Анна Ахматова.

Я научилась просто, мудро жить

(страница 8 из 35)

скачать книгу бесплатно

   О том, что Линдеберг не является единственным героем этого стихотворения, свидетельствует несколько деталей. Во-первых, героиня оплакивает бедного влюбленного в костеле, тогда как Михаил был лютеранином и похоронен в лютеранской части Волкова кладбища. А вот как Гумилев восхищался католической храмовой архитектурой и в Италии, и в Польше. Он научил и Анну понимать ее высокую красоту. Кроме того, обращаясь мысленно к самоубийце, Ахматова называет его «веселым мальчиком». Но те же самые слова уже год как произнесены и подарены Гумилеву (которому она чуть было не принесла смерть!) – в поэтическом воспоминании об их первой встрече в Царском Селе: «Эти липы, верно, не забыли нашей встречи, мальчик мои веселый». И вряд ли это небрежность или забывчивость: Анна Андреевна верила в судьбоносность «странных сближений», в мистику роковых совпадений. А здесь и впрямь было что-то и мистическое и роковое. Аня Горенко и Коля Гумилев познакомились 24 декабря 1903 года. Почти в тот же самый день календаря – 23 декабря – застрелился Михаил Линдеберг. По воле рока две незабвенные даты совпали, слились в одно поэтическое переживание. Предположение (адресат стихотворения «Высокие своды костела…» – не только Линдеберг, но и Гумилев) подтверждает и такая подробность. Ахматова пишет: «Я не знала, как хрупко горло под синим воротником». Синий воротник – тоже гумилевская примета. Когда Анна и Нколай в 1909 году, после его парижской попытки «самоубийства», снова встретились, он был уже студентом Петербургского университета и носил форменный мундир с высоким синим воротником. (См. в воспоминаниях С. К. Маковского: «Он (Н. Гумилев в 1909 году. – А. М.) был в форме: в длинном студенческом сюртуке, „в талию“, с высоким темно-синим воротником по моде того времени».)
 //-- * * * --// 

     Не будем пить из одного стакана
     Ни воду мы, ни сладкое вино,
     Не поцелуемся мы утром рано,
     А ввечеру не поглядим в окно.
     Ты дышишь солнцем, я дышу луною,
     Но живы мы любовию одною.


     Со мной всегда мой верный, нежный друг,
     С тобой твоя веселая подруга.
     Но мне понятен серых глаз испуг,
     И ты виновник моего недуга.
     Коротких мы не учащаем встреч.
     Так наш покой нам суждено беречь.


     Лишь голос твой поет в моих стихах,
     В твоих стихах мое дыханье веет.
     О, есть костер, которого не смеет
     Коснуться ни забвение, ни страх.
     И если б знал ты, как сейчас мне любы
     Твои сухие, розовые губы!

 Ноябрь 1913
 //-- * * * --// 

     Ты знаешь, я томлюсь в неволе,
     О смерти Господа моля.
     Но все мне памятна до боли
     Тверская скудная земля.


     Журавль у ветхого колодца,
     Над ним, как кипень, облака,
     В полях скрипучие воротца,
     И запах хлеба, и тоска.


     И те неяркие просторы,
     Где даже голос ветра слаб,
     И осуждающие взоры
     Спокойных загорелых баб.

 Осень 1913, Слепнево
 //-- * * * --// 
   В.
С. Срезневской

     Вместо мудрости – опытность, пресное,
     Неутоляющее питье.
     А юность была – как молитва воскресная…
     Мне ли забыть ее?


     Столько дорог пустынных исхожено
     С тем, кто мне не был мил,
     Сколько поклонов в церкви положено
     За того, кто меня любил…


     Стала забывчивей всех забывчивых,
     Тихо плывут года.
     Губ нецелованных, глаз неулыбчивых
     Мне не вернуть никогда.

 Осень 1913 года, Царское Село
 //-- * * * --// 

     В то время я гостила на земле.
     Мне дали имя при крещеньи – Анна,
     Сладчайшее для губ людских и слуха.
     Так дивно знала я земную радость
     И праздников считала не двенадцать,
     А столько, сколько было дней в году.
     Я, тайному велению покорна,
     Товарища свободного избрав,
     Любила только солнце и деревья.
     Однажды поздним летом иностранку
     Я встретила в лукавый час зари,
     И вместе мы купались в теплом море.
     Ее одежда странной мне казалась,
     Еще страннее – губы, а слова —
     Как звезды падали сентябрьской ночью,
     И стройная меня учила плавать,
     Одной рукой поддерживая тело
     Неопытное на тугих волнах.
     И часто, стоя в голубой воде,
     Она со мной неспешно говорила,
     И мне казалось, что вершины леса
     Слегка шумят, или хрустит песок,
     Иль голосом серебряным волынка
     Вдали поет о вечере разлук.
     Но слов ее я помнить не могла
     И часто ночью с болью просыпалась.
     Мне чудился полуоткрытый рот,
     Ее глаза и гладкая прическа.
     Как вестника небесного молила
     Я девушку печальную тогда:
     «Скажи, скажи, зачем угасла память,
     И, так томительно лаская слух,
     Ты отняла блаженство повторенья?…»
     И только раз, когда я виноград
     В плетеную корзинку собирала,
     А смуглая сидела на траве,
     Глаза закрыв и распустивши косы,
     И томною была и утомленной
     От запаха тяжелых синих ягод
     И пряного дыханья дикой мяты, —
     Она слова чудесные вложила
     В сокровищницу памяти моей,
     И, полную корзину уронив,
     Припала я к земле сухой и душной,
     Как к милому, когда поет любовь.

 Осень 1913
 //-- * * * --// 

     Настоящую нежность не спутаешь
     Ни с чем, и она тиха.
     Ты напрасно бережно кутаешь
     Мне плечи и грудь в меха.
     И напрасно слова покорные
     Говоришь о первой любви.
     Как я знаю эти упорные,
     Несытые взгляды твои!

 Декабрь 1913, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Я с тобой не стану пить вино,
     Оттого что ты мальчишка озорной.
     Знаю я – у вас заведено
     С кем попало целоваться под луной.


     А у нас – тишь да гладь,
     Божья благодать.
     А у нас – светлых глаз
     Нет приказу подымать.

 Декабрь 1913
 //-- * * * --// 

     И жар по вечерам, и утром вялость,
     И губ потрескавшихся вкус кровавый.
     Так вот она – последняя усталость,
     Так вот оно – преддверье царства славы.


     Гляжу весь день из круглого окошка:
     Белеет потеплевшая ограда,
     И лебедою заросла дорожка,
     А мне б идти по ней – такая радость.


     Чтобы песок хрустел и лапы елок —
     И черные и влажные – шуршали,
     Чтоб месяца бесформенный осколок
     Опять увидеть в голубом канале.

 Декабрь 1913
 //-- 9 ДЕКАБРЯ 1913 ГОДА --// 

     Самые темные дни в году
     Светлыми стать должны.
     Я для сравнения слов не найду —
     Так губы твои нежны.


     Только глаза подымать не смей,
     Жизнь мою храня.
     Первых фиалок они светлей,
     А смертельные для меня.


     Вот поняла, что не надо слов,
     Оснеженные ветки легки…
     Сети уже разостлал птицелов
     На берегу реки.

 Декабрь 1913, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Твой белый дом и тихий сад оставлю.
     Да будет жизнь пустынна и светла.
     Тебя, тебя в моих стихах прославлю,
     Как женщина прославить не могла.
     И ты подругу помнишь дорогую
     В тобою созданном для глаз ее раю,
     А я товаром редкостным торгую —
     Твою любовь и нежность продаю.

 Зима 1913, Царское Село
 //-- * * * --// 

     О, это был прохладный день
     В чудесном городе Петровом!
     Лежал закат костром багровым,
     И медленно густела тень.


     Пусть он не хочет глаз моих,
     Пророческих и неизменных.
     Всю жизнь ловить он будет стих,
     Молитву губ моих надменных.

 Зима 1913, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Я так молилась: «Утоли
     Глухую жажду песнопенья!»
     Но нет земному от земли
     И не было освобожденья.


     Как дым от жертвы, что не мог
     Взлететь к престолу Сил и Славы,
     А только стелется у ног,
     Молитвенно целуя травы, —


     Так я, Господь, простерта ниц:
     Коснется ли огонь небесный
     Моих сомкнувшихся ресниц
     И немоты моей чудесной?

 Зима 1913, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Проводила друга до передней.
     Постояла в золотой пыли.
     С колоколенки соседней
     Звуки важные текли.


     Брошена! Придуманное слово —
     Разве я цветок или письмо?
     А глаза глядят уже сурово
     В потемневшее трюмо.

 1913, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Цветов и неживых вещей
     Приятен запах в этом доме.
     У грядок груды овощей
     Лежат, пестры, на черноземе.


     Еще струится холодок,
     Но с парников снята рогожа.
     Там есть прудок, такой прудок,
     Где тина на парчу похожа.


     А мальчик мне сказал, боясь,
     Совсем взволнованно и тихо,
     Что там живет большой карась
     И с ним большая карасиха.

 1913
 //-- * * * --// 

     Каждый день по-новому тревожен.
     Все сильнее запах спелой ржи.
     Если ты к ногам моим положен,
     Ласковый, лежи.


     Иволги кричат в широких кленах,
     Их ничем до ночи не унять.
     Любо мне от глаз твоих зеленых
     Ос веселых отгонять.


     На дороге бубенец зазвякал —
     Памятен нам этот легкий звук.
     Я спою тебе, чтоб ты не плакал,
     Песенку о вечере разлук.

 1913
 //-- СТИХИ О ПЕТЕРБУРГЕ --// 
 //-- 1 --// 

     Вновь Исакий в облаченьи
     Из литого серебра.
     Стынет в грозном нетерпеньи
     Конь Великого Петра.


     Ветер душный и суровый
     С черных труб сметает гарь…
     Ах! своей столицей новой
     Недоволен государь.

 //-- Исаакиевский собор --// 
 //-- 2 --// 

     Сердце бьется ровно, мерно,
     Что мне долгие года!
     Ведь под аркой на Галерной
     Наши тени навсегда.


     Сквозь опущенные веки
     Вижу, вижу, ты со мной,
     И в руке твоей навеки
     Нераскрытый веер мой.


     Оттого, что стали рядом
     Мы в блаженный миг чудес,
     В миг, когда над Летним садом
     Месяц розовый воскрес, —


     Мне не надо ожиданий
     У постылого окна
     И томительных свиданий.
     Вся любовь утолена.


     Ты свободен, я свободна,
     Завтра лучше, чем вчера,
     Над Невою темноводной,
     Под улыбкою холодной
     Императора Петра.

 1913
 //-- * * * --// 

     О тебе вспоминаю я редко
     И твоей не пленяюсь судьбой,
     Но с души не стирается метка
     Незначительной встречи с тобой.


     Красный дом твой нарочно миную,
     Красный дом твой над мутной рекой,
     Но я знаю, что горько волную
     Твой пронизанный солнцем покой.


     Пусть не ты над моими устами
     Наклонялся, моля о любви,
     Пусть не ты золотыми стихами
     Обессмертил томленья мои —


     Я над будущим тайно колдую,
     Если вечер совсем голубой,
     И предчувствую встречу вторую,
     Неизбежную встречу с тобой.

 1913
 //-- * * * --// 

     Как страшно изменилось тело,
     Как рот измученный поблек!
     Я смерти не такой хотела,
     Не этот назначала срок.
     Казалось мне, что туча с тучей
     Сшибется где-то в вышине
     И молнии огонь летучий,
     И голос радости могучей,
     Как Ангелы, слетят ко мне.

 1913
 //-- * * * --// 

     На шее мелких четок ряд,
     В широкой муфте руки прячу,
     Глаза рассеянно глядят
     И больше никогда не плачут.


     И кажется лицо бледней
     От лиловеющего шелка,
     Почти доходит до бровей
     Моя незавитая челка.


     И не похожа на полет
     Походка медленная эта,
     Как будто под ногами плот,
     А не квадратики паркета.


     А бледный рот слегка разжат,
     Неровно трудное дыханье,
     И на груди моей дрожат
     Цветы небывшего свиданья.

 1913
   Когда вышли ахматовские «Четки», собравшие под своей обложкой стихи 1912—1914 гг., читатели, а особенно читательницы, стали гадать, кто же тот счастливец, к кому обращены любовные послания дамы в лиловеющих шелках. Тем, кто задавал этот вопрос лично ей, Анна Андреевна отвечала: многим! И, по всей вероятности, не лукавила. У нее в те годы дйствительно было много увлечений, да и в нее многие влюблялись: художник Сергей Судейкин, поэт и критик Николай Недоброво, граф Зубов. Нет, нет, она вовсе не считала, как некоторые поэты Серебряного века, что и жизнь, и слезы, и любовь – всего лишь средство для ярко-певучих стихов. Однако уже догадалась: чем больше она, на опыте своего сердца, узнает о том, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они любят друг друга, тем лучше становятся ее стихи. Эту тайну («разгадку жизни моей») Анна никому не открывала, но Николай Недоброво, друг и возлюбленный, поэт и критик, загадку разгадал. В 1915-м он подарил Ахматовой такие стихи:

     Как ты звучишь в ответ на все сердца,
     Ты душами, раскрывши губы, дышишь,
     Ты, в приближенье каждого лица,
     В своей крови свирелье пенье слышишь!

   Вспоминая юную Ахматову, Георгий Адамович писал:

   «Позднее в ее наружности отчетливее обозначился оттенок трагический: Рашель в „Федре“, как в известном восьмистишии сказал Осип Мандельштам после одного из чтений в „Бродячей Собаке“, когда она, стоя на эстраде, со своей „ложноклассической“, „спадавшей с плеч“ шалью, казалось, облагораживала и возвышала все, что было вокруг. Но первое мое впечатление было иное. Анна Андреевна почти непрерывно улыбалась, усмехалась, весело и лукаво перешептывалась с Михаилом Леонидовичем Лозинским, который, по-видимому, наставительно уговаривал ее держаться серьезнее, как подобает известной поэтессе, и внимательнее слушать стихи. На минуту-другую она умолкала, а потом снова принималась шутить и что-то нашептывать.

 //-- Анна Ахматова и Михаил Лозинский на заседании «Цеха поэтов». Карандашный рисунок С. Городецкого. 1913 г. --// 

   Правда, когда наконец попросили прочесть что-нибудь, она сразу изменилась, как будто даже побледнела: в «насмешнице», в «царскосельской веселой грешнице» – как Ахматова на склоне лет сама себя охарактеризовала в «Реквиеме» – мелькнула будущая Федра. Но ненадолго. При выходе из семинария меня ей представили. Анна Андреевна сказала: «Простите, я, кажется, всем вам мешала сегодня слушать чтение. Меня скоро перестанут сюда пускать…» – и, обернувшись к Лозинскому, опять рассмеялась».
 Г. Адамович, «Мои встречи с Ахматовой»



 //-- Анна Ахматова. Начало 20-х годов. --// 
   В трагическую осень 1913 года в жизни Анны Ахматовой произошло знаменательное событие. Александр Блок, с которым она была шапочно знакома уже два года, наконец-то выделил ее из стайки влюбленных в него молодых поэтесс. Анна Андреевна очень волновалась. И у нее были на то причины.
   Когда в 1911 году в журнале «Аполлон» опубликовали ее стихотворение «Сероглазый король», не только читающая публика, но даже мать Блока решила, что стихи – признание в любви королю русской поэзии Серебряного века. Это было вполне в духе времени. Подобный воздушный роман (по аналогии с воздушным поцелуем) пережила, например, в ранней юности подруга Ахматовой знаменитая актриса Фаина Раневская. Вот как она вспоминала свою романтическую влюбленность в Василия Ивановича Качалова в опубликованном посмертно «Дневнике на клочках»:

   «Родилась я в конце прошлого века, когда в моде еще были обмороки. Мне очень нравилось падать в обморок, к тому же я никогда не расшибалась, стараясь падать грациозно… В тот день я шла по Столешникову переулку, разглядывала витрины роскошных магазинов и рядом с собой услышала голос человека, в которого была влюблена до одурения. Собирала его фотографии, писала ему письма, никогда их не отправляя. Поджидала у ворот его дома… Услышав его голос, упала в обморок. Неудачно. Сильно расшиблась. Меня приволокли в кондитерскую, рядом. Она и теперь существует. А тогда принадлежала француженке с французом. Сердобольные супруги влили мне в рот крепчайший ром, от которого я сразу пришла в себя и тут же снова упала в обморок, так как этот голос прозвучал вновь, справляясь, не очень ли я расшиблась».

   Судя по письмам к С. Штейну, в гимназические годы Аня Горенко, как и киевская ее кузина Мария Александровна Змунчилла, испытывала заочную нежность к автору «Стихов о Прекрасной Даме». А вот с живым Блоком у Анны Андреевны Гумилевой отношения были крайне сложными, может быть, куда более сложными, чем те, что описаны Ахматовой в кратком очерке «Воспоминания об Александре Блоке». Этот текст Ахматова постоянно дополняла, уточняла, варьировала, а суть дополнений выразила в «Записных книжках» в такой формуле: «Написать „Восп<оминания>" о Блоке, который все предчувствовал и ничего не почувствовал“.

   В Петербурге осенью 1913 года, в день чествования в каком-то ресторане приехавшего в Россию Верхарна, на Бестужевских курсах был большой закрытый (то есть только для курсисток) вечер. Кому-то из устроительниц пришло в голову пригласить меня. Мне предстояло чествовать Верхарна, которого я нежно любила не за его прославленный урбанизм, а за одно маленькое стихотворение «На деревянном мостике у края света».
   Но я представила себе пышное петербургское ресторанное чествование, почему-то всегда похожее на поминки, фраки, хорошее шампанское, и плохой французский язык, и тосты – и предпочла курсисток.
   На этот вечер приехали и дамы-патронессы, посвятившие свою жизнь борьбе за равноправие женщин. Одна из них, писательница Ариадна Владимировна Тыркова<…>, знавшая меня с детства, сказала после моего выступления: «Вот Аничка для себя добилась равноправия».

 //-- Эмиль Верхарн. Портрет работы Л.О. Пастернака --// 

   В артистической я встретила Блока…
   Я спросила его, почему он не на чествовании Верхарна.
   Поэт ответил с подкупающим прямодушием: «Оттого, что там будут просить выступать, а я не умею говорить по-фанцузски».


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное