Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 9 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Зюзин, хмельной, но твердо и тяжело стоящий на ногах, вошел в безоконный подклет к медведю. Было темно и вонюче, только калеными угольками горели в темноте глаза зверя.
   – Гой, доезжачий!
   – Тут я, боярин!
   – Огню дай, да прихвати кожаные рукавицы с завязками у пястья, да чуй – гуж сыромятной дай!
   – Даю, боярин!
   В синем кафтане, зеленеющем от огня двух факелов, в иршаных желтых сапогах осторожно вошел малобородый доезжачий. Он воткнул факелы, вонявшие копотью, за жердь, приколоченную к стене с зарубами для гнезд огню. Подал боярину, вытащив из-за кушака, рукавицы и длинный гуж. Медведь зарычал, звеня цепью, встал на дыбы.
   – Берегись, боярин, ударит зверь!
   – Крепко бьет?
   – Да зри – пол выдрал корытом, ежедень щепу отгребаем, уносим…
   – Ты, советчик, поди к столу, где ел я, мясо там есть и кости – неси сюда!
   Доезжачий где-то прихватил решето, в решете принес кости с кусками баранины. Боярин натянул на руки кожаные рукавицы, шагнул к зверю и крикнул:
   – Го! – сунул зверю кусок мяса.
   Зверь поднял лапу ударить и опустил, фыркнув носом, жадно схватил кусок, сглотнул не жуя.
   – Го, – другой кусок протянул боярин.
   Зверь схватил кусок уже не так быстро и жадно, потом переданные в решете кости выбрал лапами, как человек, дочиста, иные грыз, иные проглотил не жуя.
   – Филатко! Скажи Тишке, чтоб кормил зверя, – голоден! – и пить ему в корыте ежедень давать…
   – Он, боярин, когда наестца, то озорничает, – ответил доезжачий, – пол рвет, рычит да цепью брякает на весь дом, чует, что собаки на псарне заливаютца, и пуще тамашится… сторонись – ударит!
   Медведь занес лапу, ударил, боярин отвел удар. Зверь разозлился и быстро снизу вверх мазнул лапой, но боярин и этот удар отвел.
   – И-и… ловок, боярин!
   – Ты что же, скотина, не зришь хозяина?! – Боярин разозлился. В злобе Зюзин был дик, зорок и быстр. Он сдернул с плеч кафтан прямо в навоз на полу, взмахнул гужом перед глазами зверя, зверь присел, отвернул морду, а Зюзин уже сидел на медведе верхом. Медведь еще ниже присел и засопел злобно.
   – Гей, Филатко, подразни его!..
   – Ужо, боярин! Я рогатиной… – Доезжачий вывернулся из подклета.
   – Годи да жди! Он те в то время переест руки, ноги… – ворчал боярин, вдавливая гуж в пасть зверю. Вдавив, завязал узлом на шее сзади.
   Доезжачий пришел с рогатиной. Боярин, косясь на него и загибая упрямую лапу зверя, надел рукавицу, затянув ремень запястья.
   – Ослоп принес на черта! – Загнул другую лапу медведя, сделал то же. Потом отошел спереди, взял за цепь, поставил медведя на дыбы.
Обхватил свободной рукой зверя, сказал:
   – Будешь ужо и хозяина почитать! Филатко, зови парней – выгрести навоз и соломы чтоб…
   Боярский кафтан подняли, навоз выгребли, настлали соломы, принесли корыто с водой…
   – Уберись! С цепи спущу!
   Зверь дрожал и злобно вертел головой, чая себе беды.
   Холопы ушли. Боярин с цепи не спустил медведя, но гуж с него развязал и рукавицы сдернул.
   – Ништо! Так мы с тобой повозимся, будем приятство вести, тогда с цепи спущу, плясать заставлю…
   Доезжачий, стоя у двери, глядел, и странно и страшно казалось ему, что зверь боярина не ударил и зубом не тронул, а только косился, ощерялся, как собака.
   И еще доезжачий про себя смеялся – боярин ушел из подклета, весь обвалянный медвежьим навозом, шерстью тоже. На дворе Зюзин заорал во всю глотку:
   – Холопы! Баня как?
   – Готова баня, и пар налажен, боярин! – ответил чей-то голос в узкое окно повалуши.
   И еще вопросил боярин:
   – Сорочка и рухлядь чистая есть ли?!
   – Все есть – мойся на здоровье!
   – Чтоб парельщиков, да смену им сготовить! – И про себя сказал: – Эх, сегодня запарюсь до ума решения!..
   Боярыня Малка знала повадки мужа: когда разозлится на нее, то либо на охоту уедет, или уйдет на псарню. Забавляется со псами до глубокой ночи, а после в баню залезет и там же в бане заночует до утра. Квасу, ему туда носят со льдом, а то и меды хмельные, тоже стоялые на льду.
   Боярыня, как лишь смерилось и зазвонили ко всенощной, покликала сватьюшку. Так прозвали сенные девки приживалку в доме боярина Зюзина.
   Когда явилась сватьюшка, боярыня угнала девок к себе.
   Сватьюшка играла роль добровольной дурки (шутихи). Она же по торгам и людным улицам собирала всякие вести – боярыне пересказывала. Одета была сватьюшка в кармазинный темный армяк, шитый по подолу кружевом золотным, а по воротнику и полам – шелками в клопец и столбунец [86 - Столбунец – вышивка особого узора.]. Под армяком – саян на лямках, усаженных соврулинами голубыми. Саян черной, плисовой. В шапке – вершок шлыком, а на маковке вершка – бубенчик серебряный.
   – Сватьюшка, что я тебе молвю…
   – Не ведаю, боярыня светлоглазая…
   – Прискучил мне муж мой богоданной, укажи – что делать?
   – Ой, боярыня, чай, сама ты без меня лучше ведаешь, что делать… только молвю: пора ему, медведю мохнатому… тьфу ты! говорю неладно… пора прискучить… Жену мало знает – зайцев гоняет да девок в избы загоняет, золотом дарит и с любой спит…
   – Ну так вот! Наглядела я молодца из окна с крыльца – хочу с ним любовь делить…
   – Ништо! Сердце зори, да не проспи зари, боярыня!
   – Ох, и хитрая ты! У тебя слова краше моих – укладнее…
   – С зарей, светлоглазая горлица, люд честной шевелитца, поп отзвонил да за питие садитца… Помни, дочь, ночь, любовь через край не пей… к дому поспей… утречком, ежли придет боярин с охоты, о жене заботы… грабонет да глянет, чтобы постелька была нагрета – вот те все спето!
   – Ох, все-то она понимает… Сватьюшка! Дай-ко мне вон там из сундука, что под коником [87 - Коник – конец лавки.] стоит, кованой, чернецкую одежу. Черницей наряжусь, куколем черным кику закрою, да башмаки черные, мягкие дай…
   – Все подам, боярыня, окручу, обверчу – только личико умыть потребно, черницы, горлица, не белятца, не вапятца, под глазками подчерним да тоненько угольком морщинки намажем…
   – Нет, сватьюшка! На ворону походить не мыслю… в сутемках сурьму кто разберет?..
   – Твое то дело, разумница… учена от меня и будет! Давайко крутиться, рядиться…
   – Еще вот там, у зеркала, в ящичке, сватьюшка, патриарший змеевик [88 - Змеевик – плоский медальон, с одной стороны архангел, с другой – змеи.], византийской с архангелом, подай, а то забуду… и неравно стража, а мне Кремлем идти.
   – А пошто он страже надобен?
   – Знак патриарший… стража знает его, не удержит… Проводи, ключи есть у тебя, запри дверь… у меня два ключа, к своей и патриаршей палате…
   – Поди, поди, моя светлоглазая… Надо ежели, то постерегу… Помочь раздеться?
   – Ну… разденусь сама – не пекись…
   – Да будет тебе, моя горлица, пухом дорожка укладена… Боярыня ушла задним крыльцом. Сватьюшка заперла за ней дверь на ключ, подымаясь обратно лестницей, думала: «Муж за делами да забавами… молодой, пригожей пошто тайком не погулять… И царевны наверх, уж крепко их держат, а чернцов да уродов зовут в рядне, в веригах, скинут рубища да хари писаные, глянь – под ними молодцы – веди в терем!» Потрепала себя шутиха за бородавку большую на подбородке и тихо вслух сказала:
   – А коя боярыня явно мужа в блудном деле сыщется, той плетка по телу холеному…
   Боярыня дверью под крыльцом вышла, прошла дверкой сквозь тын… На дворе в дальнем углу залаяли собаки и скоро утихли.
   На ширине кремлевской площади боярыне жарко сделалось.
   Она потрогала на груди под покрывалом змеевик: «Недаром тебя византийцы сочли талисманом… он, он горячит…»
   За кремлевской стеной, в стороне Москвы-реки, далеко полыхал пожар – мутно розовели главы кремлевских церквей, зубцы стены то рыжели, то вновь становились черными.
   В Кремль чужих не пускали, но в Успенском шла служба для бояр и служилых людей. В тусклом свете чернели, шевелились головы…
   – Бояре у службы, неладно, если кто увидит. А, да я – черница! Наряд свой забыла, будто хмельная…
   Прошел, мутно светя остриями бердышей, стрелецкий караул, на женщину в черном не обратил внимания.
   Когда отпирала тайную дверь на лестницу в крестовую палату, Малке стало холодно:
   – Иду незваная… и имени не знаю, к кому иду…
   Смутно помнила, что лестница приведет ее в коридор, туда, где кельи.
   В коридоре у самых дверей со свечой в руках встретил ее патриарший дьякон Иван.
   – А… боярыня! Разве того тебе не сказано, что святейший уехал?
   – Не к нему пришла я… Вот возьми и молчи!
   Боярыня сняла с пальца дорогой перстень. Дьякон отстранил ее руку:
   – Посулов не беру… Кого надо тебе?..
   – Не тебя! Но вас тут двое. – Семен спит.
   – Вот его дверь… я войду к нему.
   – Нет, не можно. Святейший знает все!
   – Я ничего и никого не боюсь! Боюсь преград на пути моем… Берегись, диакон Иван Шушерин! Моя власть выше твоей.
   – Твоей власти, боярыня Меланья, не боюсь я!
   – Ты берегешь меня, как эвнух, для ради святейшего?
   – Нет! Берегу отрока от грозы и кары! Ему и так дана работа свыше сил… Ты не помышляешь, что будет с парнем, если еще раз соблазнишь его?
   – Пошто знать, что будет со мной, с вами завтра? Так я хочу делать сегодня! Разве мы не во мраке ходим? Завтра ни ты, ни я не знаем. Чего ты сторожишь его? Он не женщина…
   – Да, но через тебя зачнется так, что он перестанет быть мужем. Уйди, боярыня!
   – Ты несчастен, Иван! Иссох, глаза впали, власы ронишь, скоро будешь плешат… Тебе завидна любовная радость других?
   – Нет, боярыня, я счастлив… У меня любовь – книги, иму борзописанье, я благословлен в своей доле.
   – Послушай мало, Иван диакон! Не будем вражами… я не пойду к нему, но ты разбудишь его, он меня доведет к дому – одной опасно.
   – Дай слово, боярыня, не увлечь к себе парня.
   – Слово тебе даю, – отпустить его вскорости. Дьякон разбудил Сеньку.
   Не доходя тына, боярыня сказала Сеньке:
   – Погаси факел! Здесь молвим слово…
   – Чую тебя, боярыня.
   – Завтра, Семен, когда ударит на Фроловской час с полудня, приходи на Варварский крестец в часовню Иверской. Буду одета черницей…
   – Прощай, боярыня, приду!
   – Чтоб ты не забыл, дай поцелую.
   – Ой, то радостно, да боюсь…
   – Бояться не надо! Вот! Ну, еще – вот! А теперь – идешь ко мне?
   – Нет… слово дал Ивану.
   – Ивану твоему колода гробовая и крест! Не забудь – завтра…
   Боярыня скрылась в темноте.
   Утром Сенька справился в путь по городу. Диакон Иван сказал:
   – Жди мало… Святейшему по сану его не дано опоясывать себя мечом… едино лишь меч духовный дан ему, но у него имется келья под замком – ключ тоя кельи у меня…
   – Какая та келья, отец, и пошто она?
   – Оружейная келья… Святейший дарит из нее бояр и детей боярских патриарших тем, что помыслит… Пойдем в нее – тебя он благословил двумя пистолями.
   Войдя в келью узкую с узким окном, Сенька увидел на стенах сабли, бердыши, пистоли. На длинном столе тоже разложено оружие.
   – Вот твое, Семен! – сказал диакон. Сенька потрогал подарок, отстранил:
   – Чуй, отче Иван, благослови взять вон ту палицу!
   – Не можно… боюсь рушить волю патриарха.
   – Пистоли заряжать долго, кремни, зелейный рог, свинец беречь надо, пойдем – ничего не беру я!
   – Экой парень! Ну что тебе люб шестопер?
   – У него, шестопера, вишь, рукоятка с пробоем, в пробой ремень петлей уделан, будто для меня… подвесить у пояса под кафтан – и добро!
   – Дурак ты! Пистоль пуще устрашает, к пистолю не всяк полезет, к шестоперу с топором мочно, он не боевой, а знак военачалия… Што с тобой – бери, коли потребует господин – вернешь.
   – Едреной он, харлужной! Вот те спасибо…
   – Не зарони… еще вот – это от меня. – Иван подвел Сеньку к сундуку под окном, большому, окованному по углам железными узорами. – Тут, парень, пансыри… под кафтаном не знатно, сила у тебя есть таковую рубаху носить – будет она тебе замест вериг…
   – Пошто мне, отец Иван?
   – Берегчись надо… могут ножом порезать сзади, а мне жалко тебя… – И как бы про себя прибавил диакон: – На трудный путь послал отрока господине наш!
   – Уж разве угодное тебе створить? Дай, отец, вон тот, что короче, с медным подзором. [89 - Подзор – низ, оторочка.]
   Сенька, сбросив кафтан, надел кольчугу. Под кольчугой – она была короткая – по рубахе натянул ремень, к ремню привесил шестопер. Повязался голубым кушаком по скарлатному розовому кафтану.
   – Добро, Иван! Диакон перекрестил его:
   – Мир болеет, и злой он! Иди в него, отрок, яко да Ослябя инок. [90 - Ослябя инок – Родион (светское имя Роман) Ослябя монах Троице-Сергиева монастыря, вместе с Александром Пересветом сопровождал Дмитрия Донского на Куликовскую битву 1380 г. Умер после 1398 г.]
   Они обнялись, Сенька ушел…
   Чем ближе подходил он к Варварскому крестцу, тем сильнее била в голову кровь, и весь он раскраснелся. В ушах звенело. Сенька боялся, что не услышит Спасских часов. Он думал и не мог прибрать мыслей-что отвечать ей… боярыне, что? «Манит… и я не могу терпеть без нее… Беда от патриарха! А ну, уйду с Тимошкой!»
   Время тянулось долго… Потом ударило на Фроловской башне получасье с полдня, и Сенька увидал, как высокая черница с лицом, повапленным белилами да сурьмой, вошла, помолившись, в распахнутую часовню, зажгла свечу к образу Спаса.
   Он подошел к дверям. Она, едва сдерживая себя, шагнула к нему… В дороге боярыня спешила больше и больше. Когда не было встречных, ловила его руку тяжелую, непослушную и прижимала к своей груди. Рука его содрогалась от ударов ее сердца. Они ничего и никого не замечали, а навстречу им шли люди с носилками, на носилках лежали, стонали больные, носилки приносились к ближней церкви, ставились у паперти, выходил из церкви поп с напутствием, бормотал отходную. Заунывно звонили в разных концах города…
   – Долго, долго! Ходить борзо не умею…
   Обошли часть Кремля по-за стены, пришли в слободу Кисловку. В Кисловке жили царицыной мастерской палаты швеи и рукодельницы. Старая опрятная баба отперла им.
   – Кто? Кого бог дает? Крещеные ли? Боярыня сдернула с кики куколь.
   – Радость ты моя! Матушка боярыня! Вот кому молиться буду, как богу, о Феклушке сестрице…
   – Горницу нам, Марфа! Да чтоб чужой глаз чей не видел…
   – Ой, матушка, кому нынче доглядывать? Все текут к церквам, кто богобойной, а тот, кто лихой да бражник, – у кабака до сутемок… болесть кого куда гонит…
   Они прошли в горницу. Старуха ушла, боярыня заперла дверь на щеколду. Спешно падали на пол черные одежды, а на черное – комком и боярское платье вместе с шитым золотом повойником.
   – Ух, какая на тебе рубаха! Сколь звону в ней, сколь весу… Сенька стащил с плеч панцирь.
   – Семен! Месяц мой полунощный…
   – Боярыня!
   – Кличь Малка! Меланья… Малка, Малка!
   – Ты как в мале уме…
   – Хи, хи… Я и впрямь малоумна… от тебя малоумна, месяц мой!
   Боярыня раскраснелась, будто кумач. Кармин да белила с нее наполовину сошли, притираньем замарало Сеньке щеки и губы.
   Когда садились к столу, Марфа сказала Сеньке, помочив рушник у рукомойника:
   – Оботрись-ко, счастливчик писаной! – И сама обтерла ему лицо.
   Она с поклонами угощала боярыню гвоздишным медом, сахарными коврижками, вареньем малиновым, садилась не к столу, а на скамью в стороне, потом куда-то, хромая на одну ногу, шла, приносила настойки, фрукты в сахаре и говорила без умолку:
   – Боярыня матушка! Беда с моей Феклушкой, лихо неизбывное… Бабила Феклушка царевичев Симеона да Ивана Алексеевичей [91 - …царевичев Симеона да Ивана Алексеевичей… – Авторская неточность: Симеон родился в 1665 г., Иван – в 1666 г., спустя несколько лет после описываемых событий.] и царевен, она ж, Феклушка, коих бабила… и сколь годов вверху у царицы Марьи Ильинишны выжила… Ты кушай, пей – молодца потчуй… Экой он красавец!
   – Смиренник мой… Не пьет, не ест, сыт любовью… Сказывай!
   – И… и что злоключилось! Феклушка, мать боярыня, с глупа ума взяла в мыльне государевой со сковороды царицыной гриб… завсе для царицы, царевен тож грибы в мыльне жарят, а то и лук пекут, а боярыня у жаркова да по банному делу была Богдана Матвеича Хитрово [92 - Богдан Матвеевич Хитрово (1615–1680) – боярин, заведовал рядом приказов, возглавлял посольство в Польше, участвовал в походах 1654–1658 гг.] жена, сказывать тебе нече – злая да хитрая, допросила Феклушку, потом царице в уши довела, царица указала: «Взять-де ее на дыбу! На государское-де здоровье лихо готовила». А то позабыла, что Феклушка двадцать лет при ей живет… да еще: «Поганая-де холопка, посмела имать яство с государевой посуды!» И бабку мою Феклушку, мать боярыня, на дыбу подняли, у огня пекли – руки, ноги ей вывернули да опалили, волосье тож, а нынче сидит старуха за приставы и прихаживать к ей не велят… Попроси, матушка боярыня, святейшего, пущай заступит, пропадет сестрица за гриб поганой…
   – Худое дело, Марфа! Из пуста государево дело сделали. Пуще гордость тут царская: «Смела-де поганить посуду». Я попрошу за бабку! Человека ниже себя родом за собаку чтут, и бояре оттуда ж берут меру почета и гордости – холоп, смерд не человек есть, пес и худче того, сами без холопей шагу не умеют ступить… наряжены в бархаты, а хмельны и будто пропадужина вонючи…
   – Вот так, матушка боярыня, так…
   – Бери, бабица Марфа, деньги! Это тебе за привет, брашно и приют…
   – Ой, благодетельница! Пошто мне с тебя деньги? Благо, что другие дают… с них соберу – я уступаю иной раз горницы кое-кому попить, погулять, полюбиться мало…
   – Бери и молчи, как о других молчишь. Да берегись поклепа… поклеплют, и тебя на правеж [93 - Правеж – Слово употреблено автором в значении «следствие», «расследование»; точное его значение – наказание, битье батогами, которому подвергались должники и неисправные плательщики податей.] потянут…
   – Пасусь, матушка, незнамых людей не пущаю…
   – Ну, мы еще пройдем наверх в горницу, побудем мало – и в путь.
   – Пройдите, погостите, да задним крыльцом, благослови вас господь, в путь-дорогу.
   Боярыня с Сенькой ушли наверх.
   Боярин Никита Зюзин заспался в бане, а вышел-хватился боярыни.
   – Зови, холоп!
   – Ушла она, боярин! – ответил дворецкий.
   – Ушла… в каком виде?
   – Черницей обрядилась, ушла одна.
   – А сватья?
   – Дурка-т? Та в терему да в девичьей…
   – Давай яство! Костей собери на поварне, мяса, кое похудче, поем, попью – медведя наведаю… По пути кличь ко мне сватью!
   – Чую, боярин! – Дворецкий ушел.
   Сватьюшка пришла в новом наряде. На ней был шушун. Половина шушуна малинового бархата, на рукавах вошвы желтые, другая половина желтого атласа, а вошвы малиновые, на голове тот же колпак-шлык с бубенчиком. Чедыги на сватье сафьяна алого, на загнутых носках тож навешаны бубенчики.
   Дворецкий принес любимое кушанье боярина – пряженину с чесноком.
   – Садись, сватья, испей да покушай с боярином.
   – Не хотца, боярин батюшка!
   – Чего так?
   – Не след сидеть дурке за столом боярина.
   – Знаешь порядок, баальница! [94 - Баальница – колдунья.]
   – Ой, боярин, да што ты, батюшка! Не колдовка я, спаси бог…
   – Не баальница, так сводница… не впусте сватьей кличут, потатчица!
   – И такого нету за сватьей…
   – А ну-ка, сказывай, куда пошла боярыня Малка?
   – Помолиться, боярин, нынче все к богу липнут…
   – Расплодила вас, бахарей, Малка, нищие с наговорами ходят – ужо всех изгоню… к воротам поставлю ученого медведя, и будет он кого грабать, а кого и мять!
   – Ой уж, а чем я тебе не угодна содеялась?
   – Потатчица затеям боярыни… ну вот! Покуда боярыня спасается, ты мне потехи дуркины кажи, кувырнись, чтоб подолы кверху!
   – Стара я, боярин, через голову ходить.
   – Ништо! У меня вон медведь из лесу взят, вольной зверь, да чему захочу – обучу… Человека старого плясать мочно заставить. Ну-ка, пей!
   Боярин зачерпнул из ендовы стопу крепкого меду.
   – И, боярин батюшка… худо и так ноги носят, с меду валитца буду.
   – Не отговаривай!
   – Не мочно мне – уволь!
   – Архипыч, – спросил боярин стоявшего у дверей слугу, – медведь кормлен?
   – Не, боярин! Тишка ладил кормить, да ты от сна восстал, он и закинул: «Сам-де боярин то любит!»
   – Добро! Должно, судьба – укормить зверя этой бабкой…
   – Мохнатой бес, охальник, медвежье дитё – не боярин ты, вот кто!
   – Лаяться?
   – А то што глядеть? У меня, зри-ко, родня чутку меньше твоей – захудала только…
   – Вишь, она захудала, а ты в дурки пошла, честь тебе малая нынче. Пей!
   – Широк Ерема, да ворота узки – не вылезешь!
   – Не вылезу?
   Скамья затрещала под боярином. Сватьюшка замахала руками.
   – Не вставай, не вставай, боярин!
   – Пей!
   Шутиха выпила стопу крепкого меду, закашлялась, утерлась полой шушуна, отдышалась.
   – Все едино колесом не пойду!
   – Шути, чтоб складно было, а то царь Иван Васильевич одного шута, как и ты из дворян, щами горячими за худую шутку облил да нож в бок ему тыкнул. Играй песни альбо стань бахарем! – Боярин, подтянув тяжелую ендову с медом переварным, глотнул из нее через край, утер усы и бороду рукавом бархатного кафтана, прибавил: – Играй песни!
   – Ужли первой день меня чуешь? Голоса нету – хошь, кочетом запою аль псом завою… еще кошкой мяучить могу…
   – Не потребно так, зачни бахарить.
   – Вот то могу – сказывать, и не укладно иной раз, да мочно… Только дай слово боярское медведем не пужать!
   – Черт с тобой, баальница, – даю!
   – Тьфу ты, медвежье дитё.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное