Анна Ахматова.

Я научилась просто, мудро жить

(страница 7 из 35)

скачать книгу бесплатно

     Что всем он станет мерить
     Мой белый башмачок.

 Февраль 1913
 //-- * * * --// 

     Черная вилась дорога,
     Дождик моросил,
     Проводить меня немного
     Кто-то попросил.
     Согласилась, да забыла
     На него взглянуть,
     А потом так странно было
     Вспомнить этот путь.
     Плыл туман, как фимиамы
     Тысячи кадил.
     Спутник песенкой упрямо
     Сердце бередил.
     Помню древние ворота
     И конец пути —
     Там со мною шедший кто-то
     Мне сказал: «Прости…»
     Медный крестик дал мне в руки,
     Словно брат родной…
     И я всюду слышу звуки
     Песенки степной.
     Ах, я дома как не дома —
     Плачу и грущу.
     Отзовись, мой незнакомый,
     Я тебя ищу!

 Март 1913
 //-- ВЕЧЕРОМ --// 

     Звенела музыка в саду
     Таким невыразимым горем.
     Свежо и остро пахли морем
     На блюде устрицы во льду.


     Он мне сказал: «Я верный друг!»
     И моего коснулся платья.
     Как не похожи на объятья
     Прикосновенья этих рук.


     Так гладят кошек или птиц,
     Так на наездниц смотрят стройных…
     Лишь смех в глазах его спокойных
     Под легким золотом ресниц.


     А скорбных скрипок голоса
     Поют за стелющимся дымом:
     «Благослови же небеса —
     Ты первый раз одна с любимым».

 Март 1913
 //-- ПРОГУЛКА --// 

     Перо задело о верх экипажа.
     Я поглядела в глаза его.
     Томилось сердце, не зная даже
     Причины горя своего.


     Безветрен вечер и грустью скован
     Под сводом облачных небес,
     И словно тушью нарисован
     В альбоме старом Булонский лес.


     Бензина запах и сирени,
     Насторожившийся покой…
     Он снова тронул мои колени
     Почти не дрогнувшей рукой.

 Май 1913
 //-- * * * --// 

     Ты пришел меня утешить, милый,
     Самый нежный, самый кроткий…
     От подушки приподняться нету силы,
     А на окнах частые решетки.


     Мертвой, думал, ты меня застанешь,
     И принес веночек неискусный.
     Как улыбкой сердце больно ранишь,
     Ласковый, насмешливый и грустный.


     Что теперь мне смертное томленье!
     Если ты еще со мной побудешь,
     Я у Бога вымолю прощенье
     И тебе, и всем, кого ты любишь.

 Май 1913, Петербург, Крестовский остров
 //-- ГОЛОС ПАМЯТИ --// 
   О.
А. Глебовой-Судейкиной

     Что ты видишь, тускло на стену смотря,
     В час, когда на небе поздняя заря?


     Чайку ли на синей скатерти воды,
     Или флорентийские сады?


     Или парк огромный Царского Села,
     Где тебе тревога путь пересекла?


     Иль того ты видишь у своих колен,
     Кто для белой смерти твой покинул плен?


     Нет, я вижу стену только – и на ней
     Отсветы небесных гаснущих огней.

 18 июня 1913, Слепнево
 //-- * * * --// 

     Ничего не скажу, ничего не открою.
     Буду молча смотреть, наклонившись, в окно.
     Как-то раз и меня повели к аналою,
     С кем – не знаю. Но помню – давно…


     Из окна моего вижу красные трубы,
     А над трубами легкий клубящийся дым.
     Но глаза я закрою. И нежные губы
     Прикоснулись к ресницам моим.


     То не сон, утешитель тревоги влюбленной,
     И не тихий привет ветерка…
     Это – ранивший душу взглянул напряженно,
     Так ли рана, как прежде, ярка.

 <Июль> 1913
   1912 год, начавшийся совместным путешествием в Италию и кончившийся рождением сына (друзья тут же перекрестили его в «гумильвенка»), был последним годом относительно надежного семейного союза двух поэтов. Весной 1913 года Николай Степанович вновь укатил в Африку, и не один, а вместе с племянником, Колей-младшим, сыном своей старшей сводной сестры Александры Степановны Сверчковой. Анна Андреевна, разбирая по просьбе свекрови, затеявшей большую уборку, бумаги и вещи в комнате мужа, обнаружила на его письменном столе увесистую пачку женских писем. Достаточно красноречивых. А вскоре узнала, что отправительница любовных посланий, Ольга Николаевна Высотская, ждет от Гумилева ребенка.
 //-- Открытка, посланная Н. Гумилевым О. Н. Высотской из Порт-Саида,с сонетом Гумилева. --// 
   К лету 1913 года Ахматова уже вполне отдавала себе отчет в том, что их брак вовсе не похож на идиллический союз «Дафниса и Хлои», как писал когда-то Гумилев. Она выходила замуж за верного рыцаря, который не мог без нее. Оказалось, однако, что верность милый друг Коля понимает вовсе не так старомодно, как она. Для него любовь не исключала ни случайных связей, ни мимолетных влюбленностей – по Брюсову: «О, эти взоры мимолетные на гулких улицах столиц…» Таков был стиль любовного быта эпохи. Дитя того же времени, Анна Ахматова не часто, но иногда позволяла себе и то, и другое. Но тут была одна тонкость, которой Гумилев не признавал: для нее «великая земная любовь» исключала «холод измен», необязательных, бездумных любовных забав…
   До официального развода Анна Андреевна, как и Николай Степанович, по взаимному уговору, щекотливое обстоятельство тщательно скрывала. Да и потом на сей счет помалкивала. Но Лукницкому все-таки призналась, что «НС никогда физически не был верен никому,…этого он не мог и не считал нужным». Какое-то время Анна, понимая, что во многом виновата сама, закрывала глаза на хроническое «донжуанство» мужа. К тому же «телесность» в отношениях между мужчиной и женщиной ей никогда не представлялась самым главным. Вот как про это записано у Лукницкого:

   «Не любит телесности. Телесность – проклятье земли. Проклятье – с первого грехопаденья, с Адама и Евы… Телесность всегда груба, усложняет отношения, лишает их простоты, вносит в них ложь, лишает отношения их святости… Чистую, невинную, высокую дружбу портит…»

   Чуть ли не демонстративно брошенные любовные письма, а главное, появление на свет той же осенью Левушкиного единокровного братца заставило Ахматову усомниться и в том единственном, что оправдывало их брак: в святости высокой дружбы. За полгода она не написала мужу ни одного письма. Правда, тревожиться за него не перестала. В августе 1913-го, уже после злосчастной находки, обеспокоенная отсутствием вестей из Африки, пишет их общему другу, поэту и переводчику Михаилу Лозинскому:

   «У меня к Вам большая просьба, Михаил Леонидович… Так как экспедиция послана Академией, то самое лучшее, если справляться будут оттуда. Может быть, Вы можете пойти в Академию и узнать, имеют ли там известия о Коле…»

 //-- Н. Л. Сверчков, спутник Н. Гумилева в экспедиции 1913 года. --// 
   С африканскими путешественниками ничего не случилось. 20 сентября 1913 года Гумилев вместе с племянником вернулся в Петербург, сдал в Музей антропологии и этнографии привезенные из Африки «трофеи», в том числе и множество уникальнейших фотографий, многое подарил, но, видимо, за что-то получил даже деньги. В первый же день жена вручила ему находку: связку женских писем – вещественное доказательство его «неверности» и молча ждала объяснений. Объяснений и на сей раз не последовало. Однако попытка сохранить то, что еще можно было сохранить, была все-таки сделана: супруги договорились, что отныне жить будут хотя и вместе, но как бы и врозь, не мучая друг друга бессмысленной ревностью, перечнем взаимных болей, бед и обид. Для того и решили снять комнату в Петербурге, подальше от осуждающих и наблюдающих материнских глаз.
 //-- Николай Гумилев --// 
   Ахматова гордилась своим великодушием:

   «Выбрала сама я долю другу сердца моего: отпустила я на волю в Благовещенье его».

   Гумилев лучше понимал, что происходит. В конце первого года воли он написал жене такие слова:

   «Милая Аня, я знаю, ты не любишь и не хочешь понять это…»

   Ho и эта правда не была настоящей правдой. Анна имела право ответить на горькое письмо мужа словами Баратынского, выбранными для эпиграфа к «Четкам»:

   «Прости ж навек! Но знай, что двух виновных, не одного, найдутся имена в стихах моих, в преданиях любовных».

   Отпущенный на волю Гумилев тут же, на глазах у жены, стал ухаживать за сестрой своего ученика Георгия Адамовича. Вскоре Таня Адамович стала его официальной любовницей. С тех пор Ахматова на амурные приключения милого друга Коли перестала реагировать. Однако день этой измены запомнила. П. Лукницкий отмечает в Дневнике, что, диктуя ему сведения о трудах и днях Гумилева и упомянув, что 6 января 1914 года он познакомился с Таней Адамович, Анна Андреевна «чуть вздохнула», и ему «показалось, что этот вздох был не случайным».
 //-- * * * --// 

     Выбрала сама я долю
     Другу сердца моего:
     Отпустила я на волю
     В Благовещенье его.
     Да вернулся голубь сизый,
     Бьется крыльями в стекло.
     Как от блеска дивной ризы,
     Стало в горнице светло.

 4 мая 1915, Петербург
 //-- * * * --// 

     Покорно мне воображенье
     В изображеньи серых глаз.
     В моем тверском уединенье
     Я горько вспоминаю Вас.


     Прекрасных рук счастливый пленник
     На левом берегу Невы,
     Мой знаменитый современник,
     Случилось, как хотели Вы,


     Вы, приказавший мне: довольно,
     Поди, убей свою любовь!
     И вот я таю, я безвольна,
     Но все сильней скучает кровь.


     И если я умру, то кто же
     Мои стихи напишет Вам,
     Кто стать звенящими поможет
     Еще не сказанным словам?

 Июль 1913, Слепнево
 //-- * * * --// 

     Вечерние часы перед столом.
     Непоправимо белая страница.
     Мимоза пахнет Ниццей и теплом.
     В луче луны летит большая птица.


     И, туго косы на ночь заплетя,
     Как будто завтра нужны будут косы,
     В окно гляжу я, больше не грустя,
     На море, на песчаные откосы.


     Какую власть имеет человек,
     Который даже нежности не просит!
     Я не могу поднять усталых век,
     Когда мое он имя произносит.

 Лето 1913, Слепнево
 //-- * * * --// 

     Мальчик сказал мне: «Как это больно!»
     И мальчика очень жаль.
     Еще так недавно он был довольным
     И только слыхал про печаль.


     А теперь он знает все не хуже
     Мудрых и старых вас.
     Потускнели и, кажется, стали уже
     Зрачки ослепительных глаз.


     Я знаю: он с болью своей не сладит,
     С горькой болью первой любви.
     Как беспомощно, жадно и жарко гладит
     Холодные руки мои.

 <Октябрь> 1913
 //-- * * * --// 

     Здравствуй! Легкий шелест слышишь
     Справа от стола?
     Этих строчек не допишешь —
     Я к тебе пришла.
     Неужели ты обидишь
     Так, как в прошлый раз, —
     Говоришь, что рук не видишь,
     Рук моих и глаз.
     У тебя светло и просто.
     Не гони меня туда,
     Где под душным сводом моста
     Стынет грязная вода.

 Октябрь 1913, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Знаю, знаю – снова лыжи
     Сухо заскрипят.
     В синем небе месяц рыжий,
     Луг так сладостно покат.


     Во дворце горят окошки,
     Тишиной удалены.
     Ни тропинки, ни дорожки,
     Только проруби темны.


     Ива, дерево русалок,
     Не мешай мне на пути!
     В снежных ветках черных галок,
     Черных галок приюти.

 Октябрь 1913, Царское Село
 //-- * * * --// 

     У меня есть улыбка одна:
     Так, движенье чуть видное губ.
     Для тебя я ее берегу —
     Ведь она мне любовью дана.
     Все равно, что ты наглый и злой,
     Все равно, что ты любишь других.
     Предо мной золотой аналой,
     И со мной сероглазый жених.

 Ноябрь 1913
 //-- * * * --// 

     Со дня Купальницы-Аграфены
     Малиновый платок хранит.
     Молчит, а ликует, как Царь Давид.
     В морозной келье белы стены,
     И с ним никто не говорит.


     Приду и стану на порог,
     Скажу: «Отдай мне мой платок!»

 16 ноября 1913, Царское Село
 //-- В. К. Шилейко, 1910-е гг. --// 
 //-- * * * --// 

     Косноязычно славивший меня
     Еще топтался на краю эстрады.
     От дыма сизого и тусклого огня
     Мы все уйти, конечно, были рады.


     Но в путаных словах вопрос зажжен,
     Зачем не стала я звездой любовной,
     И стыдной болью был преображен
     Над нами лик жестокий и бескровный.


     Люби меня, припоминай и плачь!
     Все плачущие не равны ль пред Богом?
     Мне снится, что меня ведет палач
     По голубым предутренним дорогам.

 <16 ноября> 1913
   Поводом для написания стихотворения явилось, видимо, выступление Вольдемара Шилейко в «Бродячей Собаке». Говорил он, как всегда, очень умно, но затейливо и непонятно. Гумилев называл странную речь своего лучшего друга «высоким косноязычием» («Высокое косноязычье тебе даруется, поэт»). Тем же высоким косноязычием отличалось и его поэтическое творчество. Вот как откликнулся Шилейко на первые посвященные ему стихи Анны Андреевны, взяв эпиграфом первую строку: «Косноязычно славивший меня…":

     Есть вера духа жадная, простая,
     И верность сердца, взявшего свое,
     Они вдвоем в другое бытие
     Уводят мир, пути переплетая.


     Но я не знал ни той свободной веры,
     Ни этой скудной мудрости сердец.
     Изгнанник неба, огненный гордец,
     Я – косный камень. Только камень серый…

   Впрочем, были у Вольдемара Казимировича и другие стихи, которые трогали Ахматову:

     Живу мучительно и трудно.
     И устаю, и пью вино;
     Но, посвящен судьбиной чудной,
     Люблю сурово и давно.

 //-- 8 НОЯБРЯ 1913 --// 

     Солнце комнату наполнило
     Пылью желтой и сквозной.
     Я проснулась и припомнила:
     Милый, нынче праздник твой.


     Оттого и оснеженная
     Даль за окнами тепла,
     Оттого и я, бессонная,
     Как причастница спала.

 8 ноября 1913
 //-- * * * --// 

     Высокие своды костела
     Синей, чем небесная твердь…
     Прости меня, мальчик веселый,
     Что я принесла тебе смерть.


     За розы с площадки круглой,
     За глупые письма твои,
     За то, что, дерзкий и смуглый,
     Мутно бледнел от любви.


     Я думала: ты нарочно —
     Как взрослые хочешь быть.
     Я думала: томно-порочных
     Нельзя, как невест, любить.


     Но всё оказалось напрасно.
     Когда пришли холода,
     Следил ты уже бесстрастно
     За мной везде и всегда,


     Как будто копил приметы
     Моей нелюбви. Прости!
     Зачем ты принял обеты
     Страдальческого пути?


     И смерть к тебе руки простерла…
     Скажи, что было потом?
     Я не знала, как хрупко горло
     Под синим воротником.


     Прости меня, мальчик веселый,
     Совёнок замученный мой!
     Сегодня мне из костела
     Так трудно уйти домой.

 Ноябрь 1913, Царское Село
 //-- Иллюстрация к стихотворению «Высокие своды костела…». Художник А. Кумирова. --// 
   Считается, что стихотворение «Высокие своды костела…» посвящено памяти Михаила Линдеберга, молодого офицера, застрелившегося 23 декабря 1913 года. Ахматова убедила себя, что виновна в этой катастрофе: знала, что юноша влюблен в нее, но, по легкомыслию молодости, не сделала ничего, чтобы предотвратить трагическую развязку.
   Но, думается, не только этот случай лег в основу стихотворения.
   В 1908 году Анна Горенко и Николай Гумилев расстались, как им казалось, навсегда. Николай Степанович вернулся в Париж, Анна уехала в Севастополь. Там и получила известие из Парижа: Коля пытался покончить с собой, врачи борются за его жизнь, но положение серьезное. Успокаивающая телеграмма пришла лишь через несколько дней… Этот факт конспективно отражен в ахматовских «Записных книжках»:

   …Рассказ Т<олст>ого о самоуб<ийстве> в 1908 г. я знаю очень давно. Т<олст>ой подтверд<ил> его в Ташкенте (1942). Эту историю знает и М. Зенкевич. Tel: «Viverai toujours». (Получила в Севастоп<оле>, М<алая> Морс<кая>, д<ом> Мартино.)

   Гибель юного поклонника не могла не вернуть Анну в те тревожные дни 1908 года, когда она, получив телеграмму о попытке Гумилева покончить с собой, почти неделю не знала, выживет ли ее Николай.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное