Анна Ахматова.

Лирика

(страница 1 из 14)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Анна Андреевна Ахматова
|
|  Лирика
 -------

   Всего прочнее на земле печаль.
 А. Ахматова




   Творческая судьба Анны Ахматовой сложилась так, что только пять ее поэтических книг – «Вечер» (1912), «Четки» (1914), «Белая стая» (1917), «Подорожник» (1921) и «Anno Domini» (в двух редакциях 1921-го и 1922–1923 гг.) составлены ею самой. В течение последующих двух лет ахматовские стихи изредка еще появлялись в периодике, но в 1925-м, после очередного Идеологического Совещания, на котором, по выражению самой Анны Андреевны, она была приговорена к «гражданской смерти», ее перестали печатать. Лишь через пятнадцать лет, в 1940-м, почти чудом прорвался к читателям томик избранных произведений, и выбирала уже не Ахматова, а составитель. Правда, Анне Андреевне все-таки удалось включить в это издание в виде одного из разделов фрагменты из рукописного «Тростника», шестой своей книги, которую собственноручно составила в конце 30-х годов. И все-таки в целом сборник 1940 года с безличным названием «Из шести книг», как и все остальные прижизненные избранные, включая и знаменитый «Бег времени» (1965), авторской воли не выражали. Согласно легенде, инициатором этого чуда был сам Сталин. Увидев, что его дочь Светлана переписывает в тетрадь стихи Ахматовой, он якобы спросил у кого-то из людей своей свиты: почему же Ахматову не издают. Действительно, в последний предвоенный год в творческой жизни Ахматовой наметился некоторый перелом к лучшему: кроме сборника «Из шести книг», – еще и несколько публикаций в журнале «Ленинград». Анна Андреевна верила в эту легенду, считала даже, что своим спасением, тем, что ее вывезли из блокадного города осенью 1941-го на военном самолете, она также обязана Сталину. На самом деле, решение об эвакуации Ахматовой и Зощенко подписано Александром Фадеевым и, видимо, по настойчивой просьбе Алексея Толстого: красный граф был прожженным циником, но Анну Андреевну и Николая Гумилева знал и любил с юности и никогда об этом не забывал… Толстой, похоже, поспособствовал выходу и ташкентского сборника Ахматовой в 1943 году, что, впрочем, было ему совсем не трудно, так как это произошло после публикации в «Правде» ее стихотворения «Мужество»… В том, что именно автор «Петра Первого», пусть и не слишком, а слегка защищал Ахматову, подтверждает и такой факт: после его смерти в 1944 году ей уже никто не смог помочь, ни Николай Тихонов, ни Константин Федин, ни Алексей Сурков, несмотря на все свои немалые литературные чины…
   В настоящее издание включены тексты первых пяти книг Анны Ахматовой, в той редакции и в том порядке, в каком они впервые увидели свет. Правда, из «Четок» исключен раздел из книги «Вечер», а в сборник «Anno Domini» не включен «Подорожник».
Тем не менее у читателя есть возможность самому восполнить этот технический пробел, поскольку в приложении к «Четкам» и «Anno Domini» приведен список перепечаток из предшествующих им «Вечера» и «Подорожника».
   Первые четыре сборника – «Вечер», «Четки», «Белая стая» и «Подорожник» публикуются по первому изданию, «Anno Domini» – по второму, более полному, берлинскому, отпечатанному в октябре 1922-го, но вышедшему с пометкой: 1923. Все остальные тексты следуют в хронологическом порядке, без учета тех тонких связей и сцеплений, в каких они существуют в авторских «самиздатовских» планах: до самой смерти Анна Ахматова продолжала и писать стихи, и складывать их в циклы и книги, все еще надеясь, что сможет выйти к своему читателю не только с главными стихами, которые неизменно застревали в вязкой тине советской цензуры, но и с книгами стихов. Как и многие поэты Серебряного века, она была убеждена, что между лирическими пьесами, объединенными лишь временем их написания, и авторской книгой стихов – «дьявольская разница». Первая попытка издать эти предполагаемые книги уже сделана – в четвертом томе собрания сочинений А. А. Ахматовой, выходящем в издательстве «Эллис Лак» (составление, подготовка текста, комментарии, статьи Н. В. Королевой).
   В нашем издании, рассчитанном на массового читателя, при выборе текстов для второй части сборника предпочтение отдано тем произведениям, какие Анна Ахматова считала лучшими.
   Первый сборник Анны Ахматовой «Вечер» вышел в самом начале марта 1912 года, в Петербурге, в акмеистском издательстве «Цех поэтов». Чтобы издать 300 экземпляров этой тоненькой книжечки, муж Анны Ахматовой, он же глава издательства, поэт и критик Николай Степанович Гумилев выложил из собственного кармана сто рублей. Почти одновременно в том же издательстве, в типовом оформлении, появились еще два сборника членов «Цеха поэтов» – «Дикая порфира» Михаила Зенкевича и «Скифские черепки» Елизаветы Кузьминой-Караваевой. Наибольший интерес профессиональной критики вызвали стихи М. Зенкевича, однако читатели решили иначе… Читательскому успеху «Вечера» предшествовали «триумфы» юной Ахматовой на крохотной эстраде литературного кабаре «Бродячая собака», открытие которого учредители приурочили к проводам 1911 года. Художник Юрий Анненков, автор нескольких портретов молодой Ахматовой, вспоминая на склоне лет облик своей модели и ее выступления на сцене «Интимного театра» (официальное название «Бродячей собаки»: «Художественное общество Интимного театра»), писал: «Анна Ахматова, застенчивая и элегантно-небрежная красавица, со своей „незавитой челкой“, прикрывавшей лоб, и с редкостной грацией полу-движений и полу-жестов, – читала, почти напевая, свои ранние стихи. Я не помню никого другого, кто владел бы таким умением и такой музыкальной тонкостью чтения…». Воспоминаний Анненкова Анна Андреевна не успела прочесть, «Дневник моих встреч» вышел в год смерти Ахматовой, в одном из нью-йоркских издательств, однако ее собственный автопортрет той же самой поры – стихотворение «Рисунок на книге стихов» (1958) – кажется репликой именно на эту мемуарную книгу:

     Он не траурный, он не мрачный,
     Он почти как сквозной дымок,
     Полуброшенной новобрачной
     Черно-белый легкий венок.
     А под ним тот профиль горбатый,
     И парижской челки атлас,
     И зеленый, продолговатый,
     Очень зорко видящий глаз.

   Ровно через два года после выхода в свет первого издания, а именно в марте 1914-го на прилавках книжных магазинов Петербурга появились «Четки», эту книгу Ахматовой уже не пришлось издавать за свой счет… Она выдержала множество переизданий, в том числе и несколько «пиратских». Один из таких сборников датирован 1919 годом. Анна Андреевна очень дорожила именно этим изданием. Голод, холод, разруха, а людям все равно необходимы стихи. Ее стихи! Гумилев, как выяснилось, был прав, когда сказал, прочитав корректуру «Четок»: «А может быть, ее придется продавать в каждой мелочной лавке». Марина Цветаева довольно спокойно встретила первый ахматовский сборник, ведь ее собственная первая книга вышла двумя годами ранее, разве что подивилась совпадению названий: у нее – «Вечерний альбом», и у Анны – «Вечер», зато «Четки» привели ее в восторг. Она влюбилась! И в стихи, и, заочно, в Ахматову, хотя и почувствовала в ней сильную соперницу:

     Ты солнце в выси мне застишь,
     Все звезды в твоей горсти.

   Тогда же, после «Четок», Цветаева назвала Ахматову «Анной Всея Руси», ей же принадлежат и еще две поэтические характеристики: «Муза плача», «Царскосельская Муза». И что самое удивительное, Марина Ивановна угадала, что судьба выписала им, таким разным, одну подорожную:

     И одна в пустоте острожной
     Подорожная нам дана.

   Нет, не совершенству стиха, не мастерству или тембру поэтического голоса белой завистью завидовала Цветаева – тому завидовала, чего была лишена сама – умению говорить вроде бы о себе, а на самом деле – за многих:

     О муза плача, прекраснейшая из муз!
     О ты, шальное исчадие ночи белой!
     Ты черную насылаешь метель на Русь,
     И вопли твои вонзаются в нас, как стрелы.


     И мы шарахаемся, и глухое: ох! —
     Стотысячное – тебе присягает. Анна
     Ахматова! – Это имя – огромный вздох,
     И в глубь он падает, которая безымянна.


     Мы коронованы тем, что одну с тобой
     Мы землю топчем, что небо над нами – то же!

   «Четки» самая знаменитая книга Анны Ахматовой, именно она принесла ей славу, не просто известность в узком кругу любителей изящной словесности, а настоящую славу. Между тем сама Ахматова из ранних своих книг куда больше «Четок» любила «Белую стаю» и «Подорожник»… И дело тут не просто в том, что в этих двух книгах больше стихов, которые она считала «лучшими», а потому, что в зрелые годы не любила себя такой, какой запечатлели ее «Четки». В «Поэме без героя» об этом сказано с завидной самокритичностью:

     …войду сама я,
     Кружевную шаль не снимая,
     Улыбнусь всем и замолчу.
     С той, какою была когда-то,
     В ожерелье черных агатов,
     До долины Иосафата,
     Снова встретиться не хочу…

   Поэтический автопортрет в кружевной шали, сделанный Ахматовой в 1940 году, отсылает нас к автопортрету периода «Четок», в первой публикации он назывался «Дама в лиловом»:

     На шее мелких четок ряд,
     В широкой муфте руки прячу.
     Глаза рассеянно глядят
     И больше никогда не плачут.

   Стихи эти, написанные весной 1914-го и тогда же появившиеся в периодике, Ахматова в «Белую стаю» не включила, они выглядели бы там чужеродно, потому что героиня этой книги, в отличие от дамы в лиловом, знает, что такое любовь. Не страсть, не забава, как в «Четках», и не влюбленность в любовь, как в «Вечере», и не ко многим, разным, а к одному единственному… И пусть человек, которому посвящены «Белая стая» и «Подорожник» – Борис Васильевич Анреп, как выяснилось через много-много лет, оказался не достойным этой великой земной любви и поэма судьбы Анны Всея Руси осталась без главного Героя, что с того? Миновали войны и цари, а стихи о безнадежной любви самой прелестной женщины «серебряного Петербурга» к «лихому ярославцу», променявшему родные перелески на бархатную зелень английских газонов, не прошли, не утратили своей первозданной свежести… В 1945 году, накануне очередной катастрофы, когда в августе следующего 1946 года Анну Ахматову известным постановлением ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» в очередной раз приговорили к «гражданской смерти», она, прочитав в рукописи роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», написала такие провидческие стихи:

     Вкусили смерть свидетели Христовы,
     И сплетницы-старухи, и солдаты,
     И прокуратор Рима – все прошли
     Там, где когда-то возвышалась арка,
     Где море билось, где чернел утес, —
     Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой
     И с запахом священных роз.


     Ржавеет золото, и истлевает сталь,
     Крошится мрамор – к смерти все готово.
     Всего прочнее на земле печаль
     И долговечней – царственное Слово.

   В ситуации 1945 года, когда после нескольких весенних месяцев всенародного праздника Победы власть снова и круто стала «завинчивать гайки», подобные стихи не только читать вслух, но и хранить в ящиках письменного стола было опасно, и Анна Андреевна, никогда ничего не забывавшая, забыла их, точнее, так глубоко спрятала в подвале памяти, что не могла сыскать целое десятилетие, зато после XX съезда – сразу вспомнила… Друзья недаром называли ее провидицей, она многое предвидела заранее, наперед, и приближение беды чуяла задолго до ее прихода, ни один из ударов судьбы не заставал ее врасплох; постоянно живя «на краю у гибели», она всегда была готова к самому худшему. А вот ее главным книгам везло, они каким-то чудом успевали выскочить из-под печатного станка накануне очередного крутого поворота – либо в ее собственной жизни, либо в судьбе страны.
   «Вечер» появился накануне рождения первого и единственного сына.
   «Четки» – накануне первой мировой войны.
   «Белая стая» – накануне революции, причем буквально накануне: в середине сентября 1917 года.
   «Подорожник» (апрель 1921-го) – накануне большого горя: летом 1921-го Ахматова узнала о самоубийстве старшего любимого брата Андрея, в августе ушли из жизни сначала Блок, а затем Гумилев. Михаил Зенкевич, разыскавший Анну Андреевну той трагической зимой в каком-то чужом промерзлом жилье, был поражен произошедшей с ней переменой. Той Анны, с какой он расстался, уезжая из Петрограда в 1918-м, той, что жила и пела любовь в «Вечере», «Четках», «Белой стае» и «Подорожнике», больше не было; книга, которую она писала после страшного августа 1921-го – «Anno Domini» – была книгой Горя. (В первом издании – Пб.: «Petropolis», 1921 – год конца прежней и начала новой жизни обозначен римскими цифрами уже в названии сборника: «Anno Domini MCMXXI» («От Рождества Христова 1921».) Прочтя несколько новых стихотворений другу своей поэтической юности и заметя, что Зенкевич поражен, объяснила: «Последние месяцы я жила среди смертей. Погиб Коля, умер мой брат и… Блок. Не знаю, как я смогла все это пережить».
   В первой редакции сборник «Anno Domini» вышел, как уже упоминалось, в конце октября, стихи о новом горе шли ровным потоком, издавать их в России, где имя казненного Гумилева под запретом, стало опасным: второе, дополненное, издание пришлось печатать уже в Берлине, ставшем к 1922 году центром русской эмиграции. Здесь еще можно было сохранить эпиграф из Гумилева в цикле «Голос памяти», однако даже простое упоминание о встрече с императором Николаем зимним вечером в заснеженном Царском Селе пришлось все-таки зашифровать. В широко известном сейчас стихотворении «Встреча» (1919) финальное четверостишие – «И раззолоченный гайдук\ Стоит недвижно за санями,\ И странно царь глядит вокруг\ Пустыми светлыми глазами» в берлинском варианте выглядит так:

     И раззолоченный гайдук
     Стоит недвижно за санями.
     И странно ты глядишь вокруг
     Пустыми светлыми глазами.

   Но это единственный вынужденный компромисс. В целом «Anno Domini» свободна и от авторской, и от советской цензуры…
   В год ее первой гражданской смерти Анне Ахматовой было всего тридцать шесть лет, про тот земной срок, который ей еще довелось прожить, она всегда говорила кратко и горько: после всего. Однако и эта – другая, подмененная жизнь («мне подменили жизнь, в другое русло и по-другому потекла она…») была жизнью, и в ней были и любовь, и предательства, и муки немоты, и золотые дары поздней, но плодоносной осени, и даже испытание славой. Но эта была горькая, горьчайшая слава, потому что все лучшие ее вещи на родине не печатались. Их привозили тайком из Мюнхена, Парижа, Нью-Йорка, их запоминали наизусть с голоса, переписывали от руки и на машинке, переплетали и дарили друзьям и любимым. Ахматова знала об этом и все равно страдала… Из всех роковых «невстреч» невстреча со своим читателем была для нее самой больной болью. Боль этой разлуки совсем не в переносном, а в буквальном смысле разрывала ее измученное сердце, она и убила его. По странному совпадению, 5 марта 1966 года: в день смерти главного виновника всех ее бед – Иосифа Сталина.
   Однажды, в больнице, куда попала с очередным инфарктом, Анна Андреевна включила бедное больничное радио – пела молодая Галина Вишневская; в ту же ночь на Николу Зимнего – 19 декабря 1961 – года она написала удивительные стихи, думая, что пишет о певице, а на самом деле – о себе самой:

     Женский голос, как ветер, несется.
     Черным кажется, влажным, ночным
     И чего на лету ни коснется —
     Все становится сразу иным.
     Заливает алмазным сияньем,
     Где-то что-то на миг серебрит
     И загадочным одеяньем
     Небывалых шелков шелестит.
     И такая могучая сила
     Зачарованный голос влечет,
     Будто там впереди не могила,
     А таинственной лестницы взлет.

 Алла Марченко





   Анна Ахматова. 1910-е годы



     То змейкой, свернувшись клубком,
     У самого сердца колдует,
     То целые дни голубком
     На белом окошке воркует,


     То в инее ярком блеснет,
     Почудится в дреме левкоя…
     Но верно и тайно ведет
     От радости и от покоя.


     Умеет так сладко рыдать
     В молитве тоскующей скрипки,
     И страшно ее угадать
     В еще незнакомой улыбке.

 24 ноября 1911
 Царское Село



     По аллее проводят лошадок,
     Длинны волны расчесанных грив.
     О пленительный город загадок,
     Я печальна, тебя полюбив.


     Странно вспомнить! Душа тосковала,
     Задыхалась в предсмертном бреду,
     А теперь я игрушечной стала,
     Как мой розовый друг какаду.


     Грудь предчувствием боли не сжата,
     Если хочешь – в глаза погляди,
     Не люблю только час пред закатом,
     Ветер с моря и слово «уйди».

 30 ноября 1911
 Царское Село



     …А там мой мраморный двойник,
     Поверженный под старым кленом,
     Озерным водам отдал лик,
     Внимает шорохам зеленым.


     И моют светлые дожди
     Его запекшуюся рану…
     Холодный, белый, подожди,
     Я тоже мраморною стану.

 1911



     Смуглый отрок бродил по аллеям
     У озерных глухих берегов.
     И столетие мы лелеем
     Еле слышный шелест шагов.


     Иглы елей густо и колко
     Устилают низкие пни…
     Здесь лежала его треуголка
     И разорванный том Парни.

 24 сентября 1911
 Царское Село




     И мальчик, что играет на волынке,
     И девочка, что свой плетет венок,
     И две в лесу скрестившихся тропинки,
     И в дальнем поле дальний огонек, —


     Я вижу все. Я все запоминаю,
     Любовно-кротко в сердце берегу,
     Лишь одного я никогда не знаю
     И даже вспомнить больше не могу.


     Я не прошу ни мудрости, ни силы,
     О, только дайте греться у огня!
     Мне холодно… Крылатый иль бескрылый,
     Веселый бог не посетит меня.

 30 ноября 1911
 Царское Село



     Любовь покоряет обманно
     Напевом простым неискусным.
     Еще так недавно-странно
     Ты не был седым и грустным.


     И когда она улыбалась
     В садах твоих, в доме, в поле,
     Повсюду тебе казалось,
     Что вольный ты и на воле.


     Был светел ты, взятый ею
     И пивший ее отравы.
     Ведь звезды были крупнее,
     Ведь пахли иначе травы,
     Осенние травы.

 Осень 1911
 Царское Село



     Сжала руки под темной вуалью…
     «Отчего ты сегодня бледна?..»
     – Оттого что я терпкой печалью
     Напоила его допьяна.


     Как забуду? Он вышел, шатаясь,
     Искривился мучительно рот,
     Я сбежала, перил не касаясь,
     Я бежала за ним до ворот.


     Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
     Все, что было. Уйдешь, я умру».
     Улыбнулся спокойно и жутко
     И сказал мне: «Не стой на ветру».

 8 января 1911
 Киев



     Память о солнце в сердце слабеет,
     Желтей трава,
     Ветер снежинками ранними веет
     Едва-едва.


     Ива на небе пустом распластала
     Веер сквозной.
     Может быть, лучше, что я не стала
     Вашей женой.


     Память о солнце в сердце слабеет,
     Что это? – тьма?
     Может быть! За ночь придти успеет
     Зима.

 30 января 1911
 Киев



     Высуко в небе облачко серело,
     Как беличья, расстеленная шкурка.
     Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело
     Растает в марте, хрупкая Снегурка!»


     В пушистой муфте руки холодели,
     Мне стало страшно, стало как-то смутно,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное