Анна Ахматова.

Я научилась просто, мудро жить

(страница 5 из 35)

скачать книгу бесплатно

     Каждый любовную пытку.


     Жгу до зари на окошке свечу
     И ни о ком не тоскую,
     Но не хочу, не хочу, не хочу
     Знать, как целуют другую.


     Завтра мне скажут, смеясь, зеркала:
     «Взор твой не ясен, не ярок…»
     Тихо отвечу: «Она отняла
     Божий подарок».

 10 ноября 1911, Царское Село
 //-- ЛЮБОВЬ --// 

     То змейкой, свернувшись клубком,
     У самого сердца колдует,
     То целые дни голубком
     На белом окошке воркует,


     То в инее ярком блеснет,
     Почудится в дреме левкоя…
     Но верно и тайно ведет
     От радости и от покоя.


     Умеет так сладко рыдать
     В молитве тоскующей скрипки,
     И страшно ее угадать
     В еще незнакомой улыбке.

 24 ноября 1911, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Любовь покоряет обманно
     Напевом простым, неискусным.
     Еще так недавно-странно
     Ты не был седым и грустным.


     И когда она улыбалась
     В садах твоих, в доме, в поле,
     Повсюду тебе казалось,
     Что вольный ты и на воле.


     Был светел ты, взятый ею
     И пивший ее отравы.
     Ведь звезды были крупнее,
     Ведь пахли иначе травы.
     Осенние травы.

 Осень 1911, Царское Село
 //-- * * * --// 

     И мальчик, что играет на волынке,
     И девочка, что свой плетет венок,
     И две в лесу скрестившихся тропинки,
     И в дальнем поле дальний огонек, —


     Я вижу все. Я все запоминаю,
     Любовно-кротко в сердце берегу.
     Лишь одного я никогда не знаю
     И даже вспомнить больше не могу.


     Я не прошу ни мудрости, ни силы.
     О, только дайте греться у огня!
     Мне холодно… Крылатый иль бескрылый,
     Веселый бог не посетит меня.

 30 ноября 1911, Царское Село
 //-- ОТРЫВОК --// 

     …И кто-то, во мраке дерев незримый,
     Зашуршал опавшей листвой
     И крикнул: «Что сделал с тобой любимый,
     Что сделал любимый твой!


     Словно тронуты черной, густою тушью
     Тяжелые веки твои.
     Он предал тебя тоске и удушью
     Отравительницы любви.


     Ты давно перестала считать уколы —
     Грудь мертва под острой иглой.
     И напрасно стараешься быть веселой —
     Легче в гроб тебе лечь живой!…»


     Я сказала обидчику: «Хитрый, черный,
     Верно, нет у тебя стыда.
     Он тихий, он нежный, он мне покорный,
     Влюбленный в меня навсегда!»

 26 декабря 1911
 //-- Николай Гумилев --// 
   Осенью 1911 года Гумилевы вернулись из Слепнева позже обычного.
В связи с переездом в новый собственный дом в Царском Селе.
   Дом, который присмотрела и вскорости купила Анна Ивановна, выбирался с расчетом на долгую жизнь: чтобы был и поместительным и удобным; свекровь Анны Андреевны гордилась своей репутацией хорошей хозяйки. Молодоженам отвели целый этаж, невестке – отдельную комнату, рядом с рабочим кабинетом мужа и библиотекой. Гостиную, по настоянию Николая Степановича, обставили в стиле «модерн», для остальных комнат привезли из Слепнева прадедовскую мебель красного дерева. Анна обрадовалась: отдельная комната, теплая, уютная, обставленная старинной мебелью – как она мечтала о домашнем семейном уюте в годы южной бездомности! Она вообще всю жизнь страстно хотела того, чего у нее ни в детстве, ни потом не было: семейного уюта и «простой домашней жизни». Однако очень скоро уютный дом мужа (все, кто бывал у Гумилевых в Царском Селе, утверждают единогласно, что семья поэта была радушной, устоявшейся, хорошей чиновничьей семьей) стал казаться ей нежилым, наполненным неживыми вещами («сердце бедное измаялось в нежилом дому твоем»). Дело было, конечно, не в вещах, а в людях, и прежде всего в жене старшего из братьев Гумилевых, которая всем своим поведением подчеркивала, что Анна «чуждый элемент»:

   «В дом влилось много чуждого элемента… В семье очутились две Анны Андреевны. Я блондинка, А. А. брюнетка… Она держалась в стороне от семьи. Поздно вставала, являлась к завтраку около часа, последняя, и войдя в столовую, говорила: „Здравствуйте все!“ За столом большей частью была отсутствующей, потом исчезала в свою комнату либо уезжала в Петербург».

   Уезжал с раннего утра в Петербург и Николай Степанович, а возвращался заполночь. Он поступил в университет, а кроме того, активно сотрудничал в журнале «Аполлон».
   Парижские приключения (легкий, без продолжения, вполне в духе времени, роман с художником Амедео Модильяни, тогда еще совсем не знаменитым), как это ни странно, восстановили супружеское согласие. В томик Теофиля Готье, привезенный из Франции специально для неверного, романтически влюбленного в кузину Николая Степановича, неверная его жена, как бы по забывчивости, вложила романтическое послание от парижского своего поклонника – Модильяни. Николай Степанович пришел в бешенство. Расквитавшись и повинившись, супруги помирились. И вроде бы простили друг другу: он ей – Модильяни и увеселительную прогулку в Париж, она ему – Машеньку и Африку. Тем легче простила, что убедила себя: влюбленности мужа – всего лишь «средство для ярко-певучих стихов», не зря Николай Степанович так часто и с таким нажимом цитировал именно эти строки своего кумира Валерия Брюсова. Отдадим должное Николаю Гумилеву: ни влюбленность в смертельно больную кузину, ни отвращение к «женским истерикам», ни ревность к поклонникам жены, которых становилось все больше и больше, не помешали ему заметить, что написанные Анной за время его отсутствия стихи решительно не похожи на ее прежние девичьи экзерсисы. О первой и, может быть, самой главной, потому что первая, литературной победе, пока еще внутри домашнего круга, Ахматова рассказала так:

   «25 марта 1911 г. старого стиля (Благовещенье) Гумилев вернулся из своего путешествия в Африку (Аддис-Абеба). В нашей первой беседе он между прочим спросил меня: „А стихи ты писала?“ Я, тайно ликуя, ответила: „Да“. Он попросил почитать, прослушал несколько стихотворений и сказал: „Ты поэт“.

   Николай Степанович был не первым, кто понял, что Анна Гумилева, которую чуть было не записали в обыкновенные барышни, – поэт. То же самое сказал ей Георгий Чулков, когда, опоздав на Царскосельский паровичок, они пили кофе в привокзальном буфете, а она, осмелев от неловкости, стала читать стихи. Читала и в редакции «Аполлона». Один из присутствовавших на этом чтении вспоминал: Анна Андреевна так нервничала, что «от волнения слегка дрожал кончик ее лакированной туфельки». Но вкусу сотрудников «Аполлона» она не очень-то доверяла, а Чулкова, зная его репутацию первостатейного ловеласа, тайно подозревала в том, что тот просто решил приволокнуться, потому и льстит. Изумление и одобрение Николая Степановича совсем другое дело: Гумилев, если речь шла о стихах, не делал скидок никогда и никому и выражал свое мнение «прямо в глаза». Решив, что надо делать книгу, он, не теряя ни дня, приступил к реализации своего решения. Во-первых, подключил к срочному делу и членов созданного по его инициативе «Цеха поэтов», и сочувствующих: предисловие написал поэт Михаил Кузмин, обложку рисовал тоже поэт – «синдик» «Цеха поэтов» Сергей Городецкий, фронтиспис – приятель Кузмина «мирискусник» Евгений Лансере. Издательство «Цех поэтов» было задумано как непериодический орган новорожденной и сразу же отмежевавшейся от символистов группы акмеистов, лидером которой стал Николай Гумилев. Меценатов решено было не искать из гордости и из принципа, а чтобы удешевить процесс издания, ввели серийное оформление; вышедший одновременно с «Вечером» сборник Михаила Зенкевича «Дикая порфира» внешне был похож на ахматовский как близнец.
   Кроме «Вечера» и «Дикой порфиры», в первый залп – по символистам из акмеистической пушки – Гумилев включил также книжечки Е. Кузьминой-Караваевой (в будущем Матери Марии, героини французского Сопротивления) и Вас. Гиппиуса. (В 1912 году Гумилев относился к символистам уже не просто отрицательно, но враждебно, считая, что они – как дикари, которые съели своих родителей и с тревогой смотрят на своих детей.)
   На залп по «дикарям-людоедам» и ждали реакции, но случилось непредвиденное: «Вечер», самоходно, без того, что ныне называется раскруткой, сделался гвоздем сезона. Сборник никому еще вчера не известной Ахматовой читатели искали по магазинам, огорчались, что все раскуплено, любопытствовали «насчет» автора, кто такая и откуда пришла. Словом, налицо были все признаки успеха, и успеха такой внезапности и непредсказуемости, что Гумилев, нарочно, при домашних, за общим чаем, произнес страшное слово: слава.

   «Нам кажется, что в отличие от других вещелюбов, Анна Ахматова обладает способностью понимать и любить вещи именно в их непонятной связи с переживаемыми минутами. Часто она точно и определенно упоминает какой-нибудь предмет (перчатку на столе, облако, как беличья шкурка, в небе, желтый свет свечей в спальне, треуголку в Царскосельском парке), казалось бы, не имеющий отношения ко всему стихотворению, брошенный и забытый, но именно от этого упоминания более ощутимый укол, более сладостный яд мы чувствуем. Не будь этой беличьей шкурки, и все стихотворение, может быть, не имело бы той хрупкой пронзительности, которую оно имеет».
 Михаил Кузмин, Из Предисловия к книге «Вечер»

   Анна была благодарна всем, а особенно Кузмину, за прелестное Предисловие, однако втайне досадовала на свою робость. Ей хотелось назвать книжку с вызовом: «Лебеда» и открыть «Песенкой». В «Песенке» была долго не дававшаяся ей сложная простота:

     Я на солнечном восходе
     Про любовь пою,
     На коленях в огороде
     Лебеду полю.

 //-- М. Кузьмин --// 
   Но Михаил Кузмин, обожавший живопись Константина Сомова, усмотрел в стихах супруги приятеля сомовские мотивы, почти вариации на тему знаменитого, для мирискусников программного «Вечера». Анна попробовала сопротивляться: почему вечер, если у нее восход да еще и солнечный? И как это связать? Впрочем, и Кузмина понять можно: героиня «Песенки» слишком проста, в ней нет того, что поражало в Ахматовой, уже в первых стихах удивляло – странный набор несовместимых свойств: скромность до застенчивости и дерзость, робость и вызов, крайняя неуверенность в себе и апломб, надменность и простота. И так во всем: черты лица слишком острые, чтобы лицо можно было назвать красивым; сказочная гибкость, которой дивились примадонны петербургского балета, а ходить не умеет, движется как сомнамбула. Анна хотела объяснить, что ее лебеда – не огородный сорняк. Не сумела… Объяснит потом, много лет спустя: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда! Как одуванчик у забора, как лопухи и лебеда…»


 //-- Анна Ахматова. Худ. Н. Альтман, 1914 г. --// 

   В марте 1914 года вышла вторая книга – «Четки». Жизни ей было отпущено примерно шесть недель. В начале мая петербургский сезон начинал замирать, все понемногу разъезжались. На этот раз расставание с Петербургом оказалось вечным. Мы вернулись не в Петербург, а Петроград, из XIX века сразу попали в XX, все стало иным, начиная с облика города. Казалось, маленькая книга любовной лирики начинающего автора должна была потонуть в мировых событиях. Время распорядилось иначе.
 Анна Ахматова, «Коротко о себе»


   …Звуки в петербургских дворах… Звук бросаемых в подвал дров. Шарманщики, точильщики, старьевщики…
   Дымки над крышами. Петербургские голландские печи. Петербургские камины… Петербургские пожары… Колокольный звон, заглушаемый звуками города. Барабанный бой, так напоминающий казнь. Санки с размаху о тумбу на горбатых мостах, которые теперь почти лишены своей горбатости. Последняя ветка на островах всегда напоминала мне японские гравюры. Лошадиная обмерзшая в сосульках морда почти у вас на плече. Я почти что все «Четки» сочинила в этой обстановке, а дома только записывала уже готовые стихи…
   В дни выхода «Четок» нас пригласила к себе издательница «Северных записок» эсерка Чацкина (я была в том синем платье, в котором меня изобразил Альтман). У нее собралось видимо-невидимо гостей. Около полуночи начали прощаться. Одних хозяйка отпускала, других просила остаться. Потом все перешли в столовую, где был накрыт парадный стол, и мы оказались на банкете в честь только что выпущенных из Шлиссельбурга народовольцев. Я сидела с Л. К. [14 - Леонид Каннегисер – поэт, автор рецензии на «Четки»; в августе 1918-го убил М. Урицкого; расстрелян.] против Германа Лопатина. Потом часто с ужасом вспоминала, как Л. К. сказал мне: «Если бы мне дали „Четки“, я бы согласился провести столько времени в тюрьме, как наш визави».
 Анна Ахматова, Из «Записных книжек»

   «Четки» Анна Ахматова считала своей первой настоящей книгой и в зрелые годы о «Вечере» вспоминать не любила. Дескать, это всего лишь проба пера избалованной и глупой девочки. Однако в старости написала ностальгические стихи и назвала их – «Рисунок на книге „Вечер“:
 //-- РИСУНОК НА КНИГЕ «ВЕЧЕР» --// 

     Он не траурный, он не мрачный,
     Он почти как сквозной дымок,
     Полуброшенной новобрачной
     Черно-белый легкий венок.


     А под ним тот профиль горбатый,
     И парижской челки атлас,
     И зеленый, продолговатый,
     Очень зорко видящий глаз.

 23 мая 1958
   А еще через несколько лет внесла в «Записные книжки» еще одно воспоминание о времени своей первой молодой славы:
 //-- * * * --// 

     О, как меня любили ваши деды,
     Улыбчиво, и томно, и светло.
     Прощали мне и дольники и бреды
     И киевское помело.
     Прощали мне (и то всего милее)
     Они друг друга…

 1960-е годы
 //-- Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс. Портрет работы Б. Кустодиева. --// 
   «О, как меня любили ваши деды» – здесь нет преувеличения. Вот какой запомнила юную Ахматову одна из ее современниц, беллетристка, издательница и даже депутат Думы от партии кадетов Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс (отец Анны Андреевны, слегка приударявший за красивой и в ту пору свободной женщиной, называл госпожу Тыркову Ариадной Великолепной):

   «Тонкая, высокая, стройная, с гордым поворотом маленькой головки, закутанная в цветистую шаль, Ахматова походила на гитану… Мимо нее нельзя было пройти, не залюбовавшись ею. На литературных вечерах молодежь бесновалась, когда Ахматова появлялась на эстраде. Она делала это хорошо, умело, с сознанием своей женской обаятельности, с величавой уверенностью художницы, знающей себе цену… Такие, как она… легче разговаривают с мужчинами. Но у нее сохранились обо мне полудетские царскосельские воспоминания.
   В самом конце XIX века я год прожила в Царском Селе и там познакомилась с ее семьей. Анна была тогда гимназисткой. Она с любопытством прислушивалась к разговорам старших обо мне. Это было еще до моего писательства, но около молодых женщин, если они не уроды, вьются шепоты и пересуживания.
   – Я вас в Царском и на улице все высматривала, – рассказывала она мне. – Папа вас называл Ариадна Великолепная. Мне это слово ужасно нравилось. Я тогда же решила, что когда-нибудь тоже стану великолепная…
   Она имела право сказать:
   – Вот так и вышло. Только я вас перегнала…
   По благовоспитанности своей она никогда мне этого не сказала».

 //-- * * * --// 

     Ты письмо мое, милый, не комкай.
     До конца его, друг, прочти.
     Надоело мне быть незнакомкой,
     Быть чужой на твоем пути.


     Не гляди так, не хмурься гневно.
     Я любимая, я твоя.
     Не пастушка, не королевна
     И уже не монашенка я —


     В этом сером, будничном платье,
     На стоптанных каблуках…
     Но, как прежде, жгуче объятье,
     Тот же страх в огромных глазах.


     Ты письмо мое, милый, не комкай,
     Не плачь о заветной лжи,
     Ты его в своей бедной котомке
     На самое дно положи.

 1912, Царское Село
 //-- БЕССОННИЦА --// 

     Где-то кошки жалобно мяукают,
     Звук шагов я издали ловлю…
     Хорошо твои слова баюкают:
     Третий месяц я от них не сплю.


     Ты опять, опять со мной, бессонница!
     Неподвижный лик твой узнаю.
     Что, красавица, что, беззаконница,
     Разве плохо я тебе пою?


     Окна тканью белою завешены,
     Полумрак струится голубой…
     Или дальней вестью мы утешены?
     Отчего мне так легко с тобой?

 Начало 1912, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Безвольно пощады просят
     Глаза. Что мне делать с ними,
     Когда при мне произносят
     Короткое, звонкое имя?


     Иду по тропинке в поле
     Вдоль серых сложенных бревен.
     Здесь легкий ветер на воле
     По-весеннему свеж, неровен.
     И томное сердце слышит
     Тайную весть о дальнем.
     Я знаю: он жив, он дышит,
     Он смеет быть не печальным.

 1912, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Ты поверь, не змеиное острое жало,
     А тоска мою выпила кровь.
     В белом поле я тихою девушкой стала,
     Птичьим голосом кличу любовь.


     И давно мне закрыта дорога иная,
     Мой царевич в высоком кремле.
     Обману ли его, обману ли? – Не знаю!
     Только ложью живу на земле.


     Не забыть, как пришел он со мною проститься,
     Я не плакала: это судьба.
     Ворожу, чтоб царевичу ночью присниться,
     Но бессильна моя ворожба.


     Оттого ль его сон безмятежен и мирен,
     Что я здесь у закрытых ворот,
     Иль уже светлоокая, нежная СиринНежная Сирин – образ из славянского фольклора, толкуемый по-разному, иногда девушка с птичьим голосом, иногда райская птица счастья и радости. Ахматова, или сама не заметив этого или специально, почти повторила строчку из стихотворения Бальмонта, изменив, как это сделал и художник Васнецов, пол птицы счастья: у Бальмонта было: «Поет о счастье светлый Сирин».]
     Над царевичем песню поет?

 [1912]
 //-- В. Васнецов. Сирин и Алконост. Песнь радости и печали. 1896 г. --// 
 //-- Федор Сологуб --// 
 //-- * * * --// 
   Ф. К. Сологубу

     Твоя свирель над тихим миром пела,
     И голос смерти тайно вторил ей,
     А я, безвольная, томилась и пьянела
     От сладостной жестокости твоей.

 16 марта 1912, Царское Село
   Ф. К. Сологуб необычайно высоко ставил стихи Ахматовой. А его мнение многое значило для начинающей поэтессы, ведь Сологуб был не только знаменит, он был «мэтр». В «Записных книжках» А. А. А. зафиксирован такой эпизод:

   «Когда в 191(2?) году Вячеслав Иванов приехал в Петербург, он был у Сологуба на Разъезжей… Необычайно парадный вечер и великолепный ужин. В гостиной ко мне подошел Мандельштам и сказал: „Мне кажется, что один мэтр – зрелище величественное, а два – уже смешное“.

   Очень дорожила Анна Андреевна и стихами, которыми одарил ее Федор Кузьмич:
 //-- * * * --// 

     Прекрасно все под нашим небом,
     И камни гор, и нив цветы,
     И вечным, справедливым Фебом
     Опять обласканная, Ты.


     И это нежное волненье,
     Как в пламени Синайский куст,
     Когда звучит стихотворенье —
     Пчела над зыбким медом уст.


     И кажется, что сердце вынет
     Благочестивая жена
     И милостиво нам подвинет,
     Как чашу пьяного вина.

 Март 1917
   Как уже упоминалось, у Анны Андреевны с самого начала их совместной жизни под одним кровом были несколько натянутые отношения со свекровью. Младшая сноха явно не отвечала ее представлениям о хорошей жене и правильной семейной жизни. И вдруг – все изменилось!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное