Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 63 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Справа от гати дорожной, в стороне болота ответили свистом. Скоро на дорогу вышли в армяках и валяных шапках три лапотных бородатых мужика. Домка сказала:
   – В гости к вам, товарыщи!
   – Любо, Домнушка!
   – Любо нам! С товарищем пришла, добро!
   – Снимите с коней сумки, уздечки, а коней в обрат! Вышедшие из леса бойко поснимали с коней сумы, уздечки и седла. Повернули лошадей головами к дому и свистнули.
   Лошади радостно отряхнулись, пошли было шагом, и вдруг, заржав, понеслись в сторону Ярославля.
   От гати с версту тропка шла по краю болота мокрая, потом поднялась на косогор и спустилась снова в низину, а когда вывела на косогор, то пропала, и перед идущими встала стена непролазного ельника, заломленного буреломом.
   – Вот туто надо ползком мало, а там разогнемся! – сказал передний и, поблескивая берестом мокрых лаптей, пополз. За ним ползли все, отгибая от земли свисавшие колючие ветки густого ельника.
   Долго ползли; когда миновала густая заросль, подхватила березовая роща, по роще шли не прямо, а по редким зарубкам на стволах, потом шли ельником и вышли на обширную поляну, ровную и сухую. Здесь открылся Берендеев бугор, в боку его были вырыты землянки и закрывались деревянными дверями.
   Под землянками врыты в землю деревянные таганы, стояли скамьи, вместо ножек у скамей были обрубленные ветви сосен, и сами сосны колоты пополам и тесаны.
   – Гей, ватаман, примай гостей!
   Сенька и Домка сняли сумы, сели перед таганом, а мужики-поводыри, скинув шапки, остались стоять. Из одной землянки открылась дверь, вышел коренастый, обросший черными кудрями и такой же бородой мужик, в черном плисовом полукафтанье, обшитом золотыми галунами.
   За кушаком пистолет, из голенища правого сапога торчала роговая рукоятка ножа.
   – Ну, здорово, Домна Матвевна! – сказал он, подходя к Домне, прибавил: – Давно пора боярину служить закинуть.
   Атаман подал Домке руку, взглянул на Сеньку, спросил:
   – А этот с тобой?
   – Со мной мой муж, Григорий.
   – Вот не знал, што ты мужня жена! Ну, теперь давайте пить, гулять, а коли время сыщется – и забавляться. Эй, робята, огню!
   Трое поводырей, скинув кафтаны, натаскали валежника, сыскали топоры, в сухом воздухе скоро понесло дымом.
   Сенька сказал:
   – А не боитесь, что из чужих кто на огонь придет? Атаман сел на скамью близ Сеньки, засмеялся:
   – Пущай придет, примем! Вы подите в землянку – крайняя вам, лишнее скиньте с себя.
   Сенька и Домка пришли в землянку. Там была постель на козлах, а другая помещалась на земле – от пола в аршин, было в горе вырыто углубление со сводами.
Сенька снял кафтан, потом и панцирь.
   – Добро, Семен! Кабы не тоска по робенкам, то и жить можно…
   – Спасла мужа, потеряла детей. Не спасла бы, тогда на детей любовалась, – улыбнулся Сенька.
   – Пустое говоришь. – Домка вынула из сумы одеяло и тканую мягкую простыню. Устроила постель. Постель была из медвежьих шкур, положенных одна на другую. – Жестко будет нынче, а там излажу.
   У огня они все трое – Сенька, атаман и Домка – выпили водки, закусили жареным мясом; когда пали сумерки по лесам и по небу, стали собираться гулящие. Было их с атаманом, сосчитал Сенька, тридцать три человека.
   – Сколь у нас оружия, атаман?
   – Пистолей с полусоток есть, справные все, три пищали, два мушкета, топоры, кистени, рогатины, капканы. Еще три короба рогулек железных. [415 - Род проволочного заграждения того времени – четыре изогнутых рожка, на концах рожков острые зазубрины. Они же чеснок.]
   – В прямой бой идти нельзя!
   – Нам пошто в прямой? Петли ставим, капканы, а где плотно, коли опас большой, мы железный чеснок кинем, мохом запорошим сверху, тогда не пройдешь тут и не проедешь.
   Сенька был спокоен и доволен. Домка погрустила о детях и тоже успокоилась на том, что ее «приголубник», кого и видеть не чаяла, тут живет с ней.
   Ночью, радостные, уснули. Перед тем как разоспаться, Сенька сказал:
   – Узнай, Домнушка, все ли гулящие меж собой и с атаманом сговорны? Глядеть надо зорко, чтоб кто по злобе ли, аль неразумью ватагу не погубил!
   – Спи, родной, все проведаю…
   Утром к богорадному прибежал поваренок. Старик выпускал из тюрьмы закованных сидельцев [416 - Старик выпускал из тюрьмы закованных сидельцев… – чтобы не кормить арестантов за казенный счет, их выпускали со сторожами побираться по городу; обычное явление в XVII в.], чтоб ходили собирать себе корм.
   Поваренок ждал. Когда сидельцы ушли, ушли и двое стрельцов сопровождать гремучую нищую братию тюремщиков, коих сидело в тюрьме ярославской восемь человек, старик спросил поваренка:
   – Пошто пришел? Провизия твоя у клюшницы Матвевны! – Не за тем я, дедушка; послал повар к Домне Матвевне, а там и подклет пустой… и нету ее, ни пушиночки…
   – Да што ты! Ой, малой, ой, лжешь! И куда она подевалась? Караулы десятник тоже не менял, стрельцы ропочут. Ой, пойдем, пойдем!
   Старик шел и разводил руками. Ходил по дому, хрипло покрикивал:
   – Матвевна, а Матвевна! – И вдруг стукнул себя по лбу кулаком, вышел спешно из боярского дома к тюрьме, позвал из караульной двух стрельцов: – А ну, робята, бейте замок анбара, бейте!
   Стрельцы бердышами вывернули пробои.
   – Вот те, матку ее пинком! Не вернтца, да видно утекла с разбойником?!
   Пока богорадной бился с амбаром, на воеводский двор стрельцы принесли мертвого десятника. Глаза вороны выклевали, а ворот разорван и грудь изъедена собаками.
   – Ух, дьяволица! Ух, ух! Беда, робятки.
   – Беда большая, старик!
   – В ночь пушкарь Микитка сказывал, выпущал из города Домку воеводину с ездовым.
   – Ну, так!
   – Много ты ей верил, сам не доглядывал гулящего в анбаре.
   – Не я один верил, она правая рука у Федора Васильича! Думать тут много не надо – иду к дьяку в съезжую избу!
   Старик богорадной спешно ушел со двора.
   Вечером в Москву направились с вестью к воеводе Бутурлину пятнадцать конных стрельцов. Одиночно стрельцы по Московской дороге не ехали: разбой участился гораздо!
   На московском дворе воеводы Бутурлина наехавшие рано утром с Ярославля конные стрельцы подняли пыль.
   – Спешьтесь! – приказал седобородый стрелецкий пятидесятник, и сам первый слез с коня, отвел его к тыну. – Не шумите, я чай, боярин еще почивает.
   Так же к тыну и иные стрельцы привязали бьющихся от мух коней, покрикивали на лошадей негромко:
   – Бейся! Гляди!
   Дворецкий вышел к стрельцам, седой сказал ему:
   – Нам воеводу – спешно!
   – Наехали, боярин, зовут!
   – Безвременно? Ужели что стряслось? – спросил воевода. Сверх голубого зипуна дворецкий одел боярина в летний шелковый кафтан песочного цвета.
   – Запахнусь, не надо запояски!
   В мягких зеленых чедыгах вышел на крыльцо. Седой пятидесятник, шевеля высокую шапку на голове, с цветным верхом начальника, подошел к крыльцу.
   – Пошто безвременно город оставили?
   – В городе, боярин, все в добром порядке.
   – Что же не в порядке?
   – Да, вишь, спешили, дьяк даже отписки не дал: «Скажите на словах». Домка бежала, боярин.
   Боярин побледнел, сделал по крыльцу шаг к верхней ступени:
   – Покрала дом, сожгла?
   – В дому и рухледи искал богодарной, сказал: «Не тронуто!» Худчее учинила она…
   – Говори скоро, что учинила?
   – А вот! Стрелецкий десятник Пастухов Мишка снял по указу твоему с насада гулящего, звать Гришкой, и как доводил при мне дьяку съезжей избы богорадной, тот Гришка в недавние годы родителя твоего, боярина Василья, убил!
   – Оковать надо было того вора да в тюрьму взять!
   – Не дала она в тюрьму вести, заперла в анбар и ключи взяла, а в ночь выняла его и, захватив лошадей, бежали. По дороге городом десятника Мишку убили, кинули в Медвежий вражек.
   – У ней робята были, взять их!
   – Робят она до побегу схоронила!
   – Разыскали ли, куда бежали разбойники?
   – Стрельцы в догоню гоняли да по лесу шарили, сказали: «Должно, к Берендееву болоту угнали».
   – За Волгу они, в Костромские леса не ушли?
   – Копыто лошадино показует на Московскую дорогу.
   – Недоглядка великая упустить таких воров, но ежели за Волгу не ушли, то в этих лесах скоро сыщем. Вам скажу: подкормите лошадей, сами справьтесь да гоните в ночь к Александровской слободе. Там в Успенском монастыре под колокольней, что скосилась, и под шатровой есть конюшни для вас, кельи есть же. Монахини прокормят: «За прокорм-де боярин наедет, сочтется», меня знают!
   – Любо, боярин!
   – Стой еще: до Александровской и по Серне-реке в лесах чищено от разбойников. Государь посылал стрельцов, а если кои и ухоронились, то не большое дело. Те воры, Гришка и Домка, надо полагать, дальше Берендеева не откинутся. Устройте лошадей и идите на поварню да в людскую избу.
   – Добро, боярин, благодарствуем!
   Стрельцы разбрелись, а боярин спешно оделся и поехал к царю.
   Душно стало в городе, но царь жил в Кремле и не думал уезжать в Измайлово или Коломенское. Изредка лишь ездил на богомолье – и то в ближние монастыри. В кровати лежал мало, больше сидел в мягком кресле, обложенный подушками, под ноги ему тоже клали подушки. Цветные окна и так мало давали света, а от солнца, по приказу царя, еще и завешивались тонкими запонами. Из сводчатых палат с расписными по золоту узорами, с раскрытыми настежь дверями несло прохладой, и эту прохладу и сумрак любил теперь царь. Любил и тишину. Кругом дворца и во дворце было тихо. Бояре указали никаких дел, ни кляузных, ни расправных, на Ивановой площади не чинить. Все дела и просьбы перевести на Троицкую площадь.
   Царь сидел на кресле под образом Спаса, только одна лампада у образа освещала скупым огнем сумрачную палату, сияющую по стенам мутно-золотыми узорами. Вошел спальник Полтев, поправил огонь лампады. Царь дремал, открыл на сером лице строгие глаза с большим трудом. Веки припухли. Раньше в глазах царя часто искрились смех или веселость, теперь он глядел, редко мигая, и глаза круглились.
   – Федор! Есть кто там в прихожей? Я слышу, – хрипло сказал царь.
   – Есть, великий государь, но ежели тебе надобно опочивать, то подождет.
   – Кто есть там?
   – Бутурлин, Федор Васильич.
   – Ему нынче боярство сказано, а новые бояре гораздо спесивы, да Федора люблю я, скорый, огненный – везде сам, свой глаз везде, – таких немного у меня… зови да накажи ему, чтоб не стучал и говорил не во весь голос.
   Неслышно ушел спальник, и так же неслышно, в расшитых жемчугом красных чедыгах, в зарбафном кафтане вошел Бутурлин.
   – Желаю великому государю здоровья и счастья на многие годы. – Низко сгибаясь, Бутурлин поклонился.
   – Счастья, Федор Васильич, у меня довольно, здоровья мало, а ежели нет здоровья, то счастье, как прогорклое масло – с виду казисто, внутри же отрыгает и жжет. За делом ко мне, боярин?
   – Пришел, великий государь, просить указ – идти имать разбойников.
   – Боярское ли то дело? Стрельцы управят, лес мы чистили вглубь далеко – ведомо тебе?
   – Ведомо, великий государь, но тут разбойник опричной, мой домовой.
   Царь молчал. Бутурлин, подождав, продолжал:
   – Из дома моего, великий государь, бежала холопка за разбойным делом.
   Царь пухлой рукой приподнял набухшее правое веко, поглядел на боярина, сказал:
   – Вот кого на дыбе хотел бы увидать – бабу и разбойницу.
   – Бывают такие, великий государь!
   – Чего не бывает, да я-то не видал таких.
   – Бежала, великий государь, в леса, что стоят у Переславля-Залесского.
   – Покрала?
   – Такого худа за ней не бывало, ничего не потрогала.
   – Так и пущай себе тешится! Все одно в слуги тебе не годится, а за разбой ответит по «Уложению».
   – Великий государь, не до конца я сказал, боясь прибавить тебе тягости многословием.
   – Говори, Федор Васильич! Слушаю, затейно даже!
   – По указу Одоевского князя Якова из Астрахани: гулящих людей снимать с астраханских насадов и допрашивать – без меня был снят стрельцами разбойник, явный разинец, имя Гришка, тот Гришка при родителе моем, боярине Василье, увел всю тюрьму из Ярославля к Стеньке Разину.
   – То дело я знаю, боярин! Да и самого воеводу воры взяли с собой в попутчие?
   – Взяли и кончили, великий государь!
   – Так нынче где тот Гришка?
   – Не тая ничего, как на духу, перед тобой, великим государем, должен я сказать: та Домка у родителя моего с его попущения разбоем промышляла.
   – А где тот Гришка?
   – Гришку она схоронила, и оба они утекли нынче.
   – Видишь ли, Федор Васильич, а я вижу – та Домка Гришке-вору и родителя твоего предала.
   – Не думал того, великий государь, теперь вижу – истинно так!
   – И ты, боярин, садясь на воеводство, не мог не знать за той Домкой разбойного дела?
   Бутурлин потупился, помолчал, сказал:
   – Сокрыл ее ради памяти родителя… Завещано было им письменно ту Домку спустить на волю.
   – Не дал разбойницу на расправу, пожни, боярин, что посеял, а родитель твой прежде тебя пожал оное.
   – Святая правда, государь!
   – Ты сядь, подвинь скамью, мне вверх глядеть тяжко, Бутурлин сел.
   – Обманул царя боярин, а бог его и покарал. Теперь сыскивать с тебя, Федор Васильич, не буду, но ты таких воров имай сам, стрельцам меньше верь, они таких и спустят. Чай, у них деньги есть?
   – У Домки, великий государь, деньги должны быть!
   – Тут Одоевский из Астрахани робят да женок воровских шлет с Милославским, а Милославский и князь, да на посулах проворовался… Видишь, в разбойничьем деле бояре воруют, не то стрельцы!
   – Не все бояре, великий государь, таковы. Одоевского Якова Никитича не купят да и меня также!
   – Это я знаю… Наедут с Милославским воры и воришки, от них ко мне пойдут челобитных короба. Отступиться не можно, а слушать скушно! Бери, Федор Васильич, стрельцов, воров удалых этих, Домку и Гришку, поймай и мне покажи. Люблю глядеть, как разбойников на пытках ломают, да еще и бабу!
   – И баба, великий государь, отменная, богатырка, матерая баба!
   – Вот и послушаю, как запоет она! Прощай, иди… устал я.
   На дворе воеводе Бутурлину конюх подвел оседланного коня. Воевода в боевой справе, в панцире под зеленым кафтаном, занес ногу в стремя. В сенях распахнулись резные ставни, в окне на солнце заиграли радуги. Сама боярыня высунула нарумяненное лицо, в кике богатой с цветным камением, махая пухлой белой рукой, крикнула:
   – Боярин, Федор Васильич, береги себя! Опасна буду за твое здоровье. Буду молиться!
   – Молись, боярыня Настасья Дмитриевна! А обо мне не печалься, не на войну иду, а еду воров скрутить, чинить великому государю и себе угодное!
   О Домке Федор Васильевич не говорил. Домку очень любила боярыня.
   Боярин воевода поднялся на седло.
   – Скажи хоть, где стоять будешь?
   – Стоять в Александровской слободе, в Успенском, куда покойная царица на богомолье ездила!..
   – Приеду, сама огляжу-у! Не блазнись, Васильич, черницей ка-к-кой!
   – Не езди, боярыня-а! Мы откинемся в лес к бо-о-ло-ту! – кричал боярин, уже выезжая из ворот.
   – По-о-добру! С бо-о-гом!
   В окне перестало сверкать драгоценными камнями, а по улице стучали копыта лошадей стрелецких. Впереди гордо ехал боярин Бутурлин.
   Утром у огня атаман сидел на скамье без шапки, черные густые кудри были ему шапкой. Сидел в своем черном нарядном кафтане. Гулящие стояли кругом, иные лежали на земле. Обычно на этот день атаман давал приказание:
   – Как всегда, други, я буду здесь хранить наше становище от негаданных пришлых людей. Мало их забродит к нам, а все же опас надобен. Стрельцов, подступающих на нас, мы изведали по-тонку: в полдень и в жару они не опасны – спят, оводов боятся, и кои лошади есть у них – бесятца. Вы же, кто удалее, пятнадцать четом, сбросьте с себя кистени и пистоли, запояшьтесь на сей день уздечками и лес окружите, возьмите справный трут и кресало, а к вечеру от залесской дороги лес подожгите. Стрельцы устроились станом за болотом на поляне, там и шатер воеводы Бутурлина.
   – Ватаман, отец!
   – Ну?!
   – Омелька Хромой бежал от нас!
   – Куда?
   – Надо мекать, перешел гать к Александровской, должно, ладит на Москву!
   – Изъян не велик! На дело не гож кашевар, сыщется иной на то дело.
   Вышел из землянки Сенька. В кафтане за кушаком – пистолеты. Атаман, взглянув на Сеньку, продолжал:
   – Семен – есаул, он возьмет двенадцать молодцов с пистолями, проберетца низинами да ельником в балку, балка выведет на дорогу к Ярославу с версту от гати. Слух есть, што Бутурлин едет к дому набирать ярославских стрельцов, так помешку штоб боярину учинить и тут его в балке караулить.
   Сенька поклонился атаману; выбрав людей, увел в лес. Другие запрятали оружие в землянку, а оттуда вынесли уздечки. – Запояшьтесь уздечками, штоб не брякали.
   – Пошто нам обороти, ватаман?
   – Когда кой из вас встренет стрельцов, скажет: «Лошадь ищу».
   – Оно верно!
   – Ладно так!
   – Идите! Тем, хто остался, дело дам: они с вами пойдут к Клещееву озеру [417 - Клещеево, или Клещино-озеро, – древнее название Плещеева озера, на берегу которого стоит город Переславль-Залесский.] и в лодках на устье Трубежа перевезут. Одни останутся у лодки с нашей стороны в заломе, другие за болотом, и лодка штоб в кустах. Сбираться всем к Трубежу, а хто к дороге ближе, тому через гать и в залом.
   Получив поручение, гулящие ушли. Из землянки вышла Домка в кожаной куртке, в железной шапке.
   – А, Матвевна! День твой любезной. Домка подала атаману руку, сказала:
   – Атаман! Ежели воевода нам в полон дастся, то его не убить. Выкуп возьмем, уговор и спустим, царь нас не будет тогда гораздо теснить. Убьем Бутурлина – и от царя нам ждать много беды, озлитца царь! Так мекаю я.
   – Пусть будет по-твоему, Домна Матвевна! Куды наладилась?
   – С тобой посижу, а там видно станет.
   – Ладно, Матвевна, поберегем становище, и мне веселее. Домна села рядом с атаманом на скамью к огню, налетели оводы, солнце поднялось над лесом, палило жарко. Огней оводы боялись – к сидящим в дыму не приступали. Атаман закурил трубку.
   На лесную поляну к полотняному шатру воеводы стрельцы привели хромого разбойника, взяли на дороге – пробирался к Александровской слободе. Был он одет в серый рядной кафтанишко, в лаптях. При обыске ни ножа у него, ни пистолета не сыскано, худую шапку держал в руке.
   Воевода стоял у шатра, строго спросил:
   – Куда шел?
   Разбойник упал перед воеводой земно.
   – Встань, говори!
   – Неволей, батюшко боярин, ворами в разбой иман! Давно лажу уттить от их и милости твоей прошу – никого я не грабил, не убойствовал. Обретался кашеваром.
   – Все простим, коли нам послужишь! И ты нас поведешь в разбойничий стан, укажешь, как их тайные тропы сыскать и не запутаться. Как обойти болото? Говори!
   – Не надобно, боярин, болото обходить! Долго, ломко и путано гораздо, а вот отселе недалече в сторону, прямо через болото есть лаз.
   – Хорошо, если есть!
   Разбойник поглядел на солнце, заговорил:
   – …и ежели в сей час иттить, то и самого ватамана взять мочно: у становища в полдень он завсегда один. Возьмешь его – и все разбойники сдадутца, без его они едино как слепцы.
   – А новые, пришлые там есть?
   – Есть, батюшка боярин, на днях двое притекли с Ярослава: женка матерая такая да мужик большой, ватаман того мужика поставил в есаулы.
   – Они! – топнул ногой воевода. – Возьмем – и походу нашему конец. Гей, стрельцы!
   Воевода запахнул свой зеленый кафтан, подтянул кушак, глаза заискрились, когда он из шатра вынес и пихал за кушак пистолеты. Стрельцы в розовых кафтанах Кузьмина собирались к шатру воеводы с бердышами, с мушкетами, саблями.
   – Я, батюшко воевода, с болота ход знаю прямо к становищу.
   – Идем прямо!
   – Токо, бояринушко, грузу с собой много не бери, бери пистоли на одного человека, и с пистолями ладно. Пищалей не треба, налегке штоб. От груза по болоту ключи будут оползать, а иттить должно с оглядкой – ямы водяные, бездонные.
   – Это ты верно! Шестеро стрельцов да я – и управимся. Гей, стрельцы! Сабли, мушкеты не брать, брать пистоли. Шестеро пойдут со мной… Готовьтесь, да не тамашитесь долго.
   Стрельцы разошлись, чтоб собраться снова.
   Все гулящие, переведенные за Трубеж, пошли в сторону Переславля-Залесского дороги, а двое берегом болота. Один бойкий парень, русый, подобрался, залег в заросль недалеко, сзади шатра воеводы.
   Прослушав часть речи хромого перед воеводой, он спешно уполз к болоту и почти бегом прибежал к атаману.
   Парень был потный, до пояса мокрый, один лапоть с ноги у него сполз, держался на оборках, мокрые русые волосы прилипли прядями к красному лицу. С разбегу кинулся к огню, упал, споткнувшись за валежину, и спешно, задыхаясь, заговорил, сбрасывая с себя уздечку:
   – Ватаман батюшко! Омелька стрельцов ведет… дребью, прямо!
   – Стрельцов!
   Атаман сбросил на скамью свой нарядный кафтан, в одной рубахе кинулся в землянку, мигом вывернулся в кафтанишке, за кушаком четыре пистолета, как был без шапки, сунулся в заросль; найдя тропу, пригибаясь, скрылся. В заросли был неведомый чужим коридор, будто большая нора, из этой норы атаман пролез в густой куст матерого можжевельника. Там он зорко оглядел болото. По болоту медленно и осторожно, на зыбучих местах, в зеленых высоких сапогах, в зеленом кафтане с пистолетами за кушаком шел, видимо, сам воевода – лоснилась черная с проседью борода, плисовый колпак от жары был сбит на затылок, на упрямом лице сурово сдвинуты густые брови. За воеводой, прихрамывая и отставая, с колом в руке, в рядне без шапки прискакивал Омелька, что-то покрикивая сзади идущим стрельцам, ярко-розовым при свете солнца. Стрельцы шли, боязливо оглядывая трясину и глядя себе под ноги. Только один стрелец поспевал за Омелькой, а боярин опередил всех, иные отстали.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное