Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 61 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Бревно от стола уволоките к дыбе, на нем головы рубить станут, кровь падет, замарает пытошные письма.
   – Слышу, воевода-князь!
   – Колья от середки к концу тешите сколь можно острее, тупой кол крепко черева рвет, саженой должен жить дольше.
   – Сполним, князь Яков Микитич!..
   – Эй, робята, сволоки бревно к дыбе! – отходя, крикнул своим плотник.
   Товарищ воеводы Каркадинов, в голубом кафтане, в синем высоком колпаке, с виду веселый и беспечный человек, спросил Одоевского:
   – Пошто, Яков Никитич, указал переделывать рели? На таких больше повесить можно.
   Одоевский молча косился на площадных подьячих с длинными лебяжьими перьями за ухом; они примащивались к концам стола на обрубки, шепотом переругивались.
   – Для пытошных дел готовьте бумагу! – строго сказал подьячим воевода, тем же строгим голосом ответил Каркадинову: – Затем, князь, переделать рели, что буква твердо схожа на недоделанный крест. На кресте господь был распят, а мы нынче чиним казнь государевым супостатам – иной возмнит несказуемые словесы.
   Не доходя места казни, остался большой харчевой шалаш, в него приводили пойманных разинцев. Кругом шалаша стрельцы в голубых кафтанах, Петра Лопухина приказу, с отточенными бердышами на плече.
   Стрельцы ждали, кого воевода велит дать на пытку. Тут же плакали бабы, жалея мужей. Толпились горожане, астраханцы и посадские. В толпе и Сенька стоял, но близко в сторону стола дыбы не выдвигался. Он помнил хорошо, что князь Яков Одоевский, давний начальник Разбойного приказу в Константиновской башне в Москве, сказал ему: «Гуляй, стрелец! Завтра приказ на запор!» И Сенька загулял, да так, что если б Одоевский хоть мало знал о нем, то приказал бы искать и взять. «Глаз у него сонной, да памятливой». Стрельцы, так как шум голосов и причитание баб мешали им слушать приказ воеводы, задумали гнать народ.
   – Чего глядеть? Попадете на пытку – все увидите! Эй, уходите!
   – Уходите да волоките прочь женок!
   Одоевский желтой рукой призывно помахал стрелецкому сотнику. Тот, поклонясь, подошел.
   – Семен, скажи дуракам стрельцам, чтоб народ опять не гнали, – все должны казни видеть.
   – Слышу, князь Яков!
   Сотник отошел к стрельцам, прогнанный народ опять окружил Пожар и шалаш с разницами.
   Каркадинов снова спросил Одоевского:
   – Может статься, князь Яков Никитич, стрельцы дело делают – гонят народ? На пытке, я чай, будут кричать слова хульные на великого государя.
   – Всяк, кто идет в могилу, может сказать хулу на бога и государя… Он тут же мукой и концом жизни ответствует за свою хулу!
   – А все же хула есть хула! Пошто давать ее слушать черни?
   На лице Одоевского показалась скука, он провел по лицу ладонью, и лицо стало другое.
Не ответив товарищу воеводе, повышая голос, спросил:
   – Здесь ли голова московских стрельцов Андрей Дохтуров?
   – Тут, воевода-князь Яков!
   К пытошному столу шагнул высокий светло-русый голова в алом кафтане, поклонился, не снимая стрелецкой шапки.
   – За теми, кого не прислал боярин Иван Богданович Милославский, ходили?
   – Ходил я, воевода-князь Яков, к Ивану Богданычу боярину брать остальных у него воров – Федьку, поповского сына, с женкой и иных.
   – Что молвил боярин?
   – Иван Богданыч сказал: «По росписи-де подьячих и иных людей сказкам воеводе Якову Никитичу Одоевскому с товарыщи в Приказную палату пошлю завтра». Про попа Здвиженского сказал: «Сидит-де на Митрополье дворе». А который астраханского митрополита привел и с роскату пихнул, астраханского стрельца Ивашки и Митьки митрополичья человека, не сказал: «Тех-де людей у меня нет».
   – Поди, Андрей! Не спешит боярин! Мы пождем, время есть, и спрос наш к нему милостивой… Не ровен час, сам государь позовет в малую тронную да допросит своими дьяками. Оттуда, гляди, и на Житный двор [410 - Житный двор – одно из мест пыток в Москве.] недалеко, – сказал Одоевский громко.
   Заговорил Каркадинов:
   – Иван Богданыч не опасаетца гнева государева! Другой Иван есть на Москве [411 - …Другой Иван есть на Москве… – Речь идет об Иване Михайловиче Милославском.], у государя дядьчить за него будет.
   – Божией волей государыни Марии Ильиничны не стало. Нынче Милославских честь вполу, у государя новая родня в чести, – ответил Одоевский и дал приказ: – Стрельцы, ведите Корнилку Семенова!
   Приказание воеводы быстро исполнили – из шалаша выпустили высокого русобородого человека лет под сорок, с узким загорелым лицом, с родимым пятном у правого глаза. Человек встал перед столом со связанными за спиной руками, без рубахи, в одних посконных толстых портках, волосатый, с кудрями.
   – Развяжите ему руки!
   Руки подведенному к столу развязали.
   Каркадинов проговорил громко, не обращаясь ни к кому:
   – Я бы лихим у пытки и допроса рук велеть распутывать не указал!
   – Не бойсь, князь! На пароме лошадь не лягнет, – ответил Одоевский.
   Второй товарищ Одоевского, Пушечников, кидая на стол снятую бархатную шапку, смеясь, сказал:
   – Правду молвил, князь Яков! Приведенного на пытку Одоевский тихо спросил:
   – Кто, из каких ты, где гулял?
   – Московский стрелец! Имя Кормушка, прозвище Семенов. С Москвы я сбег в Астрахань, служил конным стрельцом. Сшел в Царицын в гулящие люди, а к нам Разин Стенька пришел. С ним я пошел на стругу вверх.
   – Весело шли?
   – Весело было, боярин! Песни играли, вино пили… – И города палили?
   – Тогда ничего не жгли. Зимовал в Синбирском, по весне нанялся на государев насад в работу, сплыл в Царицын, а там Разин, и я пристал к нему. Пошли под Астрахань, город взяли.
   – Взяли и воеводу кончили?
   – Кончили, воевода-князь! И тут я женился на Груньке, она шла за меня волею, поп венчал.
   – Та женка – твоя смерть. Пошто женился?
   – Много понравилась бабенка, воевода-князь! Не лгу, ни…
   – Она сказала: «Женился на мне Кормушка насильством!»
   – Тогда все, князь воевода, женок себе воровали, и я ее украл, а то убили бы. Времена шумели.
   – Кот, когда сметану ворует, и тут его бьют крепко! Кого убивал?
   – Митрополита Осипа не убивал я, был на Учуге, рыбу ловил.
   – То знаю… Дуван имал?
   – Денежной имал! При боярине Иване Богданыче Милославском стал в стрельцы, Давыда Баранчеева полк.
   – Грунька сказала: «Придет-де в Астрахань князь Яков Одоевский, сбегу на Дон, соберу голытьбу – Козаков, и мы придем, Астрахань пожжем и возьмем!»
   – То она, сука, ложью на меня! Поклеп, князь воевода. А вот как приехал ты, меня тогда неведомо пошто без вины Давыд Баранчеев посадил за караул.
   – Посадил, знал за што! Гулял и служил, грабил, жег и опять служил. Иди на пытку!
   От допросного стола Корнилка повернулся, шагнул к палачам и покорно дал руки. Руки завернули за спину, скрутили и спиной к столу вздернули на дыбу. Руки, поднятые вверх, хрустнули и вывернулись из предплечья. Палач снял с себя плеть, размахнулся, сильным ударом резнул плетеной кожей по спине. По спине Корнилки пошли вниз кровавые бахромы. Он замотал ногами.
   – Крепкой бить да грабить, а ногами вьешь, как теленок хвостом? Свяжите ему ноги, положьте деревину! – приказал воевода.
   Корнилке связали ноги, меж ног всунули бревно, затрещали суставы разинца.
   – Еще шесть боев, тогда снимите!
   С окровавленной спиной Корнилку сняли с дыбы; шатаясь, он подошел к столу, из прокушенной от боли губы по русой бороде текла кровь.
   – Что прибавишь к тому, о чем спрашивал я, и ты сознался? Корнилка заплетающимся языком говорил то же, о чем рассказывал раньше.
   – Видно, парень, тебе еще висеть на дыбе, не говоришь всего!
   – Не знаю дальше сказать.
   Воевода махнул рукой, Корнилку снова связали и вздернули. Бревна между ног не клали, воевода не указал.
   – Бейте крепче! Писцы, чтите бои. Каких воров астраханских знаешь? Назови!
   – Митьку Яранца, Ивашку Красулю, иных, князь, много было, но с ними не дружил я.
   – Бейте еще! Впадет на ум!
   Куски мяса срывала со спины плеть, а Корнилка твердил одно:
   – Иных имян не знаю!
   – Снимите! Пытки ему довольно, завтра и совсем не надо.
   – Ужели кончат меня? Скажи, князь?!
   – Конец скажем.
   – За что же?!
   – Много ходил да плавал по Волге! Эй, дайте Груньку, женку Кормушки Семенова!
   Из шалаша стрелец привел к столу Груньку. На бабе пестрый домотканый шугай, расстегнутый, под ним белая рубаха. Сарафан такой же пестрый, голубое с белым, как и шугай. Ноги босы. На голове повязка из куска коричневой зуфи. В повязку плотно спрятаны волосы.
   – Ходила домой ты, Грунька?
   – Ходила, воевода князь, со стрельцы! – Баба земно поклонилась.
   – Принесла тетрадь, о чем говорила в Приказной палате на пытке?
   Баба достала из-за ворота рубахи небольшую, завернутую в грязную кожу тетрадь, подала на стол.
   – Стрельцы, отведите Кормушку Семенова за дыбу, пусть ждет. А ты говори!
   Из голубых больших глаз бабы хлынули слезы.
   – Замарал он меня, батюшко воевода, бесчастной пес! Как его взяли стрельцы, и ён, Кормушка, тую тетрадь кинул в сенях под мост [412 - Под мост – под пол. На севере до сих пор пол – мост.], завсе играл зернью и карты, все животы проигрывал, а меня в жены имал насильством.
   – Пошто за него шла?
   – Не подти – убьют! Ходют с саблями, голову ссечь им – как таракана убить.
   – Пошто не довела на такого вора?
   – Кому доведешь? Ивашке Красуле ай Ивашке Чикмазу?
   – Милославскому боярину, когда пришел в город, пошто не довела?
   – Когда боярин Иван Богданович Астрахань растворил, то Кормушка стал в стрельцы. Пришла бы с челобитьем – ему, Кормушке, ништо, а мне от него бой смертной.
   – Подвинься прочь, дай мужу место! Иди, Корнилка, скажи, где имал эту воровскую заговорную тетрадь?!
   Корнилка подошел к столу. Лицо его подергивалось и было бледно, ноги после пытки дрожали. Он кинул взгляд на стол, где лежала кожаная тетрадь; ужас мелькнул в глазах, заговорил сбивчиво:
   – Воевода, боярин-князь! Те письма, что сыскала Грунька, мне под Синбирским дал козак Гришка…
   – Ты и под Синбирском с ворами был?
   – Был, воевода-князь!
   – Говори дальше.
   – Гришка прочел мне одно воровское письмо, а я грамоте не умею, ни…
   – Где нынче тот Гришка?..
   – Убит ён под Синбирским.
   – А может, жив, и ты его покрываешь?
   – Убит ён, боярин, в Синбирском остроге, как воевода Борятинской острог громил. Я грамоте не умею и писем не чту, взял, вина моя, чаял, от них будет спасенье с заговоров.
   – Покрышку искал своих лихих дел?
   – Чаял, боярин!
   – За Гришкину вину ответишь ты! По главе первой государева «Уложения» – будешь сожжен как колдун.
   – Ой, боярин, противу бога из тетради тот Гришка мне не чел, ни…
   – Во всех колдовских заговорах кроетца хула на бога, ибо господь поминаетца там рядом с диавольскими словесы! То и конец твой!
   – Да пошто так? Грамоте не умею – не ведал я того.
   – Стрельцы! Возьмите Корнилку Семенова подале – к Болде-реке, чтоб смороду к нам не несло. Накладите огню, связанного спалите.
   Кормушку окружили стрельцы, увели. Боярин воевода, махнув рукой, призвал стрелецкого десятника, приказал:
   – Аким! Погляди, чтоб по правилам жгли.
   – Слышу, воевода-князь Яков!
   – Грунька! Иди к столу. Грунька придвинулась к воеводе.
   – Велю тебя вдругоряд пытать!
   – Ой, головушка победная! За што же ище меня, отец! Ой, головушка-а!
   – Терпи больше, плачь меньше – учим терпенью! Заплечные, разденьте бабу!
   Баба сама скинула на землю прямо с волос зуфь. Темные волосы хлынули по ней, как вода, и скрыли до пят.
   – Рубаху, князь Яков, сволочь ли?
   – Рубаху, юбку ей оставьте – скрозь рубаху плеть берет. Помощник заплечного возьмет на хребет к себе, подержит.
   Высокий, с красным лицом, к пытошному столу шагнул палач; не кланяясь воеводе, мотнул на сторону заросшей, как куст, головой, сказал:
   – Пошто бабу на плечи брать, Яков Микитич? Ей бы каленым титьки припечь – все скажет!
   Одоевский желтой рукой поднял снизу вверх жидкую бороду, устало взглянул на палача:
   – Всем естеством ты заплечный мастер, как конь, и в голове у тебя сено! Непошто уродовать бабу! Ее грехи не вольны, чаять надо, государь простит.
   Палач, идя к дыбе, хмурился. Помощник палача взял Груньку за подол сарафана, держа подол, повернулся к бабе спиной, нагнулся, и мигом Грунька повисла с прижатыми волосами и головой на чужой крепкой спине. Ее рубаха, оголив ноги выше подколенок, задралась. Воевода приказал:
   – Одерни, заплечной, рубаху, спихни волосы прочь. А ты не сучи ногами, жилы перервут – будешь убогая. Бей, бои чтем!
   – Родные-е-е! О-о-ой! – И Грунька заголосила. После трех редких ударов смолкла. Держащий Груньку на спине сказал:
   – Огадила, стерво!
   – Скинь с себя, оплесни ей лицо, – указал Одоевский. Палач, обиженный у стола боярином, бил плетью так, что каждый удар прорезал Груньке рубаху, как ножом. Воевода заметил это, но промолчал.
   В лицо Груньке плеснули из ведра, где палачи после пытки мыли руки. Она, всхлипывая, пришла в себя, открыла глаза, шатаясь, встала, одернула сарафан, ей накинули на плечи сдернутый шугай. Шугай она надела в рукава, подобрала волосы и, как пьяная, присев с трудом, поймала с земли втоптанную зуфь, накрыла голову.
   – Ведите ее к столу!
   Груньку подхватили помощники палача, поставили перед воеводой.
   – Правда ли, что муж твой Кормушка норовил бежать на Дон?
   – Отец воевода, грозился он таким, когда в шумстве был, пьяной.
   – Говори правду! Твой Кормушка-разбойник нынче сожжен. Берегись лгать, его душа будет приходить к тебе, ежели оговорила.
   – Уй, батюшко воевода, правду говорю!
   – Не было ли у него иных воровских заговорных, писем?
   – Што принесла – та тетрать!
   – С кем из воров астраханских водился Кормушка?
   – Отец воевода! Ходили к нему Ивашко Красуля, Митька Яранец и редко вхож был Федько Шелудяк [413 - Под мост – под пол. На севере до сих пор пол – мост.]. Иных не было.
   – И эти воры знатные! Спущаем тебя, Грунька, домой без караула, не помысли утечи – в Москву увезут. Дело твое у великого государя с иными.
   – Пошто мне бежать?
   – Москвы не пугайся. Говори, как говорила: «Насильством имана замуж. Довести было некому. Когда боярин Милославский зашел в город, тогда муж Кормушка ушел в стрельцы, служил, пока не взяли».
   Грунька с трудом, но поклонилась земно; встав, убрела в толпу горожан.
   Одоевский стал отдуваться, тяжело дышать. Солнце подымалось выше. Жгучие лучи упали на пытошный стол. Ветер вместо прохлады навевал удушливые запахи, бьющие в нос. Одоевский проворчал:
   – Надо бы отставить пытку до тех мест, как спадет жара.
   – Такое не можно, Яков Никитич! – сказал черноусый Пушечников; он плотнее натянул на себя суконный стрелецкий кафтан и шапку надел.
   – Пошто не можно, князь?
   – Указал я привести Чикмаза.
   – Чего мешкают с ним?
   – Далеко живет Чикмаз, а пождать беглого стрельца, разбойника, надо! – подтвердил второй товарищ воеводы.
   Обратясь к Одоевскому, Каркадинов спросил:
   – Честно ли нам, князь Яков Никитич, указывать битым на пытке тому, как говорить в Москве?
   – Кроме великого государя, ответов по делам своим никому не даю!
   – Да я поучиться лишь желаю!.. Сижу по разбойным делам внове.
   – Служу государю довольно! Сидеть нам еще тут год, быть статься, и больше. Неотложно сыскать всех воров на Царицыне, Саратове и иных городах, а чтоб был прок от нашей службы великому государю, должны мы быть в правде и не корыстоваться. По делу нашему мы и так, князь, милости имеем мало, а жесточи во всех нас довольно, и жесточь наша не всегда к правде приводит!..
   – Свечка сатане, князь Яков Никитич, поставлена. Кормушка грамоте не умеет, да сожжен!
   – Письмо воровское – подход к Корнилку Семенову: бегун, переметчик. Бабу насильством довел до дыбы.
   Заволновался народ, поднялась высоко серая пыль – стрельцы на Пожар привели Чикмаза.
   Чикмаза привели в одних синих крашенинных штанах – ни рубахи, ни шапки на нем не было. Могучие руки скручены веревками за спиной. Лицо в синяках, в кровавых ссадинах, на груди запеклись полукружия наподобие сапожных подков. Раньше чем подвести Чикмаза к столу, подошел стрелецкий десятник в голубом кафтане Лопухина; утирая шапкой потное лицо, спросил:
   – Воевода-князь Яков Микитич, дозволишь ли сказать?
   – Говори.
   – Ивашко Чикмаз, воевода, князь, хожалых к нему наших стрельцов троих убил!
   – Убил?
   – Из мушкета, а двух из пистолей, и мы все же, храня указ воеводы Василия Пушечникова, от вора не отступились, а он за топор гребся, топор не сыскал, кинулся в проулок, и тут ему, не убоясь быть убитым, Васька-стрелец в ноги пал, подплел, и Чикмаз пал. Стали мы по нем в сердцах сапогами топтать, а как ён беспамятству дался, скрутили и привели.
   – Вижу все, дайте вора!
   Чикмаза стрельцы подвинули к столу.
   – Имя как?
   – Звали зовуткой – у надолбы будкой.
   – Писцы! Времените писать, вор норовит басни нам сказывать. Где жена твоя, вор?
   – Со мной жена, за плечами.
   – Имя ей?
   – Смерть!
   – Добра не будет. Эй, возьмите Ивашку на дыбу!
   – Не знал, что и ты дурак! Имя знаешь, а спрашиваешь.
   – В умные к тебе не прошусь! Эй, заплечные!
   – Берем, князь Яков!
   Чикмаза подвели к дыбе. Открутили веревки с рук, чтоб вновь скрутить дыбным хомутом.
   Помощник палача, упершись Чикмазу коленом в поясницу, силился загнуть его правую руку за спину, Чикмаз вывернул руку и наотмашь так ударил будущего палача, что тот, отскочив, упал навзничь, а Чикмаз сказал громко:
   – На тот свет иду! Не мусори дорогу! Невозмутимо спокойным голосом заговорил Одоевский:
   – Не спеши, мы тебя еще не скоро отпустим на тот свет.
   – Знаю, кресты да молитвы на спине впишете!
   – И на-брюхе тоже.
   Заплечные с помощниками загнули Чикмазу руки, надели дыбиый хомут:
   – Гой-да-а!
   Страшной, всклокоченной головой Чикмаз лицом к воеводе повис на дыбе.
   – Скажи, вор Ивашка Чикмаз, кому сек головы в Астрахани и других городах?
   – Быто – булатной иглой шито.
   – Кому рубил головы?
   – Кому што отсек, те не сидят с тобой за столом. Сто семьдесят голов снес в один вечер на Яике в службу батьке Степану Тимофеевичу.
   – А еще?
   – Троих стрельцов нынче в Слободе, а жаль – топоришка не подвернулось, снес бы половину тех, кои вели.
   – Замышлял ли утечи куда, и кто манил за ким воровским делом?
   – Были добрые, грозили пыткой, но чаял я – за твоим столом сидеть будет боярин Иван Богданыч, и зрю: ты, как худой поросенок, в чужое корыто влез!
   – Для нас, бояр и воевод, чужих мест нет! Все места государевы – один сошел, другой сел.
   – Тебе мы шуб куньих, шапок бобровых да и перстенев дорогих не дарим – ему дано!
   – Хищеное своим не зовут, дарили ворованное, грабленное.
   – Наши головы не дешевле ваших! За што головы легли – то наше.
   – Ну, будет! Заплечные, бейте вора по хребту и брюху враз.
   От свистящих ударов забрызгала кровь. Клочки мяса, оторванные плетью, падали на стол. Воеводы надели колпаки. Подьячие свернули пытошные записи, держали под столом.
   – Князь Яков Микитич! Не можно бои честь, – сказал один подьячий.
   – Писать, что говорил вор, не надо и чести также – бои ему бесчетны.
   Когда палачи сменили плети, но выбились из сил, Одоевский махнул рукой:
   – Поговорим! Передохните!
   Весь в сплошной крови сзади и спереди, Чикмаз, нахмурясь изуродованным лицом, молчал, его сивая, пышная борода свалялась в ком, по лицу вместе с кровью тек пот.
   – Кого назовешь в товарыщех?
   Чикмаз выплюнул кровавую слюну. Заговорил гробовым, но спокойным голосом:
   – Когда был палачом и на Москве одного, в Астрахани другого – двух дворян убил на козле кнутом, а у тебя и палачей подобрать ума не хватило!
   – Жара одолела, товарищи, и я устал с этим дьяволом!
   – Дела его ведомы, и сообщники до него взяты – чего тут с ним? – сказал воевода Василий Пушечников.
   – Больше от такого вора, князь Яков Никитич, нечего ждать, – прибавил другой воевода, Иван Каркадинов, – вершить надо.
   – Добро! Заплечные, несите дубовый кол, приберите тот, что острее и дольше. С дыбы спускайте вора Ивашку Чикмаза прямо на кол, а когда деревина прободет ему черева, несите к Болдереке, где жгли Корнилку. Кол с вором Ивашкой вройте и отопчите место в утолочь.
   – Слышим, князь Яков!
   – А вы, писцы, впишите: «Вор Ивашко на Яике для Стеньки Разина срубил голову Ивана Яцына и иных, сто семьдесят голов».
   Воеводам подвели коней.
   – Ух, надо в прохладе отдохнуть! – сказал воевода стольник Иван Каркадинов.
   Одоевский и Пушечников поехали молча.
   Садилось солнце, но у дыбы ни палачей, ни воевод не было; ушли и писцы.
   У шалаша, куда днем привозили разинцев, стоял один стрелец с бердышем на плече. На сгорке у Болды-реки, где еще дымились головешки костра да валялся человеческий череп с обгорелыми волосами, недалеко, в пяти шагах, на коле умирал Чикмаз. Был он облеплен мухами с головы до ног, а ноги только носками сапог упирались в землю. Штаны от крови взмокли, съехали на голенища сапог.
   Стрельцы двое, посторожив, ушли:
   – Не убежит, некуда бегать!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное