Анна Ахматова.

Я научилась просто, мудро жить

(страница 6 из 35)

скачать книгу бесплатно

   Анна Ивановна сделалась шелка нежней и уже не поджимала губы, когда Анна, проспав до полудня, являлась к завтраку последней и приходилось опять раздувать самовар. Николай сообщил ей под секретом, что Аннушка беременна. Анна Ивановна в миг помолодела, прислуга забегала, спешили навести порядок и уют: появления долгожданного младенца ждали к исходу сентября.
   К предстоящему прибавлению семейства будущий отец отнесся без энтузиазма, успех жениного «Вечера» обрадовал его куда больше. И тем не менее год 1912-й был, кажется, почти благополучным для четы Гумилевых. Весной они вдвоем побывали в Италии. Несмотря на жару, которую Анна переносила трудно, и беременность, стихи шли мощной волной…
 //-- * * * --// 

     Слаб голос мой, но воля не слабеет,
     Мне даже легче стало без любви.
     Высоко небо, горный ветер веет,
     И непорочны помыслы мои.


     Ушла к другим бессонница-сиделка,
     Я не томлюсь над серою золой,
     И башенных часов кривая стрелка
     Смертельной мне не кажется стрелой.


     Как прошлое над сердцем власть теряет!
     Освобожденье близко. Все прощу,
     Следя, как луч взбегает и сбегает
     По влажному весеннему плющу.

 Апрель 1912
 //-- * * * --// 

     Я научилась просто, мудро жить,
     Смотреть на небо и молиться Богу,
     И долго перед вечером бродить,
     Чтоб утомить ненужную тревогу.


     Когда шуршат в овраге лопухи
     И никнет гроздь рябины желто-красной,
     Слагаю я веселые стихи
     О жизни тленной, тленной и прекрасной.


     Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
     Пушистый кот, мурлыкает умильней,
     И яркий загорается огонь
     На башенке озерной лесопильни.


     Лишь изредка прорезывает тишь
     Крик аиста, слетевшего на крышу.
     И если в дверь мою ты постучишь,
     Мне кажется, я даже не услышу.

 Май 1912, Флоренция <?>
 //-- * * * --// 

     Здесь всё то же, то же, что и прежде,
     Здесь напрасным кажется мечтать.
     В доме у дороги непроезжей
     Надо рано ставни запирать.


     Тихий дом мой пуст и неприветлив,
     Он на лес глядит одним окном.
     В нем кого-то вынули из петли
     И бранили мертвого потом.


     Был он грустен или тайно-весел,
     Только смерть – большое торжество.
     На истертом красном плюше кресел
     Изредка мелькает тень его.


     И часы с кукушкой ночи рады,
     Все слышней их четкий разговор.
     В щелочку смотрю я: конокрады
     Зажигают под холмом костер.


     И, пророча близкое ненастье,
     Низко, низко стелется дымок.
     Мне не страшно.
Я ношу на счастье
     Темно-синий шелковый шнурок.

 Май 1912, Флоренция
 //-- * * * --// 

     Помолись о нищей, о потерянной,
     О моей живой душе,
     Ты, в своих путях всегда уверенный,
     Свет узревший в шалаше.


     И тебе, печально-благодарная,
     Я за это расскажу потом,
     Как меня томила ночь угарная,
     Как дышало утро льдом.


     В этой жизни я немного видела,
     Только пела и ждала.
     Знаю: брата я не ненавидела
     И сестры не предала.


     Отчего же Бог меня наказывал
     Каждый день и каждый час?
     Или это Ангел мне указывал
     Свет, невидимый для нас?

 Май 1912, Флоренция
 //-- * * * --// 

     Стал мне реже сниться, слава Богу,
     Больше не мерещится везде.
     Лег туман на белую дорогу,
     Тени побежали по воде.


     И весь день не замолкали звоны
     Над простором вспаханной земли,
     Здесь всего сильнее от Ионы
     Колокольни лаврские вдали.


     Подстригаю на кустах сирени
     Ветки те, что ныне отцвели;
     По валам старинных укреплений
     Два монаха медленно прошли.


     Мир родной, понятный и телесный
     Для меня, незрячей, оживи.
     Исцелил мне душу Царь Небесный
     Ледяным покоем нелюбви.

 После 17 мая 1912, Киев
 //-- ВЕНЕЦИЯ --// 

     Золотая голубятня у воды,
     Ласковой и млеюще-зеленой;
     Заметает ветерок соленый
     Черных лодок узкие следы.


     Столько нежных, странных лиц в толпе.
     В каждой лавке яркие игрушки:
     С книгой лев на вышитой подушке,
     С книгой лев на мраморном столбе.


     Как на древнем, выцветшем холсте,
     Стынет небо тускло-голубое…
     Но не тесно в этой тесноте
     И не душно в сырости и зное.

 Август 1912, Слепнево
 //-- * * * --// 

     Потускнел на небе синий лак,
     И слышнее песня окарины.
     Это только дудочка из глины,
     Не на что ей жаловаться так.
     Кто ей рассказал мои грехи
     И зачем она меня прощает?…
     Или это голос повторяет
     Мне твои последние стихи?

 1912
   Осенью 18 сентября по ст. ст. 1912 года Анна Андреевна родила мальчика, которого назвали Львом в память о крестном отце Николая Степановича – Льве Ивановиче Львове.
 //-- * * * --// 

     Загорелись иглы венчика
     Вкруг безоблачного лба.
     Ах! улыбчивого птенчика
     Подарила мне судьба.

 Зима 1912
 //-- * * * --// 

     Как вплелась в эти темные косы
     Серебристая нежная прядь —
     Только ты, соловей безголосый,
     Эту муку сумеешь понять.


     Чутким ухом далекое слышишь
     И на тонкие ветки ракит,
     Весь нахохлившись, смотришь – не дышишь, —
     Если песня чужая звучит.


     А еще так недавно, недавно,
     Замирали вокруг тополя,
     И звенела и пела отравно
     Несказанная радость твоя.

 <22 октября> 1912
 //-- Николай Гумилев, 1910-е годы. --// 
 //-- * * * --// 
   Н. Гумилеву

     В ремешках пенал и книги были,
     Возвращалась я домой из школы.
     Эти липы, верно, не забыли
     Нашей встречи, мальчик мой веселый.
     Только, ставши лебедем надменным,
     Изменился серый лебеденок.
     А на жизнь мою лучом нетленным
     Грусть легла, и голос мой незвонок.

 Октябрь 1912, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Протертый коврик под иконой,
     В прохладной комнате темно,
     И густо плющ темно-зеленый
     Завил широкое окно.


     От роз струится запах сладкий,
     Трещит лампадка, чуть горя.
     Пестро расписаны укладки
     Рукой любовной кустаря.


     И у окна белеют пяльцы…
     Твой профиль тонок и жесток.
     Ты зацелованные пальцы
     Брезгливо прячешь под платок.


     А сердцу стало страшно биться,
     Такая в нем теперь тоска…
     И в косах спутанных таится
     Чуть слышный запах табака.

 14 ноября 1912
 //-- * * * --// 

     Дал Ты мне молодость трудную,
     Столько печали в пути.
     Как же мне душу скудную
     Богатой Тебе принести?
     Долгую песню, льстивая,
     О славе поет судьба.
     Господи! я нерадивая,
     Твоя скупая раба.
     Ни розою, ни былинкою
     Не буду в садах Отца.
     Я дрожу над каждой соринкою,
     Над каждым словом глупца.

 19 декабря 1912, Вечер
 //-- * * * --// 
   М. Лозинскому

     Он длится без конца – янтарный, тяжкий день!
     Как невозможна грусть, как тщетно ожиданье!
     И снова голосом серебряным олень
     В зверинце говорит о северном сиянье.
     И я поверила, что есть прохладный снег
     И синяя купель для тех, кто нищ и болен,
     И санок маленьких такой неверный бег
     Под звоны древние далеких колоколен.

 1912
 //-- * * * --// 

     Все мы бражники здесь, блудницы,
     Как невесело вместе нам!
     На стенах цветы и птицы
     Томятся по облакам.


     Ты куришь черную трубку,
     Так странен дымок над ней.
     Я надела узкую юбку,
     Чтоб казаться еще стройней.


     Навсегда забиты окошки:
     Что там, изморозь или гроза?
     На глаза осторожной кошки
     Похожи твои глаза.


     О, как сердце мое тоскует!
     Не смертного ль часа жду?
     А та, что сейчас танцует,
     Непременно будет в аду.

 19 декабря 1912, В вагоне
   В этом стихотворении описывается новогодний вечер в литературном кафе «Бродячая Собака». В предвоенные годы это был самый модный ночной клуб, где бывал весь богемный Петербург.
   В «Бродячую Собаку» отправляются после маскарада в белом зеркальном зале Фонтанного Дома и персонажи «Поэмы без героя»:

     Как-нибудь побредем по мраку,
     Мы отсюда еще в «Собаку»…

 //-- В. Серов. Портрет балерины Т. П. Карсавиной. 1909 г. --// 

   Знаменитая балерина Тамара Карсавина часто танцевала в «Бродячей Собаке», восхищая и пленяя ее завсегдатаев. В том числе и Анну Андреевну.
 //-- ТАМАРЕ ПЛАТОНОВНЕ КАРСАВИНОЙ --// 

     Как песню, слагаешь ты легкий танец —
     О славе он нам сказал, —
     На бледных щеках розовеет румянец,
     Темней и темней глаза.
     И с каждой минутой все больше пленных,
     Забывших свое бытие,
     И клонится снова в звуках блаженных
     Гибкое тело твое.

 <26 марта> 1914
 //-- * * * --// 
   Графу В. П. Зубову

     Как долог праздник новогодний,
     Как бел в окошках снежный цвет.
     О Вас я думаю сегодня
     И нежный шлю я Вам привет.


     Пускай над книгою в подвале,
     Где скромно ночи провожу,
     Мы что-то мудрое решали,
     Я обещанья не сдержу.


     А Вы останьтесь верным другом
     И не сердитесь на меня,
     Ведь я прикована недугом
     К моей кушетке на три дня.


     И дом припоминая темный
     На левом берегу Невы,
     Смотрю, как ласковы и томны
     Те розы, что прислали Вы.

 1910-е годы
   Это немного кокетливое стихотворение требует комментария.
   Подвал – кабаре «Бродячая Собака», куда завсегдатаи собирались заполночь, а разъезжались на рассвете. Михаил Кузмин очень точно охарактеризовал особую атмосферу этих «подвальных» петербургских ночей:

     Здесь цепи многие развязаны —
     Все сохранит подземный зал.
     И те слова, что ночью сказаны,
     Другой бы утром не сказал.

   Судя по новогодней «записочке» графу Зубову, Анна Андреевна не была исключением: она, как и все, вполне могла говорить ночью то, чего утром ни за что бы не сказала…
   Анна Андреевна называет дом графа Зубова темным не потому, что там происходило что-то нехорошее, а потому, что этот дом, точнее, дворец, был облицован черным мрамором. В своем роскошном дворце Валентин Платонович, богач, искусствовед и меценат, основал в 1912 году Институт истории искусств, где читали лекции самые известные деятели культуры, а в легендарном Зеленом зале с малахитовым камином регулярно устраивались концерты. Георгий Иванов в очерке о Сергее Есенине так описывает атмосферу этих вечеров:

   «Шелест шелка, запах духов, смешанная русско-французская болтовня… Рослые лакеи в камзолах и белых чулках разносят чай, шерри-бренди, сладости…»

   Он же оставил нам и поэтическую зарисовку – Анна Ахматова в голубой гостиной зубовского дворца:

     В пышном доме графа Зубова
     О блаженстве, о Италии
     Тенор пел. С румяных губ его
     Звуки, тая, улетали и…


     … Абажур светился матово
     В голубой овальной комнате.
     Нежно гладя пса лохматого,
     Предсказала мне Ахматова:
     «Этот вечер вы запомните».

   Этот вечер и Анну Андреевну в период ее короткого романа с хозяином черномраморного дворца запомнил не только Георгий Иванов, но и еще один знаменитый современник – философ и литератор Ф. Степун. Вот только, в отличие от Иванова, который считал жену своего учителя Гумилева одной из самых прелестных женщин дореволюционного Петербурга, Степун нашел ее слегка жеманной:

   «Анна Ахматова мне при первой и единственной встрече не понравилась… Быть может оттого, что она как-то уж слишком эффектно сидела перед камином на белой медвежьей шкуре, окруженная какими-то на петербургский лад изящными, перепудренными и продушенными визитками».

   В поздние годы Ахматова легко и откровенно рассказывала о своих молодых романах. А вот об отношениях с графом Зубовым говорить не любила, хотя и называла его имя (в разговорах с Павлом Лукницким) в числе тех мужчин, с которыми была близка. Лукницкий, решив, что эти воспоминания Анне Андреевне неприятны, прекратил расспросы. Между тем, судя по мемуарному очерку Никиты Струве «Восемь часов с Анной Ахматовой», именно к этому своему поклоннику Анна Андреевна и в старости относилась с нежностью. Вот что пишет Струве, который в июне 1965 года оказался случайным свидетелем их встречи в Париже:

   «После чтения стихов разговор уже не возобновлялся. Вскоре послышался стук в дверь. Вошел граф З., близкий друг Ахматовой по Петербургу, с которым она не виделась 50 лет. На прощание Анна Андреевна мне сказала: „Позвоните мне еще“. Перед тем, как выйти из комнаты, я еще раз обернулся. Анна Андреевна пристально и ласково смотрела на своего совсем уже старенького на вид посетителя и сказала: „Ну, вот, привел Господь еще раз нам свидеться…“

   Граф Валентин Платонович Зубов и впрямь был в 1965 году стар: Анне Андреевне через несколько дней исполнится 76, а он – старше ее на пять лет…
 //-- СМЯТЕНИЕ --// 
 //-- 1 --// 

     Было душно от жгучего света,
     А взгляды его – как лучи.
     Я только вздрогнула: этот
     Может меня приручить.
     Наклонился – он что-то скажет…
     От лица отхлынула кровь.
     Пусть камнем надгробным ляжет
     На жизни моей любовь.

 //-- 2 --// 

     Не любишь, не хочешь смотреть?
     О, как ты красив, проклятый!
     И я не могу взлететь,
     А с детства была крылатой.
     Мне очи застит туман,
     Сливаются вещи и лица,
     И только красный тюльпан,
     Тюльпан у тебя в петлице.

 //-- 3 --// 

     Как велит простая учтивость,
     Подошел ко мне, улыбнулся,
     Полуласково, полулениво
     Поцелуем руки коснулся —
     И загадочных, древних ликов
     На меня поглядели очи…
     Десять лет замираний и криков,
     Все мои бессонные ночи
     Я вложила в тихое слово
     И сказала его – напрасно.
     Отошел ты, и стало снова
     На душе и пусто и ясно.

 Февраль 1913
 //-- * * * --// 

     Столько просьб у любимой всегда!
     У разлюбленной просьб не бывает.
     Как я рада, что нынче вода
     Под бесцветным ледком замирает.


     И я стану – Христос помоги! —
     На покров этот, светлый и ломкий,
     А ты письма мои береги,
     Чтобы нас рассудили потомки,


     Чтоб отчетливей и ясней
     Ты был виден им, мудрый и смелый.
     В биографии славной твоей
     Разве можно оставить пробелы?


     Слишком сладко земное питье,
     Слишком плотны любовные сети.
     Пусть когда-нибудь имя мое
     Прочитают в учебнике дети,


     И, печальную повесть узнав,
     Пусть они улыбнутся лукаво…
     Мне любви и покоя не дав,
     Подари меня горькою славой.

 Февраль 1913
 //-- * * * --// 

     Вижу выцветший флаг над таможней
     И над городом желтую муть.
     Вот уж сердце мое осторожней
     Замирает, и больно вздохнуть.


     Стать бы снова приморской девчонкой,
     Туфли на босу ногу надеть,
     И закладывать косы коронкой,
     И взволнованным голосом петь.


     Все глядеть бы на смуглые главы
     Херсонесского храма с крыльца
     И не знать, что от счастья и славы
     Безнадежно дряхлеют сердца.

 1913
 //-- * * * --// 

     …И на ступеньки встретить
     Не вышли с фонарем.
     В неверном лунном свете
     Вошла я в тихий дом.


     Под лампою зеленой,
     С улыбкой неживой,
     Друг шепчет: «Сандрильона,
     Как странен голос твой…»


     В камине гаснет пламя;
     Томя, трещит сверчок.
     Ах! кто-то взял на память
     Мой белый башмачок.


     И дал мне три гвоздики,
     Не подымая глаз.
     О милые улики,
     Куда мне спрятать вас?


     И сердцу горько верить,
     Что близок, близок срок,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное