Василий Шукшин.

Ваш сын и брат

(страница 1 из 4)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Василий Макарович Шукшин
|
|  Ваш сын и брат
 -------


   …И вот пришла весна. Обычная – добрая и бестолковая, как недозрелая девка.
   В переулках на селе – грязь в колено. Люди ходят вдоль плетней, держась руками за колья. И если ухватится за кол какой-нибудь дядя из «Заготскота», то и останется он у него в руках, ибо дяди из «Заготскота» все почему-то как налитые, с лицами красного шершавого сукна. Хозяева огородов матерятся на чем свет стоит.
   – Тебе, паразит, жалко сапоги измарать, а я должен каждую весну плетень починять?!
   – Взял бы да накидал камней, если плетень жалко.
   – А у тебя что, руки отсохли? Возьми да накидай…
   – А, тогда не лайся, если такой умный.
   А ночами в полях с тоскливым вздохом оседают подопревшие серые снега.
   А в тополях, у речки, что-то звонко лопается с тихим ликующим звуком: «Пи-у».
   Лед прошел по реке. Но еще отдельные льдины, блестя на солнце, скребут скользкими животами каменистую дресву, а на изгибах речных льдины вылезают ноздреватыми синими мордами на берег, разгребают гальку, разворачиваются и плывут дальше – умирать.
   Малый сырой ветерок кружится и кружит голову… Остро пахнет навозом, гнилым мокрым деревом и талой землей.
   Вечерами, перед сном грядущим, люди добреют.
   Во дворах на таганках потеют семейные чугуны с варевом. Пляшут веселые огоньки, потрескивает волглый хворост. Задумчиво в теплом воздухе… Прожит еще один день. Вполсилы ведутся неторопливые необязательные разговоры – завтра будет еще день, и опять будут разные дела. А пока можно отдохнуть, покурить всласть, поворчать на судьбу, задуматься бог знает о чем – что, может, жизнь – судьба эта самая – могла бы быть какой-нибудь иной – малость лучше?.. А в общем-то, и так ничего – хорошо. Особенно весной.
 //-- Степан --// 
   В такой-то задумчивый хороший вечер, минуя большак, пришел к родному селу Воеводин Степан.
   Пришел он с той стороны, где меньше дворов, сел на косогор, нагретый за день солнышком, и вздохнул. И стал смотреть на деревню. Он, видно, много отшагал за день и крепко устал.
   Он долго сидел так и смотрел.
   Потом встал и пошел в деревню.

   Ермолай Воеводин копался еще в своей завозне – тесал дышло для брички. В завозне пахло сосновой стружкой, махрой и остывшими тесовыми стенами. Свету в завозне было уже мало. Ермолай щурился и, попадая рубанком на сучки, по привычке ласково матерился.
   …И тут на пороге, в дверях, вырос сын его – Степан.
   – Здорово, тять.
   Ермолай поднял голову, долго смотрел на сына… Потом высморкался из одной ноздри, вытер нос подолом сатиновой рубахи, как делают бабы, и опять внимательно посмотрел на сына.
   – Степка, что ли?
   – Но… Не узнал?
   – Хот!..
Язви тя… Я уж думал – почудилось.
   Степан опустил худой вещмешок на порожек, подошел к отцу… Обнялись, чмокнулись пару раз.
   – Пришел?
   – Ага.
   – Что-то раньше? Мы осенью ждали.
   – Отработал… отпустили.
   – Хот… язви тя! – отец был рад сыну, рад был видеть его. Только не знал, что делать.
   – А Борзя-то живой ишо, – сказал он.
   – Но? – удивился Степан. Он тоже не знал, что делать. Он тоже рад был видеть отца. – А где он?
   – А шалается где-нибудь. Этта, в субботу вывесили бабы бельишко сушить – все изодрал. Разыгрался, сукин сын, и давай трепать…
   – Шалавый дурак.
   – Хотел уж пристрелить его, да подумал: придешь – обидишься…
   Присели на верстак, закурили.
   – Наши здоровы? – спросил Степан. – Пишут ребята?
   – Ничо, здоровы. Как сиделось-то?
   – А ничо, хорошо. Работали. Ребята-то как?..
   – Да редко пишут. Ничо вроде… Игнат хвалится. А Максим – на стройке. Ты-то в шахтах, наверно, робил?
   – Нет, зачем: лес валили.
   – Ну да, – Ермолай понимающе кивнул головой. – Дурь-то вся вышла?
   – Та-а… – Степан поморщился. – Не в этом дело.
   – Ты вот, Степка… – Ермолай погрозил согнутым прокуренным пальцем. – Ты теперь понял: не лезь с кулаками куда не надо. Нашли, черти полосатые, время драться.
   – Не в этом дело, – опять сказал Степан.
   В завозне быстро темнело. И все также волнующе пахло стружкой и махрой…
   Степан встал с верстака, затоптал окурок… Поднял свой хилый вещмешок.
   – Пошли в дом, покажемся.
   – Немая-то наша, – заговорил отец, поднимаясь, – чуть замуж не вышла, – ему все хотелось сказать какую-нибудь важную новость, и ничего как-то не приходило в голову.
   – Но! – удивился Степан.
   – Смех и грех…
   Пока шли от завозни, отец рассказывал:
   – Приходит один раз из клуба и мычит мне: мол, жениха приведу. Я, говорю, те счас такого жениха приведу, что ты неделю сидеть не сможешь.
   – Может, зря?
   – Что «зря»? «Зря»… Обмануть надумал какой-то – полегче выбрал. Кому она, к черту, нужна такая. Я, говорю, такого те жениха приведу…
   – Посмотреть надо было жениха-то. Может, правда…
   А в это время на крыльцо вышла и сама «невеста» – крупная девка лет двадцати трех. Увидела брата, всплеснула руками, замычала радостно. Глаза у нее синие, как цветочки, и смотрит она до слез доверчиво.
   – Ма-ам, мм, – мычала она и ждала, когда брат подойдет к ней, и смотрела на него сверху, с крыльца… И до того она в эту минуту была счастлива, что у мужиков навернулись слезы.
   – А от те «ме», – сердито сказал отец и шаркнул ладонью по глазам. – Ждала все, крестики на стене ставила – сколько дней осталось, – пояснил он Степану. – Любит всех, как дура.
   Степан нахмурился, чтоб скрыть волнение, поднялся по ступенькам, неловко приобнял сестру, похлопал ее по спине… А она вцепилась в него, мычала и целовала в щеки, в лоб, в губы.
   – Ладно тебе, – сопротивлялся Степан и хотел освободиться от крепких объятий. И неловко было ему, что его так нацеловывают, и рад был тоже, и не мог оттолкнуть счастливую сестру.
   – Ты гляди, – смущенно бормотал он. – Ну, хватит, хватит… Ну все…
   – Да пусть уж, – сказал отец и опять вытер глаза. – Вишь, соскучилась.
   Степан высвободился наконец из объятий сестры, весело оглядел ее.
   – Ну, как живешь-то? – спросил.
   Сестра показала руками – «хорошо».
   – У ей всегда хорошо, – сказал отец, поднимаясь на крыльцо. – Пошли, мать обрадуем.
   Мать заплакала, запричитала.
   – Господи-батюшки, отец небесный, услыхал ты мои молитвы, долетели они до тебя…
   Всем стало как-то не по себе и от ее причета.
   – Ты, мать, и радуисся, и горюешь – все одинаково, – строго заметил Ермолай. – Чо захлюпала-то? Ну, пришел, теперь радоваться надо.
   – Дак я и радуюсь, не радуюсь, что ли…
   – Ну и не реви.
   – Было бы у меня их двадцать, я бы не ревела. А то их всего-то трое и те разлетелись по белу свету… Каменная я, что ли?
   – Дак и мне жалко! Ну и давай будем реветь по целым дням. Только и делов…
   – Здоровый ли, сынок? – спросила мать. – Может, по хвори по какой раньше-то отпустили?
   – Нет, все нормально. Отработал свое – отпустили.
   Стали приходить соседи, родные.
   Первой прибежала Нюра Агапова, соседка, молодая, гладкая баба с круглым добрым лицом. Еще в сенях заговорила излишне радостно и заполошно:
   – А я гляну из окошка-то: осподи-батюшка, да ить эт Степан пришел?! И правда – Степан…
   Степан заулыбался.
   – Здорово, Нюра.
   Нюра обвила горячими руками соседа, трижды прильнула наголодавшимися вдовьими губами к его потрескавшимся, пропахшим табаком и степным ветром губам…
   – От тебя как от печи пышет, – сказал Степан. – Замуж-то не вышла?
   – Я, может, тебя ждала, – Нюра засмеялась.
   – Пошла к дьяволу, Нюрка! – возревновала мать. – Не крутись тут – дай другим поговорить. Шибко тяжело было, сынок?
   – Да нет, – с удовольствием стал рассказывать Степан. – Там хорошо. Я, например, здесь раз в месяц кино смотрю, так? А там – в неделю два раза. А хошь, иди в Красный уголок – там тебе лекцию прочитают: «О чести и совести советского человека» или «О положении рабочего класса в странах капитала»…
   – Что же, вас туда собрали кино смотреть? – спросила Нюра весело.
   – Почему?.. Не только, конечно, кино…
   – Воспитывают, – встрял в разговор отец. – Дуракам вправляют.
   – Людей интересных много, – продолжал Степан. – Есть такие орлы!.. А есть образованные. У нас в бригаде два инженера было…
   – А эти за что?
   – Один – за какую-то аварию на фабрике, другой – за драку. Дал тоже кому-то бутылкой по голове…
   – Может, врет, что инженер? – усомнился отец.
   – Там не соврешь. Там все про всех знают.
   – А кормили-то ничего? – спросила мать.
   – Хорошо, всегда почти хватало.
   Еще подошли люди. Пришли товарищи Степана. Стало колготно в небольшой избенке Воеводиных. Степан снова и снова принимался рассказывать:
   – Да нет, в общем-то, хорошо! Вы здесь кино часто смотрите? А мы – в неделю два раза. К вам артисты приезжают? А к нам туда без конца ездили. Жрать тоже хватало… А один раз фокусник приезжал. Вот так берет стакан с водой…
   Степана слушали с интересом, немножко удивлялись, говорили «хм», «ты гляди!», пытались сами тоже что-то рассказать, но другие задавали новые вопросы, и Степан снова рассказывал. Он слегка охмелел от долгожданной этой встречи, от расспросов, от собственных рассказов. Он незаметно стал даже кое-что прибавлять к ним.
   – А насчет охраны – строго?
   – Ерунда! Нас последнее время в совхоз возили работать, так мы там совсем почти одни оставались.
   – А бегут?
   – Мало. Смысла нет.
   – А вот говорят, если провинился человек, то его сажают в каменный мешок…
   – В карцер. Это редко, это если сильно проштрафился… И то уркаганов, а нас редко.
   – Вот жуликов-то, наверно, где! – воскликнул один простодушный парень. – Друг у друга воруют, наверно?..
   Степан засмеялся. И все посмеялись, но с любопытством посмотрели на Степана.
   – Там у нас строго за это, – пояснил Степан. – Там, если кого заметют, враз решку наведут…
   Мать и немая тем временем протопили баню на скорую руку, отец сбегал в лавочку… Кто принес сальца в тряпочке, кто пирожков, оставшихся со дня, кто пивца-медовухи в туеске – праздник случился нечаянно, хозяева не успели подготовиться. Сели к столу затемно. И потихоньку стало разгораться неяркое веселье. Говорили все сразу, перебивали друг друга, смеялись… Степан сидел во главе стола, поворачивался направо и налево, хотел еще рассказывать, но его уже плохо слушали. Он, впрочем, и не шибко старался. Он рад был, что людям сейчас хорошо, что он им удовольствие доставил, позволил им собраться вместе, поговорить, посмеяться. И чтобы им было совсем хорошо, он запел трогательную песню тех мест, откуда прибыл.

     Прости мне, ма-ать,
     За все мои поступки —
     Что я порой не слушалась тебя-я!..

   На минуту притихли было: Степана целиком захватило сильное чувство содеянного добра и любви к людям. Он заметно хмелел.

     А я думала-а, что тюрьма д это шутка.
     И этой шуткой сгубила д я себя-я! —

   пел Степан.
   Песня не понравилась – не оценили полноты чувства раскаявшейся грешницы, не тронуло оно их… И саму грешницу как-то трудно было представлять.
   – Блатная! – с восторгом пояснил тот самый простодушный парень, который считал, что в лагерях – сплошное жулье. – Тихо, вы!
   – Чо же, сынок, баб-то много сидят? – спросила мать с другого конца стола.
   – Хватает. Целые лагеря есть.
   И возник оживленный разговор о том, что, наверно, бабам-то там не сладко.
   – И вить, дети небось пооставались!
   – Детей – в приюты…
   – А я бы баб не сажал! – сурово сказал один, изрядно подвыпивший мужичок. – Я бы им подолы на голову – и ремнем!..
   – Не поможет, – заспорил с ним Ермолай. – Если ты ее выпорол – так? – она только злей станет. Я свою смолоду поучил раза два вожжами – она мне со зла немую девку принесла.
   Кто-то поднял песню. Свою. Родную.

     Оте-ец мой был природный пахарь,
     А я работал вместе с им…

   Песню подхватили. Заголосили вразнобой, а потом стали помаленьку выравниваться.

     Три дня, три ноченьки старался —
     Сестру из плена выруча-ал…

   Увлеклись песней – пели с чувством, нахмурившись, глядя в стол перед собой.

     Злодей пустил злодейку пулю,
     Уби-ил красавицу сестру-у.
     Взошел я на гору крутую,
     Село-о родное посмотреть:
     Гори-ит, горит село родное,
     Гори-ит вся родина-а моя-я!..

   Степан крепко припечатал кулак в столешницу, заматерился с удовольствием.
   – Ты меня не любишь, не жалеешь! – сказал он громко. – Я вас всех уважаю, черти драные! Я сильно без вас соскучился.
   У порога, в табачном дыму, всхлипнула гармонь – кто-то предусмотрительный смотал за гармонистом. Взревели… Песня погибла. Вылезли из-за стола и норовили сразу попасть в ритм «подгорной». Старались покрепче дать ногой в половицу.
   Бабы образовали круг и пошли, и пошли с припевом. И немая пошла и помахивала над головой платочком. На нее показывали пальцем, смеялись… И она тоже смеялась – она была счастлива.
   – Верка! Ве-ерк! – кричал изрядно подпивший мужичок. – Ты уж тогда спой, ты спой, что же так-то ходить! – никто его не слышал, и он сам смеялся своей шутке – просто закатывался.
   Мать Степана рассказывала какой-то пожилой бабе:
   – Ка-ак она на меня навалится, матушка, у меня аж в грудях сперло. Я насилу вот так голову-то приподняла да спрашиваю: «К худу или к добру?» А она мне в самое ухо дунула: «К добру!»
   Пожилая баба покачала головой.
   – К добру?
   – К добру, к добру. Ясно так сказала: к добру, говорит.
   – Упредила.
   – Упредила, упредила. А я ишо подумай вечером-то: «К какому же добру, думаю, мне суседка-то предсказала?» Только так подумала, а дверь-то открывается – он вот он, на пороге.
   – Господи, господи, – прошептала пожилая баба и вытерла концом платка повлажневшие глаза. – Надо же!
   Бабы, плясавшие кругом, вытащили на круг Ермолая. Ермолай недолго думал, пошел выколачивать одной ногой, а второй только каблуком пристукивал… И приговаривал: «Оп-па, ат-та, оп-па, ат-та…» И вколачивал, и вколачивал ногой так, что посуда в шкафу вздрагивала.
   – Давай, Ермил! – кричали Ермолаю. – У тя седая радость большая – шевелись!
   – Ат-та, оп-па, – приговаривал Ермолай, а рабочая спина его, ссутулившаяся за сорок лет работы у верстака, так и не распрямилась, и так он плясал – слегка сгорбатившись, и большие узловатые руки его тяжело висели вдоль тела. Но рад был Ермолай и забыл все свои горести – долго ждал этого дня, без малого три года.
   В круг к нему протиснулся Степан, сыпанул тяжкую, нечеткую дробь…
   – Давай, тять…
   – Давай – батька с сыном! Шевелитесь!
   – А Степка-то не изработался – взбрыкивает!
   – Он же говорит – им там хорошо было. Жрать давали…
   – Там дадут – догонют да еще дадут.
   – Ат-та, оп-па!.. – приговаривал Ермолай, приноравливаясь к сыну…

     Люблю сани с подрезами,
     Воронка – за высоту,
     Люблю милку за походку.
     А еще – за красоту! —

   вспоминал Ермолай из далекой молодости.
   И Степан тоже спел:

     Это чей же паренек
     Выделывает колена;
     Ох, не попало бы ему
     Березовым поленом.

   Плясать оба не умели, но работали ладно – старались. Людям это нравится; смотрели на них с удовольствием.
   Так гуляли.
   Никто потом не помнил, как появился в избе участковый милиционер. Видели только, что он подошел к Степану и что-то сказал ему. Степан вышел с ним на улицу. А в избе продолжали гулять: решили, что так надо, надо, наверное, явиться Степану в сельсовет – оформлять всякие бумаги. Только немая что-то забеспокоилась, замычала тревожно, начала тормошить отца. Тот спьяну отмахнулся.
   – Отстань, ну тя! Пляши вон.
   Участковый вышел со Степаном за ворота, остановился.
   – Ты что, одурел, парень? – спросил он, вглядываясь в лицо Степана.
   Степан прислонился спиной к воротному столбу, усмехнулся.
   – Чудно?.. Ничего…
   – Тебе же три месяца сидеть осталось!
   – Знаю не хуже тебя… Дай закурить.
   Участковый дал ему папироску, закурил сам.
   – Пошли.
   – Пошли.
   – Может, скажешь дома-то? А то хватятся…
   – Сегодня не надо – пусть погуляют. Завтра скажешь.
   – Три месяца не досидеть и сбежать!.. – опять изумился милиционер. – Прости меня, но я таких дураков еще не встречал, хотя много повидал всяких. Зачем ты это сделал?
   Степан шагал, засунув руки в карманы брюк, узнавал в сумраке знакомые избы, ворота, прясла… Вдыхал знакомый с детства терпкий весенний холодок, задумчиво улыбался.
   – А?
   – Чего?
   – Зачем ты это сделал-то?
   – Сбежал-то? А вот – пройтись разок… Соскучился.
   – Так ведь три месяца осталось! – почти закричал участковый. – А теперь еще пару лет накинут.
   – Ничего… Я теперь подкрепился. Теперь можно сидеть. А то меня сны замучили – каждую ночь деревня снится… Хорошо у нас весной, верно?
   – Нда… – раздумчиво сказал участковый.
   Долго они шли молча, почти до самого сельсовета.
   – И ведь удалось сбежать!.. Один бежал?
   – Трое.
   – А те где?
   – Не знаю. Мы сразу по одному разошлись.
   – И сколько же ты добирался?
   – Неделю.
   – Тьфу… Ну, черт с тобой – сиди.
   В сельсовете участковый сел писать протокол. Степан сидел у стола, напротив, задумчиво смотрел в темное окно. Хмель покинула его голову.
   – Оружия никакого нет? – спросил участковый, отвлекаясь от протокола.
   – Сроду никакой гадости не таскал с собой.
   – Чем же ты питался в дороге?
   – Они запаслись… те двое-то…
   – А им по сколько оставалось?
   – По много…
   – Но им хоть был смысл бежать, а тебя-то куда черт дернул? – в последний раз поинтересовался милиционер.
   – Ладно, надоело! – обозлился Степан. – Делай свое дело, я тебе не мешаю.
   Участковый качнул головой, склонился опять к бумаге. Еще сказал:
   – Я думал, ошибка какая-нибудь – не может быть, чтоб на свете были такие придурки. Оказывается, правда.
   Степан смотрел в окно, спокойно о чем-то думал.
   – Небось смеялись над тобой те двое-то? – не вытерпел и еще спросил словоохотливый милиционер.
   Степан не слышал его.
   Милиционер долго с любопытством смотрел на него. Сказал:
   – А по лицу не скажешь, что – дурак, – и ушел окончательно в протокол.
   В это время в сельсовет вошла немая. Остановилась на пороге, посмотрела испуганными глазами на милиционера, на брата…
   – Мэ-мм? – спросила она брата.
   Степан растерялся.
   – Ты зачем сюда?
   – Мэ-мм? – замычала сестра, показывая на милиционера.
   – Это сестра, что ли? – спросил тот.
   – Но…
   Немая подошла к столу, тронула участкового за плечо и, показывая на брата, руками стала пояснять свой вопрос: «Ты зачем увел его?»
   Участковый понял.
   – Он… Он! – показал на Степана. – Сбежал из тюрьмы! Сбежал! Вот так!.. – участковый показал на окно и «показал», как сбегают. – Нормальные люди в дверь выходят, в дверь! А он в окно – раз и ушел. И теперь ему будет… – милиционер сложил пальцы в решетку и показал немой на Степана. – Теперь ему опять вот эта штука будет! Два, – растопырил два пальца и торжествующе потряс ими. – Два года еще!
   Немая стала понимать. И когда она совсем все поняла, глаза ее, синие, испуганные, загорелись таким нечеловеческим страданием, такая в них отразилась боль, что милиционер осекся. Немая смотрела на брата. Тот побледнел и замер – тоже смотрел на сестру.
   – Вот теперь скажи ему, что он дурак, что так не делают нормальные люди… Братья ваши небось не сделали бы так.
   Немая вскрикнула гортанно, бросилась к Степану, повисла у него на шее.
   – Убери ее, – хрипло попросил Степан. – Убери!
   – Как я ее уберу?..
   – Убери, гад! – заорал Степан не своим голосом. – Уведи ее, а то я тебе расколю голову табуреткой!
   Милиционер вскочил, оттащил немую от брата… А она рвалась к нему и мычала. И трясла головой.
   – Скажи, что ты обманул ее, пошутил… Убери ее!
   – Черт вас!.. Возись тут с вами… – ругался милиционер, оттаскивая немую к двери. – Он придет сейчас, я ему дам проститься с вами! – пытался он втолковать ей. – Счас он придет! – ему удалось наконец подтащить ее к двери и вытолкнуть. – Ну, здорова! – он закрыл дверь на крючок. – Фу-у… Вот каких делов ты натворил – любуйся теперь.
   Степан сидел, стиснув руками голову, смотрел в одну точку – в пол.
   Участковый спрятал недописанный протокол в полевую сумку, подошел к телефону.
   – Вызываю машину – поедем в район, ну вас к черту… Ненормальные какие-то.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное