Александр Арсаньев.

Продолжение путешествия

(страница 3 из 16)

скачать книгу бесплатно

Он буквально утопал в цвете фруктовых деревьев и напоминал картинку из детской книжки. Мне всегда казалось, что эти картинки рисуют исключительно счастливые люди, и так оно и должно быть, чтобы в памяти ребенка на всю жизнь сохранились воспоминания о чем-то чудесном и радостном, пережитом им в детстве. И чтобы, повзрослев, при встрече с чем-либо подобным уже в реальной жизни он не прошел бы мимо, а остановился на мгновенье, задержал дыханье, и прошептал: «А все-таки жизнь прекрасна»!

Надо ли говорить, что, возвращаясь с этой чудесной прогулки, я находилась в самом прекрасном расположении духа и даже что-то тихонечко напевала вполголоса.

Поэтому, когда у самого дома ко мне подбежал неизвестно откуда взявшийся чумазый уличный мальчишка, я встретила его радостной удивленной улыбкой. И только когда он торопливо сунул мне в руки пакет, развернулся на пятках и умчался прочь, осознала всю странность произошедшего. Но, тем не менее, продолжала улыбаться, распечатывая таинственное послание.

Улыбка исчезла с моих губ, едва я прочитала первые строки:

«Милостивая государыня, не думаю, что осчастливлю вас известием о своем освобождении, но, тем не менее, тороплюсь вам о нем сообщить, если вопреки моим сведениям вам еще не успели донести об этом ваши приятели-держиморды».

Прервав чтение, я опустила взгляд в самый конец письма. Там стояла только одна буква «Л». Сомневаться не приходилось – ко мне писала Люси.

Присев к столу и переведя дыхание, я тщательно расправила лист бумаги и положила его перед собой. Все это было настолько неожиданно, что мне потребовалось несколько минут, чтобы осознать реальность происходящего.

«Не могу сдержать смеха, когда представляю ваше лицо в эту минуту. Хотела надушить письмо духами, но в последний момент передумала. А то вы вообразили бы еще, что у вас появился новый ухажер. Кстати, как вам понравилась смазливая физиономия вашего приятеля? Не правда ли – шрамы ему к лицу? При случае передайте ему, что может не переодеваться трубочистом, чтобы спрятаться от моих верных рыцарей. Они его узнают и в этом шутовском платье.

Пишу не для того, чтобы позлить вас. Мне глубоко наплевать на ваши чувства. Есть более важная причина, по которой я решилась взяться за перо».

В этом месте почерк, до того более или менее аккуратный, становится торопливым и неразборчивым. И это вполне соответствовало содержанию написанных им строк. Теперь это была уже не издевательская ирония с претензией на изящество стиля, а неприкрытая злоба. Несколько клякс, сорвавшихся с плохоочиненного торопливого пера, показались мне каплями яда, сорвавшимися с ядовитого жала их автора:

«Итак, милочка, я объявляю тебе войну. Войну не на жизнь, а на смерть, поскольку не смогу спокойно жить на этом свете, пока не увижу тебя в более подходящем для тебя костюме. Я имею в виду саван.

И тебе не помогут ни твои толстомордые приятели, ни твои миллионы. Потому что Бог на моей стороне. А если даже это дьявол, то тем хуже для тебя.

Это не угроза и не пустые слова.

Я ни о чем тебя не прошу и не ставлю никаких условий. Что бы ты теперь ни предприняла, уже не изменит ни моего к тебе отношения, ни моих намерений.

Я ненавижу тебя и весь твой род, будь он проклят. Хотя и от себя я не в восторге.

Если ты сумеешь защититься или даже победить – ну что же – значит, такова моя судьба. Но я предупреждаю, сделать это будет непросто. У меня благодаря тебе нет ни средств, ни возможности появляться в городе открыто, но даже если ты носа не высунешь из своего дворца, я и там тебя достану.

Без уважения, Л.»

Дерзкое по форме и возмутительное по содержанию послание, написанное непривыкшей к перу рукой. Но строчки, окончательно выведшие меня из себя, были дальше. Будто бы вспомнив о самом главном, Люси приписала снова аккуратным почерком:

«P.S. А муж твой все-таки любил меня, а тебя лишь терпел, боясь потерять твое состояние».

Словно мерзкое насекомое, нащупанное в темноте рукой, я отбросила эту бумажку прочь. А пару мгновений спустя, запалив с двух сторон о горящую свечу, бросила в камин и с удовольствием наблюдала, как потемневшая бумага трещит и корчится в объятиях пламени, словно не желая быть уничтоженной.

Немного погодя я пожалела об этом, потому что поняла: именно на эту реакцию и рассчитывала эта мерзкая девка и специально дописала эту чушь, в правдоподобие которой не поверил бы ни один человек на свете.

Но сделанного не воротишь, тем более, что у меня не было желания показывать кому бы то ни было эту пакость.

– Нет, – прошептала я, и слова эти прозвучали, как клятва, – я не побегу в полицию за помощью, тем более, что эта девка наверняка предполагала такую возможность и каким-то образом успела себя обезопасить. Я приму ее вызов, и скорее дам себя уничтожить, чем пойду на попятную. И клянусь всем святым – она сильно пожалеет о своем дерзком поступке.

Гнев – не самое благородное чувство, но, признаюсь, в этот момент кровь ударила мне в голову. Знай я тогда местонахождение своей врагини – не задумываясь, ринулась бы в бой. Но я даже не могла себе представить, где, под какой колодой она нашла себе пристанище, и была вынуждена оставаться в бездействии, несмотря на то, что сердце готово было выскочить из грудной клетки и полететь на ее поиски.

Время было уже позднее и Алена, с подозрением поглядывая на то, как ее раскрасневшаяся хозяйка расхаживает из угла в угол со сжатыми кулаками и буквально мечет искры из глаз, стала накрывать на стол. Собрав остатки своего хладнокровия, я заставила себя поужинать, и с удивлением обнаружила, что записка Люси смогла испортить мне настроение, но уж никак не лишить аппетита.

А, закончив ужин и отправив Алену к себе, я пошла в бывший мужний кабинет и присела там к его рабочему столу.

До этого дня я старалась не заходить в эту комнату без особой нужды. Осознание смерти близкого человека – процесс длительный. Смерть – одно из тех сокровенных таинств, познать и принять которые не так-то просто. Целый год едва ли не каждую ночь мне снилось, как я встречаю Александра и убеждаюсь, что он не умер, а жив и здоров. Видимо, эта надежда на чудо подспудно жила все это время в моей душе, и именно она заставила меня сохранить его комнату в том виде, в котором она находилась за пару дней до гибели хозяина. Но, зайдя туда однажды, я уже не покидала ее в течение долгих лет. То есть кабинет Александра отныне стал моим кабинетом, и именно в нем я уединяюсь всякий раз, когда мне нужно сосредоточиться и подумать.

С годами это стало даже не привычкой, а необходимостью. Но в тот вечер я зашла туда впервые…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Повторяю, я ни на секунду не допускала мысли, что в возмутительной приписке к письму содержится хоть какая-то правда, но, когда в голову пришла идея проверить хотя бы теоретическую возможность подобного положения вещей, не стала гнать ее от себя. Потому что сам страх перед мыслью предполагает, что человек опасается, что мысль эта может оказаться правдой. То есть это свидетельствует о его сомнениях в истинности его убеждений.

Так православный священник крестит себе лоб всякий раз, как только в голову ему приходит… Нет, не сомнение, а просто нормальная человеческая мысль о бытии кого-либо из святых или самого Иисуса Христа, кажущаяся ему слишком смелой.

А этот страх не свидетельствует ли о том, что подспудно в нем живет страх и неуверенность в собственной вере? Настоящую веру не поколебать подобными вещами.

И поколебать мою веру в Александра, в его любовь ко мне, его порядочность и верность, Люси не удалось бы при всем желании.

И все-таки я вздохнула облегченно, когда, сопоставив все известные мне факты, пришла к выводу, что Александр не только не мог иметь с этой девкой какой-либо связи, но даже не знал о ее существовании. Иначе он обязательно рассказал бы мне о ней. Ведь она была дочерью его лучшего друга.

Позволю себе снова напомнить читателю о своем существовании, и вот по какому поводу. Тетушка моя обладала удивительной для женщины, я бы сказал, совершенно мужской логикой, и меня это не раз в ней поражало. В предыдущем же выводе невооруженным взглядом обнаруживается очевидная логическая ошибка, которую она не замечает по одной единственной причине: она попросту не хочет ее замечать. Именно поэтому ее и устраивает это более чем сомнительное доказательство.

Что поделаешь? Несмотря на все уникальные Катенькины способности, она тем не менее всегда оставалась женщиной. Хотя, справедливости ради, добавлю: не только женщины способны на подобный самообман. «Обманываться рад», – написал в аналогичном случае гениальный Пушкин, а в его половой принадлежности сомневаться не приходится.

Следовательно, написала она это с единственной целью – вызвать естественное отвращение к своему посланию и таким образом принудить меня его уничтожить. Когда я окончательно поняла это, меня слегка покоробило: неприятно с точностью выполнять намерения твоего врага. Гораздо приятнее было бы, посмеявшись над его примитивной уловкой, оказаться выше своих эмоций. Но, повторяю, сделанного не воротишь. Тем более, что показывать это письмо я на самом деле никому не собиралась, а сама, даже вопреки желанию, запомнила его от первой до последней строчки.

Сразу же скажу, что не прошло и дня, как у меня появился серьезный повод пожалеть о своем поступке. Не сожги я этого письма, обстоятельства наверняка сложились бы иначе. Но, как говорят, что ни делается – все к лучшему, хотя человек не всегда в состоянии это осознать. Иными словами – пути Господни неисповедимы. Но обо всем по порядку.

Я собиралась изучить кое-какие бумаги своего мужа, чтобы подтвердить или опровергнуть некоторые из своих последних соображений о проведенном мною расследовании. Но не успела изучить содержимое и одной папки, как вновь услышала на лестнице шум шагов. Притом, что голоса Анюты я не услышала.

И это меня насторожило. Привыкшая к бескрайним деревенским просторам, она еще не обрела городской привычки сдерживать громкость льющихся из здоровой грудной клетки звуков. А, следовательно, с ней что-то сделали.

Мне потребовалось две секунды, чтобы сорвать со стены заряженное ружье и направить его ствол в сторону входной двери. Сердце в очередной раз запрыгало в моей груди, как раненный заяц. Дверь открылась… И я опустила ружье.

Можете понять мое недоумение. Я ожидала увидеть какую-нибудь бандитскую рожу, в крайнем случае – бесстыжую физиономию самой Люси, но это было другое… лицо. И не могу сказать, что его вид доставил мне радость.

Это был Михаил Федорович, главный следователь полицейского управления, занявший эту должность сразу же после смерти моего мужа.

До недавнего времени я относилась к этой личности довольно спокойно, если не сказать безразлично, поскольку практически не знала ее. Но первая же наша в недавнем прошлом встреча сделала нас настоящими врагами. Я во всяком случае, считала его таковым. Поскольку Михаил Федорович… лучше буду называть его по фамилии, так как с недавних пор мысленно называла его именно так. Имя и отчество предполагают либо уважение, либо просто добрые чувства, а ни того, ни другого я к этому человеку не испытывала. Фамилия его была Алсуфьев. Так вот, этот самый господин Алсуфьев в тот день не только позволил себе при общении со мной недопустимый тон и грязные намеки, но впрямую обвинил в убийстве Павла Синицына. И не скрывал разочарования, когда вынужден был меня отпустить, так как абсурдность его обвинений стала очевидна. Очевидна для каждого, но, видимо, не для него.

Впрочем, я довольно подробно описываю эту нашу встречу в предыдущем романе. И не имею никакого желания снова воспроизводить ее. Скажу только, что глумливая улыбка бывшего подчиненного моего мужа не обещала мне ничего хорошего.

– Чем обязана? – спросила я его ледяным тоном, заметив, что несколько сопровождавших его мужчин остались за дверью. Сам же Михаил Федорович, свежий и гладко выбритый, в безукоризненно белых перчатках, не только вошел в гостиную, как к себе домой, но уже уселся в любимое кресло Александра, уронив на пол салфетку и не потрудившись ее поднять.

Ответил он не сразу. Наверное, этого момента он ждал давно и теперь собирался получить от него максимум удовольствия.

Я не желала повторять вопроса и осталась стоять в дверях.

Проследив направление его лучезарного взгляда, я только теперь вспомнила о том, что в моих руках было ружье. Это в данных обстоятельствах выглядело довольно глупо, хотя, не скрою, без всякого сожаления разрядила бы его в эту наглую физиономию.

Разумеется, я преувеличиваю, но, Боже мой, как он в эту минуту был мне ненавистен!

Стараясь выглядеть как можно невозмутимее, я прошла к противоположной стене и вернула оружие на его законное место.

– Так-то оно лучше, Катерина Лексевна, – паясничая, промолвил он с мерзким акцентом. Мое отчество прозвучало в его устах как «Ляксевна». Таким немудреным способом он выражал мне свое презрение.

И несмотря на очевидность происходящего, я терялась в догадках, что же это все может означать. Мой нежданный гость вошел как воплощенное воздаяние за грехи, лучше сказать, за преступление.

«Только в каком же преступлении он собирался обвинить меня на этот раз? – размышляла я. – Неужели снова в убийстве Павла Синицына?»

Это предположение показалось мне совершенно абсурдным. Вина Люси была очевидна. Более того, сама преступница не отрицала ее, находясь под стражей в Хвалынске.

«Что же изменилось с тех пор? С тех пор, когда она исчезла из своей камеры?»

– Как веревочке не виться… – проворковал в это время Алсуфьев, тем самым прервав мои размышления. – Как видно, у нас с вами, милостивая государыня, на роду написано, тэк скэзать, более близкое знакомство. И, если мне не изменяет память, а ведь так оно и есть, не правда ли, я вас об этом предупреждал.

Я еле сдерживала себя, чтобы не наговорить ему гадостей. А искушение было так велико, и так отвратителен он был в своем самолюбовании. Но чем дольше я молчала, тем менее широкой была его улыбка. И, наконец, она исчезла совсем.

– Надо ли говорить, зачем я в этот поздний час пришел к вам в дом? – уже с откровенной ненавистью спросил он.

– Я полагаю, с этого нужно было начать, – как можно спокойнее заметила я. И эти слова снова вызвали тень улыбки на его губах.

– Кому другому – разумеется… Но вам-то Катерина Лексевна, как бывшей жене главного следователя. Вам разве нужно это объяснять. Полно. Не теряйте времени. А лучше поспешите одеться.

– Вы желаете, чтобы я отправилась с вами?

– Учитываю конечный пункт вашего путешествия – вряд ли, – хохотнул он, брызнув слюнкой, став уже совершенно омерзительным.

В эту минуту он напомнил мне прыщавого гимназиста.

Попадаются среди них такие «хохотунчики», поводом для смеха для них становится обычно что-нибудь неприличное. Ничто иное для их убогого чувства юмора недоступно, а тут они просто из себя выходят, до красноты и вонючего пота. Хотя нет, это теперь он мне таким вспоминается. В то далекое время я еще не встречалась ни с чем подобным. И сравнить мне его манеры было не с чем.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Как и предполагалось – в тюрьму-с, – вытянул он губы словно для поцелуя.

– Вы бредите, – прервала я этот его неприличный жест.

– Это вы бредите, – брызгая слюной, взвизгнул он. – Потрудитесь выбирать выражения. А не то – прикажу вас связать и доставить в камеру как…

Что-то наподобие желваков появилось на его холеных щечках. Видимо, он собирался выплюнуть мне в лицо что-то совершенно мерзкое, но удержался и перешел на официальный, безукоризненно вежливый тон, как бы подчеркивая этим свою беспристрастность:

– Соблаговолите одеться и не испытывайте моего терпения.

Через несколько минут я вышла из дома в сопровождении самого Алсуфьева и нескольких полицейских. С побелевшими от ужаса глазами меня провожала взглядом Алена. Теперь мне стало понятным ее безмолвие – первым делом на нее направили ружье, и она едва не лишилась сознания от страха. Скорее всего, ее все время моего «допроса» держали на мушке, и она до сих пор не могла придти в себя.

С собой я захватила лишь небольшой узелок с самыми необходимыми вещами. Нужно было видеть, с каким подозрением глядел на него мой конвоир, видимо, он всерьез считал меня опасной преступницей и подозревал, что я захватила с собой бомбу. Но то ли не решился, то ли постеснялся обыскать меня и всю дорогу сидел с напряженной прямой спиной, готовый выпрыгнуть из экипажа при первом же подозрительном звуке.

На улице уже стемнело, но я достаточно хорошо знала город, чтобы ориентироваться в любом его районе и днем и ночью. Меня повезли не в городскую тюрьму, как мне показалось сначала, а в ее специальное отделение. Мне было хорошо известно это каменное строение без окон. Я несколько раз ожидала здесь Александра, поскольку он частенько бывал здесь по долгу службы. Насколько мне было известно, помещение это предназначалось для особо опасных преступников и состояло исключительно из одиночных камер. Не скрою, это немного успокоило меня, потому что перспектива оказаться в одной камере с настоящими преступницами меня не прельщала. Хотя настоящие преступники считают одиночки чем-то наподобие карцера и боятся их, как огня. И мне известно несколько случаев, когда только одна угроза перевода в одиночку заставляла их выдавать своих товарищей и признаваться в самых тяжких своих преступлениях.

Как это ни странно, но большая часть наиболее опасных преступников органически не переносит одиночества. Не потому ли, что их преследуют души убиенных ими людей?

Мне ничто подобное не грозило. А в плане удобств, если о них можно говорить применительно к подобным местам, это помещение не уступало городской тюрьме. Поэтому когда наш экипаж остановился перед его стенами, я даже вздохнула облегченно.

И только когда меня ввели внутрь, и в нос ударил тяжелый тюремный запах, я впервые осознала всю неприглядность и серьезность своего положения. До этой минуты я просто не могла поверить в происходящее и соотнести знакомое слово «тюрьма» с собственной жизнью. И только этот запах, в котором перемешались ароматы гнилой капусты, отхожего места и человеческих страданий, помог мне осознать весь ужас происходящего.

За всю дорогу мой прежде такой разговорчивый конвоир не произнес ни слова.

Помня о том, что при первой нашей встрече он проговорил со мною едва ли не до утра, я и теперь ожидала чего-то подобного. Но, вопреки моим ожиданиям, он передал меня с рук на руки тюремному начальству, ограничившись единственным словом напутствия, если это можно так назвать:

– В шестую, – небрежно бросил он и демонстративно зевнул. Молодой мордастый паренек с ружьем довел меня до места, и впервые в своей жизни я услышала лязг тюремного запора за своей спиной.

На ощупь отыскав жесткое ложе, я присела на него и до боли в глазах пыталась что-то рассмотреть в темноте. Но, несмотря на все эти усилия, ничего не увидела.

Удивительно. Часа полтора я просидела таким образом, ожидая, что за мной придут, представляла себе предстоящий допрос и, как это ни смешно прозвучит, даже репетировала отдельные гордые фразы и презрительные интонации. Но прошел час, два… За мною так никто и не пришел. И я, наконец, поняла, что мои ожидания тщетны. И растерялась.

Если Алсуфьев добивался того, чтобы выбить меня из колеи, то он почти этого добился. Всю ночь я не сомкнула глаз и, кое-как пристроившись на нарах, пыталась понять, что меня ожидает утром, и в каких-таких злодеяниях попытается уличить меня бывший подчиненный моего мужа. Но никак не могла придумать ничего мало-мальски правдоподобного, а те фантазии, что приходили мне в голову, отметала за явной нелепостью. По абсурдности происходящего эта ночь соперничала с кошмарным сном, в котором существует наказание без преступления, и все попытки добиться объяснения происходящего обречены на провал.

А мерные шаги часового за стеной своей обыденностью лишь усугубляли абсурдность происходящего.

Пару раз я не то, чтобы засыпала, а впадала в какое-то забытье, в котором причудливо перемешивались события реальной жизни и книга Александра Дюма. С горькой иронией я осознала, что третий раз за два дня примеряю на себя судьбу ее персонажей. Но если поначалу я сравнивала себя с Мерседес, потом благодаря Люси – с Вольфором, то теперь мне суждено было пережить чувства самого Эдмона Дантеса в первые дни его заключения в зловещем замке Иф.

Я так же, как и он, понятия не имела, благодаря чему попала в каземат, судьба моя была настолько же неопределенна. И волей-неволей я стала примерять на себя возможность остаться в этом месте на долгие четырнадцать лет.

Но если Дантес оказался на свободе в возрасте Иисуса Христа, то четырнадцать лет заточения превратили бы меня в древнюю старуху. Произведя в голове необходимые вычисления, я произнесла еле слышно и содрогнулась от звука своего голоса, так странно отразившегося от тюремной стены.

– Сорок два года, – услышала я как бы со стороны, и мысль о грядущем сумасшествии заполонила мою душу.

От этого действительно можно было сойти с ума, если вовремя не остановиться.

«Лучше ни о чем не думать, – решила я. – А спокойно дождаться утра, которое, как известно, значительно мудренее вечера и тем более ночи». Но сделать это оказалось совсем не просто.

Самое мучительное в жизни – неопределенность, а самое страшное – неизвестность. Человек больше всего боится темноты в прямом и переносном смысле этого слова именно потому, что в темноте скрываются все самые сокровенные его кошмары, порожденные тревогой его души. Осознанная и видимая опасность уже не пугает, скорее наоборот. Мелькающий на болоте огонек заставляет застыть от ужаса, но способен рассмешить при ближайшем рассмотрении. И даже когда источник страха не такой безобидный и существует реальная угроза жизни и здоровью, большинство из нас предпочитает знать свою участь, нежели и дальше находиться в неопределенности. А человек, лишенный такой возможности, пытается додумать, дофантазировать ее самостоятельно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное