Анна Ахматова.

Стихов моих белая стая (сборник)

(страница 1 из 12)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Анна Андреевна Ахматова
|
|  Стихов моих белая стая (сборник)
 -------

   Всего прочнее на земле печаль.
 А. Ахматова

   Творческая судьба Анны Ахматовой сложилась так, что только пять ее поэтических книг – «Вечер» (1912), «Четки» (1914), «Белая стая» (1917), «Подорожник» (1921) и «Anno Domini» (в двух редакциях 1921-го и 1922—1923 гг.) составлены ею самой. В течение последующих двух лет ахматовские стихи изредка еще появлялись в периодике, но в 1925-м, после очередного Идеологического Совещания, на котором, по выражению самой Анны Андреевны, она была приговорена к «гражданской смерти», ее перестали печатать. Лишь через пятнадцать лет, в 1940-м, почти чудом прорвался к читателям томик избранных произведений, и выбирала уже не Ахматова, а составитель. Правда, Анне Андреевне все-таки удалось включить в это издание в виде одного из разделов фрагменты из рукописного «Тростника», шестой своей книги, которую собственноручно составила в конце 30-х годов. И все-таки в целом сборник 1940 года с безличным названием «Из шести книг», как и все остальные прижизненные избранные, включая и знаменитый «Бег времени» (1965), авторской воли не выражали. Согласно легенде, инициатором этого чуда был сам Сталин. Увидев, что его дочь Светлана переписывает в тетрадь стихи Ахматовой, он якобы спросил у кого-то из людей своей свиты: почему же Ахматову не издают. Действительно, в последний предвоенный год в творческой жизни Ахматовой наметился некоторый перелом к лучшему: кроме сборника «Из шести книг», – еще и несколько публикаций в журнале «Ленинград». Анна Андреевна верила в эту легенду, считала даже, что своим спасением, тем, что ее вывезли из блокадного города осенью 1941-го на военном самолете, она также обязана Сталину. На самом деле, решение об эвакуации Ахматовой и Зощенко подписано Александром Фадеевым и, видимо, по настойчивой просьбе Алексея Толстого: красный граф был прожженным циником, но Анну Андреевну и Николая Гумилева знал и любил с юности и никогда об этом не забывал… Толстой, похоже, поспособствовал выходу и ташкентского сборника Ахматовой в 1943 году, что, впрочем, было ему совсем не трудно, так как это произошло после публикации в «Правде» ее стихотворения «Мужество»… В том, что именно автор «Петра Первого», пусть и не слишком, а слегка защищал Ахматову, подтверждает и такой факт: после его смерти в 1944 году ей уже никто не смог помочь, ни Николай Тихонов, ни Константин Федин, ни Алексей Сурков, несмотря на все свои немалые литературные чины…
   В настоящее издание включены тексты первых пяти книг Анны Ахматовой, в той редакции и в том порядке, в каком они впервые увидели свет.
   Первые четыре сборника – «Вечер», «Четки», «Белая стая» и «Подорожник» публикуются по первому изданию, «Anno Domini» – по второму, более полному, берлинскому, отпечатанному в октябре 1922-го, но вышедшему с пометкой: 1923.
Все остальные тексты следуют в хронологическом порядке, без учета тех тонких связей и сцеплений, в каких они существуют в авторских «самиздатовских» планах: до самой смерти Анна Ахматова продолжала и писать стихи, и складывать их в циклы и книги, все еще надеясь, что сможет выйти к своему читателю не только с главными стихами, которые неизменно застревали в вязкой тине советской цензуры, но и с книгами стихов. Как и многие поэты Серебряного века, она была убеждена, что между лирическими пьесами, объединенными лишь временем их написания, и авторской книгой стихов – «дьявольская разница».

   Первый сборник Анны Ахматовой «Вечер» вышел в самом начале марта 1912 года, в Петербурге, в акмеистском издательстве «Цех поэтов». Чтобы издать 300 экземпляров этой тоненькой книжечки, муж Анны Ахматовой, он же глава издательства, поэт и критик Николай Степанович Гумилев выложил из собственного кармана сто рублей. Читательскому успеху «Вечера» предшествовали «триумфы» юной Ахматовой на крохотной эстраде литературного кабаре «Бродячая собака», открытие которого учредители приурочили к проводам 1911 года. Художник Юрий Анненков, автор нескольких портретов молодой Ахматовой, вспоминая на склоне лет облик своей модели и ее выступления на сцене «Интимного театра» (официальное название «Бродячей собаки»: «Художественное общество Интимного театра»), писал: «Анна Ахматова, застенчивая и элегантно-небрежная красавица, со своей „незавитой челкой“, прикрывавшей лоб, и с редкостной грацией полу-движений и полу-жестов, – читала, почти напевая, свои ранние стихи. Я не помню никого другого, кто владел бы таким умением и такой музыкальной тонкостью чтения…».
   Ровно через два года после выхода в свет первого издания, а именно в марте 1914-го на прилавках книжных магазинов Петербурга появились «Четки», эту книгу Ахматовой уже не пришлось издавать за свой счет… Она выдержала множество переизданий, в том числе и несколько «пиратских». Один из таких сборников датирован 1919 годом. Анна Андреевна очень дорожила именно этим изданием. Голод, холод, разруха, а людям все равно необходимы стихи. Ее стихи! Гумилев, как выяснилось, был прав, когда сказал, прочитав корректуру «Четок»: «А может быть, ее придется продавать в каждой мелочной лавке». Марина Цветаева довольно спокойно встретила первый ахматовский сборник, ведь ее собственная первая книга вышла двумя годами ранее, разве что подивилась совпадению названий: у нее – «Вечерний альбом», и у Анны – «Вечер», зато «Четки» привели ее в восторг. Она влюбилась! И в стихи, и, заочно, в Ахматову, хотя и почувствовала в ней сильную соперницу:

     Ты солнце в выси мне застишь,
     Все звезды в твоей горсти.

   Тогда же, после «Четок», Цветаева назвала Ахматову «Анной Всея Руси», ей же принадлежат и еще две поэтические характеристики: «Муза плача», «Царскосельская Муза». И что самое удивительное, Марина Ивановна угадала, что судьба выписала им, таким разным, одну подорожную:

     И одна в пустоте острожной
     Подорожная нам дана.

   «Четки» самая знаменитая книга Анны Ахматовой, именно она принесла ей славу, не просто известность в узком кругу любителей изящной словесности, а настоящую славу. Между тем сама Ахматова из ранних своих книг куда больше «Четок» любила «Белую стаю» и «Подорожник»… И пусть человек, которому посвящены «Белая стая» и «Подорожник» – Борис Васильевич Анреп, как выяснилось через много-много лет, оказался не достойным этой великой земной любви и поэма судьбы Анны Всея Руси осталась без главного Героя, что с того? Миновали войны и цари, а стихи о безнадежной любви самой прелестной женщины «серебряного Петербурга» к «лихому ярославцу», променявшему родные перелески на бархатную зелень английских газонов, не прошли, не утратили своей первозданной свежести… В 1945 году, накануне очередной катастрофы, когда в августе следующего 1946 года Анну Ахматову известным постановлением ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» в очередной раз приговорили к «гражданской смерти», она, прочитав в рукописи роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», написала такие провидческие стихи:

     Вкусили смерть свидетели Христовы,
     И сплетницы-старухи, и солдаты,
     И прокуратор Рима – все прошли
     Там, где когда-то возвышалась арка,
     Где море билось, где чернел утес, —
     Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой
     И с запахом священных роз.


     Ржавеет золото, и истлевает сталь,
     Крошится мрамор – к смерти все готово.
     Всего прочнее на земле печаль
     И долговечней – царственное Слово.

   В ситуации 1945 года, когда после нескольких весенних месяцев всенародного праздника Победы власть снова и круто стала «завинчивать гайки», подобные стихи не только читать вслух, но и хранить в ящиках письменного стола было опасно, и Анна Андреевна, никогда ничего не забывавшая, забыла их, точнее, так глубоко спрятала в подвале памяти, что не могла сыскать целое десятилетие, зато после XX съезда – сразу вспомнила… Друзья недаром называли ее провидицей, она многое предвидела заранее, наперед, и приближение беды чуяла задолго до ее прихода, ни один из ударов судьбы не заставал ее врасплох; постоянно живя «на краю у гибели», она всегда была готова к самому худшему. А вот ее главным книгам везло, они каким-то чудом успевали выскочить из-под печатного станка накануне очередного крутого поворота – либо в ее собственной жизни, либо в судьбе страны.
   «Вечер» появился накануне рождения первого и единственного сына.
   «Четки» – накануне первой мировой войны.
   «Белая стая» – накануне революции, причем буквально накануне: в середине сентября 1917 года.
   «Подорожник» (апрель 1921-го) – накануне большого горя: летом 1921-го Ахматова узнала о самоубийстве старшего любимого брата Андрея, в августе ушли из жизни сначала Блок, а затем Гумилев. Михаил Зенкевич, разыскавший Анну Андреевну той трагической зимой в каком-то чужом промерзлом жилье, был поражен произошедшей с ней переменой. Той Анны, с какой он расстался, уезжая из Петрограда в 1918-м, той, что жила и пела любовь в «Вечере», «Четках», «Белой стае» и «Подорожнике», больше не было; книга, которую она писала после страшного августа 1921-го – «Anno Domini» – была книгой Горя. (В первом издании – Пб.: «Petropolis», 1921 – год конца прежней и начала новой жизни обозначен римскими цифрами уже в названии сборника: «Anno Domini MCMXXI» («От Рождества Христова 1921».) Прочтя несколько новых стихотворений другу своей поэтической юности и заметя, что Зенкевич поражен, объяснила: «Последние месяцы я жила среди смертей. Погиб Коля, умер мой брат и… Блок. Не знаю, как я смогла все это пережить».
   В первой редакции сборник «Anno Domini» вышел, как уже упоминалось, в конце октября, стихи о новом горе шли ровным потоком, издавать их в России, где имя казненного Гумилева под запретом, стало опасным: второе, дополненное, издание пришлось печатать уже в Берлине, ставшем к 1922 году центром русской эмиграции. Здесь еще можно было сохранить эпиграф из Гумилева в цикле «Голос памяти», однако даже простое упоминание о встрече с императором Николаем зимним вечером в заснеженном Царском Селе пришлось все-таки зашифровать. В широко известном сейчас стихотворении «Встреча» (1919) финальное четверостишие – «И раззолоченный гайдук\ Стоит недвижно за санями,\ И странно царь глядит вокруг\ Пустыми светлыми глазами» в берлинском варианте выглядит так:

     И раззолоченный гайдук
     Стоит недвижно за санями.
     И странно ты глядишь вокруг
     Пустыми светлыми глазами.

   Но это единственный вынужденный компромисс. В целом «Anno Domini» свободна и от авторской, и от советской цензуры…
   В год ее первой гражданской смерти Анне Ахматовой было всего тридцать шесть лет, про тот земной срок, который ей еще довелось прожить, она всегда говорила кратко и горько: после всего. Однако и эта – другая, подмененная жизнь («мне подменили жизнь, в другое русло и по-другому потекла она…») была жизнью, и в ней были и любовь, и предательства, и муки немоты, и золотые дары поздней, но плодоносной осени, и даже испытание славой. Но эта была горькая, горьчайшая слава, потому что все лучшие ее вещи на родине не печатались. Их привозили тайком из Мюнхена, Парижа, Нью-Йорка, их запоминали наизусть с голоса, переписывали от руки и на машинке, переплетали и дарили друзьям и любимым. Ахматова знала об этом и все равно страдала… Из всех роковых «невстреч» невстреча со своим читателем была для нее самой больной болью. Боль этой разлуки совсем не в переносном, а в буквальном смысле разрывала ее измученное сердце, она и убила его. По странному совпадению, 5 марта 1966 года: в день смерти главного виновника всех ее бед – Иосифа Сталина.

   Алла Марченко



     То змейкой, свернувшись клубком,
     У самого сердца колдует,
     То целые дни голубком
     На белом окошке воркует,


     То в инее ярком блеснет,
     Почудится в дреме левкоя…
     Но верно и тайно ведет
     От радости и от покоя.


     Умеет так сладко рыдать
     В молитве тоскующей скрипки,
     И страшно ее угадать
     В еще незнакомой улыбке.

   24 ноября 1911
   Царское Село



     По аллее проводят лошадок,
     Длинны волны расчесанных грив.
     О пленительный город загадок,
     Я печальна, тебя полюбив.


     Странно вспомнить! Душа тосковала,
     Задыхалась в предсмертном бреду,
     А теперь я игрушечной стала,
     Как мой розовый друг какаду.


     Грудь предчувствием боли не сжата,
     Если хочешь – в глаза погляди,
     Не люблю только час пред закатом,
     Ветер с моря и слово «уйди».

   30 ноября 1911
   Царское Село



     …А там мой мраморный двойник,
     Поверженный под старым кленом,


     Озерным водам отдал лик,
     Внимает шорохам зеленым.


     И моют светлые дожди
     Его запекшуюся рану…
     Холодный, белый, подожди,
     Я тоже мраморною стану.

   1911



     Смуглый отрок бродил по аллеям
     У озерных глухих берегов.
     И столетие мы лелеем
     Еле слышный шелест шагов.


     Иглы елей густо и колко
     Устилают низкие пни…
     Здесь лежала его треуголка
     И разорванный том Парни.

   24 сентября 1911
   Царское Село




     И мальчик, что играет на волынке,
     И девочка, что свой плетет венок,
     И две в лесу скрестившихся тропинки,
     И в дальнем поле дальний огонек, —


     Я вижу все. Я все запоминаю,
     Любовно-кротко в сердце берегу,
     Лишь одного я никогда не знаю
     И даже вспомнить больше не могу.


     Я не прошу ни мудрости, ни силы,
     О, только дайте греться у огня!
     Мне холодно… Крылатый иль бескрылый,
     Веселый бог не посетит меня.

   30 ноября 1911
   Царское Село



     Любовь покоряет обманно
     Напевом простым неискусным.
     Еще так недавно-странно
     Ты не был седым и грустным.


     И когда она улыбалась
     В садах твоих, в доме, в поле,
     Повсюду тебе казалось,
     Что вольный ты и на воле.


     Был светел ты, взятый ею
     И пивший ее отравы.
     Ведь звезды были крупнее,
     Ведь пахли иначе травы,
     Осенние травы.

   Осень 1911
   Царское Село



     Сжала руки под темной вуалью…
     «Отчего ты сегодня бледна?..»
     – Оттого что я терпкой печалью
     Напоила его допьяна.


     Как забуду? Он вышел, шатаясь,
     Искривился мучительно рот,
     Я сбежала, перил не касаясь,
     Я бежала за ним до ворот.


     Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
     Все, что было. Уйдешь, я умру».
     Улыбнулся спокойно и жутко
     И сказал мне: «Не стой на ветру».

   8 января 1911
   Киев



     Память о солнце в сердце слабеет,
     Желтей трава,
     Ветер снежинками ранними веет
     Едва-едва.


     Ива на небе пустом распластала
     Веер сквозной.
     Может быть, лучше, что я не стала
     Вашей женой.


     Память о солнце в сердце слабеет,
     Что это? – тьма?
     Может быть! За ночь придти успеет
     Зима.

   30 января 1911
   Киев



     Высо́ко в небе облачко серело,
     Как беличья, расстеленная шкурка.
     Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело
     Растает в марте, хрупкая Снегурка!»


     В пушистой муфте руки холодели,
     Мне стало страшно, стало как-то смутно,
     О, как вернуть вас, быстрые недели
     Его любви воздушной и минутной!


     Я не хочу ни горечи, ни мщенья,
     Пускай умру с последней белой вьюгой,
     О, нем гадала я в канун Крещенья,
     Я в январе была его подругой.

   Весна 1911
   Царское Село



     Дверь полуоткрыта,
     Веют липы сладко…
     На столе забыты
     Хлыстик и перчатка.


     Круг от лампы желтый…
     Шорохам внимаю.
     От чего ушел ты?
     Я не понимаю…


     Радостно и ясно
     Завтра будет утро,
     Эта жизнь прекрасна,
     Сердце, будь же мудро.


     Ты совсем устало,
     Бьешься тише, глуше,
     Знаешь, я читала,
     Что бессмертны души.

   17 февраля 1911
   Царское Село



     …Хочешь знать, как все это было? —
     Три в столовой пробило,
     И, прощаясь, держась за перила,
     Она словно с трудом говорила:
     «Это все, ах нет, я забыла,
     Я люблю Вас, я Вас любила
     Еще тогда!»
     «Да?!»

   21 октября 1910
   Киев



     Так беспомощно грудь холодела,
     Но шаги мои были легки,
     Я на правую руку надела
     Перчатку с левой руки.


     Показалось, что много ступеней,
     А я знала, их только три!
     Между кленов шепот осенний
     Попросил: «Со мною умри!


     Я обманут, слышишь, унылый,
     Переменчивой, злой судьбой».
     Я ответила: «Милый, милый!
     И я тоже. – Умру с тобой…»


     Это песня последней встречи,
     Я взглянула на темный дом,
     Только в спальне горели свечи
     Равнодушно-желтым огнем.

   29 сентября 1911
   Царское Село



     Как соломинкой, пьешь мою душу.
     Знаю, вкус ее горек и хмелен,
     Но я пытку мольбой не нарушу,
     О, покой мой многонеделен.


     Когда кончишь, скажи: не печально,
     Что души моей нет на свете,
     Я пойду дорогой недальней
     Посмотреть, как играют дети.


     На кустах зацветает крыжовник,
     И везут кирпичи за оградой,
     Кто он! – Брат мой или любовник,
     Я не помню и помнить не надо.


     Как светло здесь и как бесприютно,
     Отдыхает усталое тело…
     А прохожие думают смутно:
     Верно, только вчера овдовела.

   10 февраля 1911
   Царское Село



     Я сошла с ума, о мальчик странный,
     В среду, в три часа!
     Уколола палец безымянный
     Мне звенящая оса.


     Я ее нечаянно прижала,
     И казалось, умерла она,
     Но конец отравленного жала
     Был острей веретена.


     О тебе ли я заплачу странном,
     Улыбнется ль мне твое лицо?
     Посмотри! На пальце безымянном
     Так красиво гладкое кольцо.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное