Григорий Адамов.

Победители недр

(страница 20 из 24)

скачать книгу бесплатно

   – Учитывая это обстоятельство, – продолжал своим размеренным, суховатым голосом Мареев, – экспедиция с напряжением всех сил, маневрируя двумя уцелевшими колоннами, очистила место вокруг третьей, повреждённой. Затем Мареев и Малевская приступили к выпрямлению колонны, а Брусков и Колесников – к устройству новой радиостанции из обломков старой и запасных частей. Обе работы выполнены одновременно: радиосвязь восстановлена, и только что закончено выпрямление колонны. Остаётся её зачистить, пригнать и выверить. Думаем, что завтра можно будет пустить в ход все три колонны. От имени экспедиции шлю горячий коммунистический привет всей стране, партии, правительству. Мы заверяем, что приложим все усилия, чтобы благополучно довести снаряд до поверхности…
   В тот же день штабом помощи экспедиции было опубликовано сообщение о восстановлении связи со снарядом. По всей стране разлилась радость.
   "Они живы!.. Они живы!.." И во все концы огромной, распростершейся на двух материках страны неслись по эфиру незримые волны, огибая горные хребты, спускаясь в долины, заполняя бесчисленные города и посёлки. "Они живы! Они живы!" – звенели телеграфные провода, кричали флаги, которыми внезапно украсились улицы, дома, арки, колонны.
   Страна ликовала. "Они живы!" – поздравляли друг друга незнакомые люди.
 //-- * * * --// 
   На глубине восьмисот шестидесяти пяти метров, в круглом сером туннеле, ослепительно светят электрические лампы. С лихорадочной торопливостью, в полном молчании, четыре человека в скафандрах работают над неподвижной стальной колонной. По временам, когда Малевская устало, для минутного отдыха, разгибает спину, ей кажется, что какие-то странные создания, как горные гномы старинных сказок, собрались здесь и усердно стараются возвратить к жизни бесконечно дорогое им существо. Среди молчания изредка слышатся короткие приказания Мареева, и тогда Брусков поспешно скрывается в чёрной пасти снаряда, и через минуту колонна начинает медленное осторожное движение. С каждым разом всё глубже уходит колонна внутрь снаряда, всё мягче и плавнее возвращается обратно. Словно раненый гигант, после долгой неподвижности, пробует двинуть онемевшей, парализованной ногой. И после каждой пробы всё радостнее дышат четыре человека в скафандрах.
   Далеко наверху, над землёй, показалось солнце, когда из герметической оболочки перед люком была вынесена вся земля, выбранная раньше из узкой трубы. Ею теперь опять засыпали эту трубу, чтобы подготовить упор для ожившей третьей колонны. Люк наглухо закрыт. Снаряд готов двинуться в путь.
   Все стоят на своих местах: Мареев и Володя – в нижней камере, у дисков вращения, Брусков и Малевская – в верхней камере, у моторов бурового аппарата.
   – Алло! Алло! – послышался из шаровой каюты слегка охрипший голос Цейтлина. – Никита! Как дела?
   – Ответь, что не могу подойти, – сказал Мареев Володе. – Скажи, что начинается последняя проба.
Проси отложить разговор на час.
   Володя взлетел по лестнице в каюту и передал Цейтлину слова Мареева.
   – Хорошо, Володичка, хорошо, – торопливо согласился Цейтлин. – Я потом подойду.
   Вернувшись, Володя застал Мареева у микрофона.
   – Ты готов, Михаил? – спросил Мареев.
   – Готов, Никита! – последовал ответ. – Можно включать?
   – Включай на малый ход. При малейшей заминке – выключай все моторы. Если что-нибудь случится с колоннами, я их выключу сам.
   Через минуту гуденье моторов наполнило все помещения снаряда трепетом радости и тревожного ожидания. Послышался скрежет коронки и ножей. Лёгкая, едва заметная, живая дрожь прошла по всему стальному телу снаряда. В одновременном усилии напряглись стальные мускулы трёх колонн давления.
   Люди замирали в напряжённом молчании, не сводя глаз с механизмов и приборов.
   Лёгкий шорох размельчённой породы послышался за стеной…
   "Снаряд идёт!" – радостно подумал Мареев.
   Радость длилась не более минуты и – потухла.
   Шорох за стеной прекратился. В верхней и нижней камерах четыре сердца сжались и замерли.
   Моторы гудели всё ниже и глуше, всё больше и больше увеличивалось их напряжение.
   Под возраставшим напором колонн корпус снаряда дрожал всё сильнее и ощутимее.
   Испарина покрыла лоб Мареева. С посеревшим лицом он бросился к микрофону.
   – В чём дело, Михаил?
   – Снаряд не движется с места!
   – Как работает буровой аппарат?
   – Впустую. Он не забирает твёрдой породы!
   – Не слышно движения размельчённой породы?
   – Ей нет выхода вниз, Никита!
   – Архимедов винт не работает?
   – Да, очевидно, так!
   Давление колонн становилось угрожающим. Снаряд начало трясти. Всё в нём дрожало, звенело, скрипело.
   – Выключи моторы, Михаил!
   Воцарилось глухое молчание. Мареев медленно провёл рукой по лбу, потом повернулся к дискам вращения и ослабил их давление на колонны.
   Сверху послышались шаги Брускова и Малевской.
   Мареев стоял неподвижно, не сводя глаз с носка своей туфли.
   – Что ты думаешь об этом новом сюрпризе, Никита? – встревоженно спросил Брусков, спускаясь по пологой лестнице.
   Мареев не сразу поднял голову.
   – Н-не знаю… – медленно ответил он. – Что-то случилось с архимедовым винтом.
   – Что же с ним могло случиться? – спросила Малевская.
   Она стояла рядом с Брусковым, обняв Володю за плечи и поправляя свободной рукой перевязку на его щеке.
   – Н-не знаю… Надо немедленно обследовать винт киноаппаратами, – сказал Мареев. – Возьми на себя, Нина, верхнюю буровую камеру, я с Володей будем делать это в нижней, а Михаил – в шаровой каюте.
   Труднее всего было в нижней камере, где приходилось поднимать настил, отставлять от стены и переносить на середину ящики, мешки, баллоны, связки. Нелегко было и Брускову в шаровой каюте, где через каждые полметра, следуя по виткам винта, нужно было менять дистанцию и регулировать фокусное расстояние киноаппарата.
   Едва Мареев с Володей, освободив стены камеры и отрегулировав аппарат, приладили его к стене и начали осматривать сквозь неё тёмную линию винта, из репродуктора послышался тихий голос Малевской:
   – Никита!
   – Да… слушаю.
   – Подымись сюда, ко мне.
   – В чём дело?
   Малевская помедлила с ответом.
   – Тут у меня что-то не ладится.
   Мареев поднял брови.
   – Иду… Продолжай, Володя, работу. Я сейчас вернусь.
   Придерживая плотно прижатый к стене киноаппарат, Малевская стояла на лестнице, почти под самым потолком. У неё побледнело лицо, и широко раскрытые глаза были наполнены смятением и тревогой. Она протянула Марееву жёлтую пластинку киноснимка.
   – Посмотри!
   Мареев поднял пластинку к свету. С минуту он внимательно рассматривал её. Густые брови сходились всё теснее, знакомо заострились скулы.
   На снимке тёмная извилистая линия винта была разделена широкой, зияющей трещиной.
   – Всё ясно… – глухо сказал наконец Мареев, опуская пластинку. – Винт сломан…
   Малевская вздрогнула и покачнулась. Помолчав, она спросила запинающимся голосом:
   – Продолжать… осмотр?
   – Не стоит…
   Мареев тяжело опустился на стул возле столика и задумался. Малевская с киноаппаратом в руках спускалась по лестнице.
   – Что же теперь делать, Никита? – тихо спросила она, остановившись подле Мареева.
   – Ждать помощи с поверхности.
   – Исправить невозможно?
   Мареев отрицательно покачал головой:
   – Туда не доберёшься.
   Молчание воцарилось в камере.
   – Надо сообщить Цейтлину, – глухо сказал Мареев.
   Он встал перед Малевской, подняв на неё глубоко запавшие глаза, положил ей руку на плечо.
   – Нина… Нас ожидают тяжёлые испытания…
   Малевская кивнула головой. У неё дрогнули губы.
   Острой, щемящей болью сжалось сердце Мареева.
   – Мы их вместе перенесём, Никита…
   Мареев слегка пожал Малевской плечо и направился к люку.
   В шаровой каюте Брусков стоял на стуле и внимательно глядел в аппарат.
   – Можешь не продолжать, Мишук! – сказал Мареев. – Винт сломан на втором витке.
   Брусков повернул голову и молча посмотрел на него. Потом, всё так же молча, сошёл со стула и поставил аппарат на стол.
   – Та-а-ак! – протянул он. – Начинается последний акт?
   Он нервно потёр руки, постоял и направился к люку в нижнюю камеру.
   – Не торопись с заключениями, – сказал ему вслед Мареев, подходя к микрофону.
   Голова Брускова скрылась в люке.
   – Алло! – позвал Мареев, переключив радиоприёмник.
   – Я здесь, Никита! – тотчас же ответил голос Цейтлина. – Как дела?
   – Дела, Илюша, неважные. Колонны работают прекрасно, но обнаружилась новая неприятность: архимедов винт сломан на втором витке, нижняя часть отделилась совсем…
   Из громкоговорителя послышались хриплые, нечленораздельные звуки.
   – Что ты говоришь, Илья? – спросил Мареев. – Я не понял.
   – Сейчас… Никита… – задыхаясь, говорил Цейтлин. – Сейчас… кашель… сейчас… Ну вот, прошло…
   Он помолчал минуту и заговорил ясно, твёрдо и чётко:
   – На сколько вы можете растянуть свой запас кислорода?
   – Максимум на семь-восемь суток.
   – Так вот, слушай, Никита. Уже пятые сутки мы роем к вам шахту.
   – Шахту?!
   – Да, шахту!
   – Илюша, ведь это абсурд!
   – В других случаях я тоже так подумал бы. Но здесь дело идёт о вас… о вашей жизни… Ты можешь предложить что-нибудь другое?
   Ответа не последовало, и Цейтлин продолжал:
   – Проходка идёт теперь по пятнадцати-шестнадцати метров в сутки. Уже пройдено девяносто шесть метров. Я обещаю тебе, что через двадцать пять – двадцать шесть суток мы доберёмся до вас. Хотя бы мне пришлось лопнуть!.. Я прошу тебя, Никитушка… умоляю… дотяни! Растяни! Думай, придумывай, изворачивайся… Может быть, там у вас какие-нибудь резервы: вода, химические материалы… Ниночка! Я особенно тебя прошу… Ты же химичка… Ты же умница…
   И все в шаровой каюте, лишившейся телевизора, ярко представили себе, как Цейтлин стоит перед микрофоном и упрашивает их: увидели всю его несуразную фигуру и прикрытые стёклами огромных очков маленькие умные глаза, полные мольбы, любви и смертельной тревоги.
   У Малевской начали краснеть веки. Ей хотелось и плакать и смеяться.
   – Илюша!.. Голубчик!.. Надо ли об этом говорить?.. Мы, конечно, сделаем всё, что только возможно…
   – Нет, нет, Ниночка! Не только то, что возможно, а больше, чем возможно… Ты понимаешь, мне важно, чтобы у вас руки не опустились, иначе… иначе вы и меня и всех тут просто подведёте!
   – Об этом не беспокойся, Илья, – твёрдым голосом сказал Мареев. – Мы будем бороться до последнего вздоха.
   – А я беру обязательство: сверх последнего вздоха сделать ещё три лишних и вызываю Никиту на соревнование, – не мог удержаться, чтобы не побалагурить, Брусков.
   – Ну, вот и отлично! Вот и отлично! – радовался Цейтлин, придерживая рукой подрагивающую щёку. – Вы теперь идите и устраивайте своё кислородное хозяйство, а я побегу, дел масса. Ну, до свиданья… Вечерком ещё поговорим… И Андрей Иванович вернётся из Сталино к тому времени… Не теряйте бодрости. Будьте уверены: всё, что надо, сделаем… Обнимаю вас… Бегу…
   Но он никуда не убежал. Он тяжело опустился на стул и, поддерживая одной рукой щёку, другой достал свой огромный платок и принялся вытирать покрытое потом лицо.
   Он так и остался сидеть в неподвижности, с остановившимися глазами, со скомканным платком в руке.
   В аппаратной было тихо. Два члена штаба, радисты, главный инженер шахты «Гигант», руководивший проходкой шахты к снаряду, – все сидели, застыв в глубоком молчании, не зная, что сказать. Через раскрытые окна в комнату врывался смешанный, напряженный гул – лязг железа, шум моторов, крики людей: работа по проходке шахты не прекращалась.
   Наконец Цейтлин шумно вздохнул и повернул голову.
   – Василий Егорыч, – сказал он одному из радистов, – вызовите из Сталино Андрея Ивановича, скажите, чтобы немедленно возвратился сюда. Через час созывается заседание штаба.
   Он с трудом встал, держась за спинку стула.
   – Я пойду к себе, в гостиницу.
   Все молчали. Он вышел из комнаты, провожаемый взглядами, полными горя.
   После сообщения Цейтлина о безуспешной попытке снаряда двинуться с места и о ничтожных запасах кислорода у экспедиции штаб принял решение добиваться всеми мерами ещё большего ускорения работ по проходке шахты. Решили усилить взрывные работы, применить новый способ подачи выработанной породы на поверхность, предложенный бригадиром Ефременко, и обратиться ко всем рабочим шахты с призывом подавать штабу рационализаторские предложения для ускорения проходки шахты.
   Уже на третий день стали обнаруживаться результаты этих мер. Проходка шахты заметно ускорилась, и с каждым днём скорость продолжала нарастать. Цейтлин вместе с группой инженеров всё время занимался рассмотрением рабочих предложений, поступавших в огромном количестве.
   На третий день после совещания, среди сообщений об ускорении работ по проходке шахты, штаб упомянул и о затруднениях экспедиции с кислородом. Страна насторожилась, но все верили, что удастся вовремя добраться к снаряду через шахту.
   Цейтлин, Андрей Иванович и весь штаб жили теперь между страхом и надеждой: вести из снаряда о положении с кислородом получались неясные, уклончивые – "делаем всё возможное". Разговоры со снарядом происходили всё реже и короче. Бывали случаи, когда радиостанция экспедиции совсем не отвечала: радиоприёмник внизу выключали до твёрдо установленного официального часа переговоров – коротких, томительных, однообразных. Голоса звучали устало. Говорил почти всегда один Мареев, остальные не подходили к аппарату.
   На пятый день после совещания и на одиннадцатый после катастрофы Цейтлин отошёл от микрофона совершенно разбитый, в состоянии полного смятения и растерянности. Шатаясь, с посиневшими губами и трясущейся щекой, он вместе с Андреем Ивановичем вышел из аппаратной.
   – г Андрей Иванович… голубчик… – как в забытье шептал Цейтлин, когда они остались одни. – Там плохо… Там очень плохо… Они не выдержат… я чувствую это… они не дотянут.
   Хриплое клокотанье вырвалось из его горла. Он сотрясался всем своим огромным телом, как в приступе жестокой лихорадки.
   – Шахта уже пройдена на двести двадцать метров… Проходка идёт по метру в час, и с каждым днём быстрота нарастает. И всё ещё нужно двадцать суток… Двадцать суток, не меньше! Что делать?.. Андрей Иванович, голубчик, что делать?..
   Сжав потными ладонями голову, Цейтлин опустился на стул.
   Они молча сидели некоторое время: Цейтлин – сжимая голову и тихо покачиваясь на стуле, Андрей Иванович – глядя пустыми глазами в тёмный угол огромного зала.
   Послышался стук в дверь. Радист осторожно приоткрыл её и просунул голову в щель.
   – Можно, Илья Борисович?.. Радиограмма из Грозного… Лично вам в руки…
   – Потом, Василий Егорыч, – прервал его Андрей Иванович, – потом…
   – Нет, нет! – устало вмешался Цейтлин. – Давайте.
   Вяло развернув серую бумажку, он медленно читал ряды квадратных букв. Потом застыл на мгновение с раскрытым ртом и вдруг вскочил, как подброшенный гигантской пружиной.
   – Идиот! – крикнул он, хлопая себя по лбу. – Боже мой, какой идиот! Как я сам об этом не подумал?
   Он уже не мог стоять на месте. Он носился по комнате, и даже паркет под ним не успевал скрипеть.
   – Нет, нет! – продолжал он, захлебываясь от возбуждения. – Мы с вами гениальные люди… Мы настаивали, чтобы сказать через газеты всю правду!
   – Да в чём дело? – вскричал наконец совершенно сбитый с толку Андрей Иванович.
   – Читайте!.. читайте!.. – сунул ему радиограмму Цейтлин. – Ой, не могу больше! Не выдержу!
   Он остановился перед Андреем Ивановичем, радостный, сияющий, и вдруг пустился в пляс, в дикий, слоновый пляс, размахивая руками, задыхаясь и крича:
   – Ура!.. Они спасены!.. Они спасены!..
   Андрей Иванович, дрожа от нетерпения, с покрасневшими щёками, читал строчки радиограммы.
   "Понял из газеты, что экспедиции угрожает недостаток кислорода. Полагаю, что шахта не поспеет. Предлагаю бурить скважину к снаряду. Ручаюсь через трое суток добраться, пустить кислород. Радируйте Грозный, Новый Восточный промысел. Бурильщик-орденоносец Георгий Малинин".
   Через пятнадцать минут по эфиру неслась радиограмма:
   "Грозный, Новый Восточный промысел. Бурильщику-орденоносцу Георгию Малинину. Немедленно, не теряя минуты, вылетайте с новейшим бурильным станком, бригадой помощников по вашему выбору и комплектом инструментов. Одновременно радируем директору промысла. Спешите! Штаб помощи подземной экспедиции: Чернов, Цейтлин".
   Ещё через пять часов огромный самолёт «АНТ-88», распахнув широко крылья, поднялся над грозненским аэродромом, нагруженный станками, инструментами и имея на борту лучшую бригаду бурильщиков Грознефти во главе с знаменитым Георгием Малининым. Бесшумно сделав круг над аэродромом, самолёт лёг на курс и, серебрясь в лучах заходящего солнца, стремительно понёсся на северо-запад.
   Все попытки Цейтлина даже в установленный для разговора час сообщить Марееву радостную новость оставались безуспешными: радиостанция снаряда не принимала позывных, и к микрофону никто не подходил…


   Володя не может заснуть. Он неподвижно лежит в гамаке, устремив глаза в одну точку. Он боится этих часов, отведённых для сна, боится мыслей, овладевающих им, как только потухают все лампы и синий колпачок опускается на одну из них, дежурную.
   В каюте тихо.
   Мареев сидит сейчас в нижней камере за столиком и всё пишет, пишет. Кажется, у него какая-то очень важная, спешная работа. Он теперь почти не отрывается от неё.
   Малевская в своей лаборатории, в верхней камере. Она добывает там кислород из остатков бертолетовой соли и производит опыты с другими химическими материалами, имеющимися в её распоряжении. Брусков спит и, тяжело дыша, что-то бормочет во сне.
   Воздух в каюте чистый, но дышится с трудом. Грудь судорожно расширяется, стараясь вобрать как можно больше воздуха, но кислорода не хватает, и всё время остается мучительное ощущение удушья. После первого разговора с Цейтлиным Мареев уменьшил подачу кислорода, чтобы использовать его как можно экономнее.
   Если бы не это, Володе скорее удалось бы заснуть и убежать от мыслей, которые теперь мучают его с особенной силой. В тысячный раз встаёт перед ним неотступный вопрос: зачем он это сделал? Как он не понимал, что влечёт за собой его поступок? Прав был Никита Евсеевич, когда так сурово встретил его появление в снаряде! Это он, Володя, пионер, звеньевой отряда, будет причиной гибели экспедиции! Из-за него погибнут три великих человека, герои Советской страны!..
   Володя застонал, как от боли, и заворочался в гамаке…
   И ничего нельзя сделать! Ничего! Шахта не успеет на помощь. Все отлично видят и знают это. Они только не говорят ничего в его, Володи, присутствии, не хотят его расстраивать. Он слышал вчера из верхней камеры, как Михаил, задыхаясь, после того как поднялся из нижней камеры в каюту, сказал, что лучше кончить эту волынку, чем так мучиться. Нина шикнула на него и потом долго и горячо что-то говорила приглушенным голосом.
   Как тихо все эти дни в каюте! Не слышно обычных шуток и смеха. Все двигаются медленно, с трудом, при малейшем усилии задыхаются – не хватает кислорода. Что хотел сказать Михаил, когда говорил, что надо кончить волынку? Пустить кислород? Но этого нельзя делать! Тогда гибель, смерть! Но ведь всё равно не хватит… Неужели смерть?.. И это он виноват! Он один!
   Дрожа от ужаса, Володя сел в гамаке и широко раскрытыми глазами посмотрел в голубую прозрачную темноту.
   Гамак тихо качнулся под ним несколько раз и остановился. Тяжело дышал Брусков. Тишина стояла немая, мёртвая, тяжёлая, как те миллионы тонн, которые придавили снаряд глубоко в подземных недрах.
   Брусков забормотал что-то сквозь сон; потом ясно послышалось: "Довольно… Не хочу…", и опять неразборчивое бормотанье. Володя вздрогнул, испуганно оглянулся, опять лёг и плотно закрыл глаза.
   Он слышал, как медленно и тяжело поднимался Мареев по лестнице, как он прошёл через каюту и поднялся в верхнюю камеру, к Малевской. Оттуда смутно доносились тихие голоса, они уходили всё дальше и дальше и наконец совсем растворились в нарастающем шуме улицы. Широкая, просторная улица с рядами высоких деревьев по обеим её сторонам… Весёлые голоса звучат всё громче и громче… Это – школа, высокая, светлая, с широким подъездом, охваченным полукругом колонн. Знакомая, родная школа, и в то же время какая-то холодная, чуждая… Володя должен войти в подъезд, его тянет туда. Но ноги приросли к асфальту, их невозможно оторвать… Голоса и смех за стеной звенят и зовут к себе. Володя рвётся туда, но нет сил идти… Вдруг кто-то огромный и мощный поднимает Володю и швыряет в подъезд… От страха обрывается сердце, и Володя просыпается.
   Тревожно проходят «ночи», как все в снаряде называют часы, предназначенные для общего сна. Часы эти совпадают с ночными часами на поверхности, чтобы поддерживать с ней связь в дневное время. Но за последние двое суток настроение из-за недостатка кислорода, скупо отпускаемого Мареевым, так упало, что постепенно у всех пропала охота вести разговоры с поверхностью.
   Да и разговоры-то все одни и те же. Говорили о кислороде, запасы которого тают на глазах, между тем как материалов для его получения почти уже нет. Сказать об этом откровенно Цейтлину, терзаемому беспокойством и страхом, сказать всем, работающим для спасения экспедиции, – значило бы лишить их последней надежды и энергии. И потому отвечали уклончиво, общими фразами, и это было мучительно. Говорили о воде, которую теперь выдавали по маленькому стакану на целый день. А Цейтлин, кроме того, постоянно и настойчиво спрашивает о самочувствии. Но какое может быть самочувствие, когда каждое движение, каждое усилие вызывает неимоверную усталость, головокружение? И опять, чтобы не огорчать своими жалобами Цейтлина и всех других на поверхности, приходится лгать или отвечать бессодержательным "ничего".
 //-- * * * --// 
   Вчера, когда Мареев отошёл от микрофона, Брусков встал с гамака и выключил радиоприёмник.
   – Зачем ты это сделал, Михаил? – спросил Мареев, наблюдая за Брусковым.
   – Надоело! – задыхаясь, ответил тот, медленно возвращаясь на место. – Всё равно крышка… Зачем обманывать других… и терзать себя? Я бы с удовольствием совсем разбил радиостанцию…
   В каюте, кроме них, никого не было. Малевская и Володя находились в буровой камере. Мареев бросил наверх беспокойный взгляд.
   – Не говори так громко, Михаил! Они могут услышать…
   Он глубоко вздохнул и помолчал. Было тяжело говорить.
   – Почему ты думаешь, что обязательно – крышка?.. Мы не должны приходить в отчаяние до последней минуты.
   – Самообман!
   – Нет, надежда!
   – Кому как нравится…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное