Анна Ахматова.

Я научилась просто, мудро жить

(страница 4 из 35)

скачать книгу бесплатно

     Ушедший от меня грустит,
     Но нет пути назад.


     И солнце, бледный тусклый лик —
     Лишь круглое окно;
     Я тайно знаю, чей двойник
     Приник к нему давно.


     Здесь мой покой на веки взят
     Предчувствием беды,
     Сквозь тонкий лед еще сквозят
     Вчерашние следы.


     Склонился тусклый мертвый лик
     К немому сну полей,
     И замирает острый крик
     Отсталых журавлей.

 1911
 //-- * * * --// 
   Вере Ивановой-Шварсалон

     Туманом легким парк наполнился,
     И вспыхнул на воротах газ.
     Мне только взгляд один запомнился
     Незнающих спокойных глаз.


     Твоя печаль, для всех неявная,
     Мне сразу сделалась близка,
     И поняла ты, что отравная
     И душная во мне тоска.


     Я этот день люблю и праздную,
     Приду, как только позовешь.
     Меня, и грешную и праздную,
     Лишь ты одна не упрекнешь.

 Апрель 1911
 //-- На переднем плане Вера Константиновна Шварсалон, дочь Лидии Зиновьевой-Аннибал, и падчерица Вяч. Иванова. --// 
   Корней Чуковский, впервые увидевший Анну Ахматову на литературном вечере в доме поэта Вяч. Иванова в 1911 году, запомнил ее робкой и застенчивой девочкой, ни на шаг не отходившей от своего мужа. Напряженно и застенчиво держалась в этой самоуверенной компании и падчерица хозяина Вера, очень молчаливая светловолосая девушка с античным профилем. Видимо, Анна Андреевна почувствовала именно в ней «родную душу». Вскоре после скоропостижной смерти жены Вяч. Иванов внезапно женился на своей падчерице и, дабы избежать сплетен, уехал с семьей в Рим: Вера была беременна. Одна из поклонниц поэта (Евгения Герцык), навестив Ивановых в Италии, прозрев, разглядела в молодой жене своего кумира совсем не знакомую ей Веру:

   «В житейских делах она, трезвая, крепко стоящая на земле, восхищала и подчиняла его, такого неумелого в жизни», хотя «как и прежде, молча и благоговейно слушала его вдохновенные речи».

 //-- РЫБАК --// 

     Руки голы выше локтя,
     А глаза синей, чем лед.
     Едкий, душный запах дегтя,
     Как загар, тебе идет.


     И всегда, всегда распахнут
     Ворот куртки голубой,
     И рыбачки только ахнут,
     Закрасневшись пред тобой.


     Даже девочка, что ходит
     В город продавать камсу,
     Как потерянная бродит
     Вечерами на мысу.


     Щеки бледны, руки слабы,
     Истомленный взор глубок,
     Ноги ей щекочут крабы,
     Выползая на песок.


     Но она уже не ловит
     Их привычною рукой.
     Все сильней биенье крови
     В теле, раненном тоской.

 23 апреля 1911
 //-- * * * --// 

     Сердце к сердцу не приковано,
     Если хочешь – уходи.
     Много счастья уготовано
     Тем, кто волен на пути.


     Я не плачу, я не жалуюсь,
     Мне счастливой не бывать.
     Не целуй меня, усталую, —
     Смерть придет поцеловать.


     Дни томлений острых прожиты
     Вместе с белою зимой.
     Отчего же, отчего же ты
     Лучше, чем избранник мой?

 Весна 1911
 //-- * * * --// 

     Высоко в небе облачко серело,
     Как беличья расстеленная шкурка.
     Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело
     Растает в марте, хрупкая Снегурка!»


     В пушистой муфте руки холодели.
     Мне стало страшно, стало как-то смутно.
     О, как вернуть вас, быстрые недели
     Его любви, воздушной и минутной!


     Я не хочу ни горечи, ни мщенья,
     Пускай умру с последней белой вьюгой.
     О нем гадала я в канун Крещенья.
     Я в январе была его подругой.

 Весна 1911, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Я и плакала и каялась,
     Хоть бы с неба грянул гром!
     Сердце темное измаялось
     В нежилом дому твоем.


     Боль я знаю нестерпимую,
     Стыд обратного пути…
     Страшно, страшно к нелюбимому,
     Страшно к тихому войти.


     А склонюсь к нему нарядная,
     Ожерельями звеня, —
     Только спросит: «Ненаглядная!
     Где молилась за меня?»

 Весна 1911
   В марте 1911 года Гумилев вернулся из Африки, на два месяца раньше, чем предполагал: он подхватил тяжелую тропическую лихорадку.
   Анна Андреевна сразу же попробовала выяснить, что в семейных сплетнях о его романе с девицей Кузьминой-Караваевой правда, а что наговор.
Но Гумилев ни выяснения отношений, ни женских истерик терпеть не мог. Разговор не состоялся. Кончилось первой крупной размолвкой: Анна Андреевна укатила в Париж, а Николай Степанович, посадив жену в поезд, – в Слепнево, развлекать тамошнюю молодежь.
 //-- Анна Ахматова. 1910-е годы --// 

   Весну 1911 года провела в Париже, где была свидетельницей первых триумфов русского балета. В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь.
 Анна Ахматова, «Коротко о себе»

   Похожим на сновидение, которое помнишь всю жизнь, оказалось, как выяснилось с годами, и ее мимолетное увлечение художником Амедео Модильяни, в ту пору еще совсем не знаменитым.

   «Я впервые встретилась с Ахматовой в Париже в 1911 году… Ахматова была тогда очень молода… очень красива, все на улице заглядывались на нее. Мужчины, как это принято в Париже, вслух выражали свое восхищение, женщины с завистью обмеривали ее глазами. Она была высокая, стройная и гибкая. (Она сама мне показывала, что может, перегнувшись назад, коснуться головой своих ног.) На ней было белое платье и белая широкополая соломенная шляпа с большим белым страусовым пером – это перо ей привез только что вернувшийся тогда из Абиссинии ее муж – поэт Н. С. Гумилев…
   Мы посетили однажды какой-то ресторан на Монмартре и дивились на увеселения иностранцев в этом злачном месте… Парижан там не увидишь. Но маленькие кафе, которыми изобилует Париж, совсем другого стиля. Здесь за столиком французы проводят время отдыха за чашкой кофе и скромной выпивкой, иногда целой семьей или компанией друзей… Помню, как Анна Андреевна снисходительно отнеслась к шутке ее соседа по столику: он незаметно положил ей записочку в туфлю».
 Н. Г. Чулкова, Из воспоминаний


   В это время Модильяни бредил Египтом. Он водил меня в Лувр смотреть египетский отдел, уверял, что все остальное (tout le reste), недостойно внимания. Рисовал мою голову в убранстве египетских цариц и танцовщиц и казался совершенно захвачен великим искусством Египта. Очевидно, Египет был его последним увлечением.
 Анна Ахматова, «Амедео Модильяни»

 //-- А. Модильяни. Фото 1916—1917 гг. --// 
 //-- Ахматова, рисунок Модильяни, Париж 1911 г. --// 

   В Лувре (1911) я была насмерть прикована к Египту. Египтянкой – царица и пляс<унья> – изображал меня рисовавший [меня] тогда Амедео Модильяни.
 Анна Ахматова, Из «Записных книжек»

 //-- Амедео Модильяни за несколько лет до смерти. --// 
   Таким, измученным, постаревшим, отчаявшимся Амедео Модильяни Анне Ахматовой не суждено было увидеть. Но именно таким предстает он в одном из вариантов «Поэмы без героя»:

     В черноватом Париж тумане,
     И наверно, опять Модильяни
     Незаметно бродил за мной.
     У него печальное свойство


     Даже в сон мой вносить расстройство
     И быть многих бедствий виной.
     Но он мне – своей Египтянке…
     Что играет старик на шарманке,


     А под ней весь парижский гул,
     Словно гул подземного моря, —
     Этот тоже довольно горя
     И стыда и лиха хлебнул.

 Из чернового варианта «Поэмы без героя»
   В Париже в 1911 году Анна Андреевна написала лишь два стихотворения, но к роману с Модильяни, по ее словам, они не имеют никакого отношения. По всей вероятности, первое («Мне с тобою пьяным весело…») является воспоминанием о прошлогодних осенних беседах с Георгием Чулковым, через столик, в привокзальном царскосельском кафе. Второе («В углу старик, похожий на барана…»), может быть, как-то связано с их новой встречей в Париже. (Вырвавшись на волю, Анна Андреевна, кажется, видела себя второй Анной Карениной, недаром упоминает в «Автобиографии», что родилась в один год с «Крейцеровой сонатой» Льва Толстого.) Правда, Чулков приехал во Францию с женой, но его умная жена весьма снисходительно относилась к «амурным» увлечениям своего супруга, ежели речь шла о том, чтобы помочь «молодому и свежему дарованию».
   Первое парижское стихотворение Ахматова опубликовала, второе – постаралась понадежнее забыть, но все-таки вспомнила, за исключением одной строки, в конце 50-х гг.
 //-- * * * --// 

     Мне с тобою пьяным весело —
     Смысла нет в твоих рассказах.
     Осень ранняя развесила
     Флаги желтые на вязах.


     Оба мы в страну обманную
     Забрели и горько каемся,
     Но зачем улыбкой странною
     И застывшей улыбаемся?


     Мы хотели муки жалящей
     Вместо счастья безмятежного…
     Не покину я товарища
     И беспутного и нежного.

 1911, Париж
 //-- * * * --// 

     В углу старик, похожий на барана,
     Внимательно читает «Фигаро».
     В моей руке просохшее перо,
     Идти домой еще как будто рано.


     Тебе велела я, чтоб ты ушел.
     Мне сразу все глаза твои сказали…
     Опилки густо устилают пол.
     И пахнет спиртом в полукруглом зале.


     И это юность – светлая пора
     …
     Да лучше б я повесилась вчера
     Или под поезд бросилась сегодня.

 Май-июнь 1911? Конец 1950-х годов, Париж
   Вернувшись летом 1911 года в Слепнево, Анна Андреевна нашла в деревне все то же, что и в прошлом году. Однако вопросов мужу больше не задавала: Машенька была слишком больна, это видели все, кроме Николая Степановича.
 //-- Анна Ахматова (третья слева), крайняя справа Маша Кузьмина-Караваева. --// 

   В 1911 году я приехала в Слепнево прямо из Парижа, и горбатая прислужница в дамской комнате на вокзале в Бежецке, которая веками знала всех в Слепневе, отказалась признать меня барыней и сказала кому-то: «К слепневским господам хранфужанка приехала», а земский начальник Иван Яковлевич Дерин – очкастый и бородатый увалень, когда оказался моим соседом за столом и умирал от смущенья, не нашел ничего лучшего, чем спросить меня: «Вам, наверно, здесь очень холодно после Египта?» Дело в том, что он слышал, как тамошняя молодежь за сказочную мою худобу и (как им тогда казалось) таинственность называли меня знаменитой лондонской мумией, которая всем приносит несчастье.
   Николай Степанович не выносил Слепнева. Скучал, уезжал в невыясненном направлении. Писал «такая скучная не золотая старина» и наполнял альбом Кузьминых-Караваевых посредственными стихами. Но, однако, что-то понял и чему-то научился.
 Анна Ахматова, Из «Записных книжек»

   Слепневские приятели и приятельницы Гумилева, даже те, кому его выбор показался неудачным, все-таки признавали, что у юной мадам Гумилевой необычная внешность («походила на египетскую плясунью») и удивительно «гибкое змеиное тело». Да она и сама не упускала случая продемонстрировать сказочную гибкость. В Слепневе Николай Степанович даже поставил для жены цирковой аттракцион: женщина-змея. После этого читалось стихотворение про змею, написанное еще в прошлом году:
 //-- * * * --// 

     В комнате моей живет красивая
     Медленная черная змея;
     Как и я, такая же ленивая
     И холодная, как я.


     Вечером слагаю сказки чудные
     На ковре у красного огня,
     А она глазами изумрудными
     Равнодушно смотрит на меня.


     Ночью слышат стонущие жалобы
     Мертвые, немые образа…
     Я иного, верно, пожелала бы,
     Если б не змеиные глаза.


     Только утром снова я, покорная,
     Таю, словно тонкая свеча…
     И тогда сползает лента черная
     С низко обнаженного плеча.

 1910
 //-- * * * --// 

     В промежутки между грозами,
     Мрачной яркостью богатые,
     Над притихшими березами
     Облака стоят крылатые.


     Чуть гроза на запад спрячется
     И настанет тишь чудесная,
     А с востока снова катится
     Колесница поднебесная.

 1910-е годы, Слепнево, Записала на Илью в Комарове 1961

 //-- БЕРЕЗЫ [13 - У Анны Ахматовой, как и у Пушкина, было какое-то особенное чувство к большим старым деревьям: комаровским соснам, слепневским березам, царскосельским дубам и липам. Они казались ей чуть ли не историческими персонажами, и она радовалась, если эти хранители древности, как старые знакомцы, приходили к ней во сне (примеч. составителя).] --// 
   …Таких берез еще никто не видел. Мне страшно их вспоминать. Это наваждение. Что-то грозное, трагическое, как «Пергамский алтарь», великолепное и неповторимое. И кажется, там должны быть вороны. И нет ничего лучше на свете, чем эти березы, оромные, могучие, древние, как друиды, и еще древней. Прошло три месяца, а я не могу опомниться, как вчера, но я все-таки не хочу, чтобы это был сон. Они мне нужны настоящие.
 Анна Ахматова, Из «Записных книжек»

 //-- ИСПОВЕДЬ --// 

     Умолк простивший мне грехи.
     Лиловый сумрак гасит свечи.
     И темная епитрахиль
     Накрыла голову и плечи.


     Не тот ли голос: «Дева! встань…»
     Удары сердца чаще, чаще.
     Прикосновение сквозь ткань
     Руки, рассеянно крестящей.

 1911, Царское Село
   Домашнего религиозного воспитания Ахматова не получила. В семье Горенко, как и во многих интеллигентных семьях предреволюционной поры, отношение к религии было спокойным. Однако младшие дочери Инны Эразмовны, бестужевки и народоволки, подрастая, наперекор семейной традиции, стали проявлять непонятную матери религиозность с некоторым даже налетом экзальтации. Одна из товарок Анны по Киевской гимназии (год 1907) оставила такое важное свидетельство:

   «Киевская весна. Синие сумерки. Над площадью медленно разносится благовест. Хочется зайти в древний храм св. Софии, но ведь я принадлежу к „передовым“ и в церковь мне не подобает ходить. Искушение слишком велико… хочется отойти от обыденного. В церкви полумрак. Народу мало… В темном приделе вырисовывается знакомый своеобразный профиль. Это Аня Горенко. Она стоит неподвижно… Взгляд сосредоточенно устремлен вперед. Она никого не видит, не слышит. Кажется, что она и не дышит… Несколько раз хотела заговорить с ней о встрече в церкви, но всегда что-то останавливало. Мне казалось, что я невольно подсмотрела чужую тайну…»

 //-- * * * --// 

     Смуглый отрок бродил по аллеям,
     У озерных грустил берегов,
     И столетие мы лелеем
     Еле слышный шелест шагов.


     Иглы сосен густо и колко
     Устилают низкие пни…
     Здесь лежала его треуголка
     И растрепанный том Парни.

 24 сентября 1911, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Муж хлестал меня узорчатым,
     Вдвое сложенным ремнем.
     Для тебя в окошке створчатом
     Я всю ночь сижу с огнем.


     Рассветает. И над кузницей
     Подымается дымок.
     Ах, со мной, печальной узницей,
     Ты опять побыть не мог.


     Для тебя я долю хмурую,
     Долю-муку приняла.
     Или любишь белокурую,
     Или рыжая мила?


     Как мне скрыть вас, стоны звонкие!
     В сердце темный душный хмель,
     А лучи ложатся тонкие
     На несмятую постель.

 Осень 1911
 //-- * * * --// 

     Под навесом темной риги жарко,
     Я смеюсь, а в сердце злобно плачу.
     Старый друг бормочет мне: «Не каркай!
     Мы ль не встретим на пути удачу!»


     Но я другу старому не верю.
     Он смешной, незрячий и убогий,
     Он всю жизнь свою шагами мерил
     Длинные и скучные дороги.


     И звенит, звенит мой голос ломкий,
     Звонкий голос не узнавших счастья:
     «Ах, пусты дорожные котомки,
     А назавтра голод и ненастье!»

 24 сентября 1911, Царское Село
 //-- ПЕСНЯ ПОСЛЕДНЕЙ ВСТРЕЧИ --// 

     Так беспомощно грудь холодела,
     Но шаги мои были легки.
     Я на правую руку надела
     Перчатку с левой руки.


     Показалось, что много ступеней,
     А я знала – их только три!
     Между кленов шепот осенний
     Попросил: «Со мною умри!


     Я обманут моей унылой,
     Переменчивой, злой судьбой».
     Я ответила: «Милый, милый!
     И я тоже. Умру с тобой…»


     Это песня последней встречи.
     Я взглянула на темный дом.
     Только в спальне горели свечи
     Равнодушно-желтым огнем.

 29 сентября 1911, Царское Село
 //-- * * * --// 

     Меня покинул в новолунье
     Мой друг любимый. Ну так что ж!
     Шутил: «Канатная плясунья!
     Как ты до мая доживешь?»


     Ему ответила, как брату,
     Я, не ревнуя, не ропща,
     Но не заменят мне утрату
     Четыре новые плаща.


     Пусть страшен путь мой, пусть опасен.
     Еще страшнее путь тоски…
     Как мой китайский зонтик красен,
     Натерты мелом башмачки!


     Оркестр веселое играет,
     И улыбаются уста.
     Но сердце знает, сердце знает,
     Что ложа пятая пуста!

 Ноябрь 1911
 //-- МУЗЕ --// 

     Муза-сестра заглянула в лицо,
     Взгляд ее ясен и ярок.
     И отняла золотое кольцо,
     Первый весенний подарок.


     Муза! ты видишь, как счастливы все —
     Девушки, женщины, вдовы…
     Лучше погибну на колесе,
     Только не эти оковы.


     Знаю: гадая, и мне обрывать
     Нежный цветок маргаритку.
     Должен на этой земле испытать


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное