дражайшему ее супругу не придет в голову шальная мысль самому съездить в банк.

* * *

Через пару часов белокаменный хорошенький особнячок Карозиных посетила Натали. Катерина Дмитриевна встретила ее в кабинете и, едва только Наташа вошла в комнату, тут же поднялась к ней навстречу.

– Доброе утро, Катерина Дмитриевна, – со слабой улыбкой поздоровалась Наташа.

– Здравствуй, милая моя Наташенька, – тепло поприветствовала гостью хозяйка. – Садись вот сюда. Каковы новости? – осведомилась она чуть погодя, когда Наташа устроилась в кресле. Катенька села напротив нее и посмотрела на Натали внимательно, словно заботливая мать, отыскивающая в лице любимого чада какие-то, только ей одной заметные следы, которые смогли бы рассказать всю правду о душевном самочувствии дорогого существа.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное