Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 6 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Кто-то, злобясь на патриарха, кричит, чтоб многим дошло в уши:
   – Никон, братие, не то скомрашью кабацкую музыку сжег, он летось святые иконы в церкви поколол да огню предал!
   – Иконоборец!
   – Иконам указал глаза прободать да по Москве носить окалеченные!
   – Истинно! Зрели сие, плакали люди, глядючи.
   – Ужо сыщется ему от бога.
   – От людей не пройдет тоже!
   – Берегись, народ! Уши есть, Фроловска [46 - Фроловска – старое название Спасской башни Московского Кремля.] пытошна за мостом!
   – Эй, гляньте, – бирюч.
   – Чуйте его, не шумите гораздо!
   Четверо стрельцов приказу Кузьмина в голубых кафтанах батогами разгоняли толпу, очищая дорогу бирючу. Бородатый бирюч, в шапке шлыком, загнутом за спину, в мухтояровом зеленом кафтане, бьет палкой в литавру, привешенную на груди. Уняв барабанным боем шум толпы, кричит зычно:
   – Народ московский! Кто из вас будет куплять у торгованов скаредных бумажные листы с иконами немецкими, кальвинскими, еретическими или же неправо печатать мерзко и развращенно таковые листы, тому быть от великого государя святейшего патриарха Никона в жестокой казни и продаже!
   Стрельцы с бирючом проходят, литавра и голос звучат в отдалении.
   – Вишь, робята, Никону стали нынче бумажные иконы за помеху!
   – Так будут худче печатать деля смеху-у!
   – Сказываю вам – уши есть! Фроловска пытошна близ…
   – Во Фроловой нынче негде пытать, около пытошные отводные башни стены осыпалось с двадцать сажен!
   – У набатного колокола во Фроловой у палатки свод расселся!
   – Запоешь не хуже у заплечного во Констянтиновской!
   – В Констянтиновской тож – в воротех вверху расселось в трех местах!
   – Да вы каменщики, што ль?
   – Мы с Ермилкой в нарядчиках были, меру тащили – подьячий стены списывал!
   – Воно вы каки, робяты! А я в стенных печурах щелок варил… Идем коли в кабак – угощу!
   – Ермилко! Идешь, царь зовет?
   – Оно далеко да грязно…
   – А ништо! Проберемся.
   С серого неба сеет не то дождь, не то изморозь, но крепок хмельной полуголодный народ. Бродят люди с утра по грязи, по слякоти, едят с лотков блины, оладьи, студень глотают, утирают мокрые рты и лица шапками. Ворот у многих распахнут, болтаются наружу медные кресты на гайтанах, иные шутят о крестах наружу: «Крест мой овец пасет!» Пытошные башни многим знакомы, разговор о них не умолкает. Никон государит немилостиво, при нем еще крепче пытают, а царь на войне с Польшей. [47 - …царь на войне с Польшей. – Война с Польшей за освобождение Украины и Белоруссии началась в 1654 г.
и закончилась в 1667 г. Андрусовским перемирием, по которому России возвращался Смоленск и окружающая его территория, а также Левобережная (по Днепру) Украина. Первые два года войны Алексей Михайлович находился в войсках, оставив за себя в Москве Никона.]
   – Куда ни ставь башню, хоша на гору Синайскую, – пытка однака!
   – Никон нам рай уготовал, патриаршу палату подновил, кельи пристроил!
   – Подвалы под палатой изрыл, там жилы тянут!
   – В хомутах железных народ гнут!
   Вместе с влагой воздуха к ушам толпы липнет колокольный звон. Шапки с голов сползают, люди крестятся.
   Отдачи дневных часов еще не было, но уже прошла в Кремль новая смена стрелецкого караула, а на Красной площади и у Спасского моста толпа гуще, озорнее и шумливее. Народ московский вслед за патриархами исстари говорит: «На Спасском крестце до поздня часа безместные попы торгуют молебнами!» Близ церкви Покрова (Василий Блаженный) чернеет сумрачной крышей патриарша изба [48 - Она же тиунья.] – канцелярия безместных попов. В ней всем попам, служащим по найму, кроме попов подсудных, призванных в Москву за грабежи и буйства, дается разрешение служить – знамя, всякому, в ком есть надобность в попе, на дому. За знамя идет с попов плата в десять денег, а с иного, просто смотря по достатку, и не меньше трех алтын. Но приезжие попы и игумны озорны, всегда полупьяны от бродячей жизни в большом городе, они все «никому же послушны», иначе своевольны – в патриаршу избу не идут, знамен не берут, а, увидав того, кто нанимает попа, подымают меж собой шум и драку:
   – Эй, хрещеный! Памятцу твою беру и шествую в дом твой!
   – Борзо чту синоди-ики! Синоди-ики. Плата на дому по сговору, с хлебенным и питием!
   Мохнатый от заплат на рясе, схожий на медведя, лезет поп. Кто не посторонился его, тот либо в грязь упал, или получил ссадину на лбу… Длинные, с седыми клочьями, волосы попа прижаты железной цепью наперсного медного креста тяжелого, будто на веригах. Таким патриарх воспрещает держать крест в руке или носить на груди, крест должен быть носим на торели, то и на блюде. Только на Спасском крестце и патриарха не слушают. Пол, сокрушая толпу, басит замогильным с перепоя голосом:
   – Чуйте меня, православные! Худое, гугнивое пенье не избирайте, то разве попы? Они же комары с болота. Меня, попа Калину, наймуйте, я когда пою в храме, то свечи меркнут!
   Озлясь, попы отвечают Калине:
   – Разве ты поп?
   – То, крещеные, убоец с большой дороги – явлен в Разбойном приказе. [49 - Разбойный приказ. – Приказами в Московском государстве называли центральные учреждения, ведавшие различными отраслями государственного правления. Существовали до введения коллегий Петром I. Разбойный приказ ведал сыском и судом над разбойниками.]
   – Паситесь его, он везен в Москву с приставы!
   А там по краю того же Спасского оврага под большим хмелем трое велегласно поют о кабацком житии:
   – «Пьяницы на кабаке живут и попечение имут о приезжих людях – како бы их облупити и на кабаке пропи-и-ти!..
   И того ради приимут раны и болезни и скорби много-о…
   Сего ради приношение их Христа ради приимут от рук их денежку и две денежки и, взявши питья, попотчую его… и егда хмель приезжего человека переможет и разольется…
   И ведром пива голянских найдет и приимет оружие пьянства и ревностию драки и наложит шлем дурости и примет щит наготы, поострит кулаки на драку!..
   Вооружит лице на бой, пойдут стрелы из поленниц, я ко от пружна лука, и камением, бывает, бьем…
   Пьяница вознегодует и на них целовальник и ярыжные напраслины с батоги проводит…
   Яко вихор развиет пьяных и, очистя их донага, да на них же утре бесчестие правят, и отпустит их с великою скорбию и ранами…»
   Те, что трезвее и степеннее, попы, между которыми есть и московские, безместные, собрались особой кучкой у крыльца патриаршей избы. У них наперсные кресты попрятаны за пазуху, только цепочки шейные видны. На попах камилавки старые или скуфьи. У каждого в руках знамя. Маленький попик, не обращая внимания на безобразия, шум и бой пьяных попов, говорит:
   – Гляньте, отцы, то безотменно деля лихих дел ходит дьяк и наймует подсудных попов!
   – Нужное, бате, нам то? Да, може, он ставленников ищет, хощет попам дать работу…
   – То истинно! Поживиться на поповский доход хощет.
   – И не дьяк он, батька, что в котыге да с батогом будто дьяк, а глянь под котыгой на кушаке что…
   – А что?
   – Чернильница, песочница да каптурги [50 - Каптурга – металлическое украшение у пояса, похожее на футлярчик.] с рукописаньем, то подьячий [51 - Подьячие – чиновники приказов; под наблюдением дьяков вели делопроизводство.], може, он судного приказу судейской ярыга.
   Кто-то в толпе степенных попов бубнит:
   – Не суди, не судим будеши… Яко да воссудят тя нечестивые судилища, аще да уподобишься куче наво-о-зной!
   – Хмельных среди нас нет, а вот, отец, испил-таки!
   – Плюнем!
   – Не едино ли нам – дьяк ли, ярыга ли?
   В толпе пьяных попов у моста ходит степенно курчавый подьячий в синей котыге, с дьяческим посохом и в дьячей шапке с опушкой из бурой лисицы, по тулье шапки канитель золотная с малым жемчугом.
   – Ну, отцы духовные, здравствую!
   – Здравствуем тебе, блазнитель наш!
   – Уговор помните?
   – Какой уговор? В пьяной главе все молитвы истлели!
   – Сыскали, нет ли деля меня попов подсудных?
   – Сыщутся! Только до тюрьмы нам мала охота.
   – Иными-таки граблено, да маловато, авось бог пронесет!
   – Я по своей службе, опрично других дьяков и не судного приказу!
   – Ты это насчет грамоток? Чли, дьяче, твои грамотки о государевых пирах – ладно едят патриарх с боярами!
   – Сытно!
   – Эй, поп Калина-а! Сюды-ы!
   – Чого? А, подьячий! – Бурый поп с медным крестом лезет к подьячему. – Угощаешь?
   – Подсудной?
   – Такое имеется за Калиной – по разбойному делу зван!
   – Иные с тобой есть?
   – Есть! Вон те семеро – все по суду везены к Москве.
   – Идем в кабак!
   – Дьяче! Нас пошто не зовешь?
   – Кого надо сыскал – вы лишние! – Скупой бес!
   – Лихое дело, знать, замыслил!
   – Рясы-то подогните, кресты попрячьте, а то с кабака вон пого-ня-ат!
   Девятеро с подьячим попы сидят в царевом кабаке, в кружечной избе. Подьячий угощает. Разговор тихий, похожий на сговор по-тонку.
   – Ты, Калина, их поведешь… знайте! Патриарх нынче патриаршу палату перестроил – горница с крыльца первая, холодные сени… вторая – теплые сени… В патриаршей палате на рундуках со ступенями лавки, полавочники – бархат зелен, четыре окна – на подоконках бархат золотной, – хватит вам на кунтуши!
   – Оно бы ладно, да стрельцы там патриарши с секирами…
   – Стрельцы до едина в разброде, дети боярские угнаны к государю в сеунчах говорить, патриарший боярин – и тот в отлучке, в патриарших хоромах двое: любимой патриарш дьякон Иван да келейник, а кой тот келейник – не доглядел я…
   – И доглядывать его нече! Лишь бы на стрельцов не пасть…
   – Я иду с вами, а пошто мне под беду голову клонить – сказываю правду, сказке моей верьте… стрелецкие дозоры от палат уведены, стрельцы все у ворот в Кремль. Слух шел, что болесть объявилась худая [52 - …болесть объявилась худая… – эпидемия чумы, начавшаяся в Москве летом 1654 г. и бушевавшая до зимы.], так от лишних прохожих в Кремль ворота пасут… Попов караулы не держат – колико скажете: «Идем к патриарху чествовать былое новоселье!»
   – В твоих грамотах чли, дьяче, о патриаршем новоселье, сытно едят попы, кои царю близки…
   – Эй, молодший! Дай-кось еще кувшинчик в подспорье к вечере праведной!
   – И еще пием, братие, за здравие дьяка государева-а!
   – Тише с гласом своим!
   – Имечко твое скажи, дьяче… чтоб… ну хоша ба за обедней помянуть…
   – Имя рцы! Коли-ко вздернут на дыбу, то язык чтоб молыл правду-у!
   – Струсили, попики?
   – Нам чего терять? Спали под Спасским мостом, будем спать в тюрьме на полатях… голодно, да тепляе!
   – На патриарха идти готовы… Никон – пес цепной! Попов малограмотных указует гнать взашей… венечные деньги давать-де епископам без утайки… утаил грош – правеж! – батоги по голенищам.
   – Вдовых попов от службы в монастырь гонит – служить нельзя… И монаху из попов до семи годов служить не указует…
   – Сами дошли, что идти к патриарху надо… чего боитесь? Бояре будут вам потатчики, многие злобятся на Никона… еще то – что заберете из его рухляди, тащите в стенные печуры, теи печуры, кои заделаны кирпичом, инде щелок варили, в иных кузнецы ковали, нынче они закинуты, а двери есть… те, что с севера…
   – Вот то ладно! Не в ворота – в печурах разберемся, ино что припрячем.
   – Когда идти, дьяче? Долго не тяни.
   – Знак дам, выйду к Спасскому, колпак сниму да помолюсь на ворота, и вы годя мало за мной поодиночке, сбор на Ивановой.
   – Добро!
   – Вы в палате хозяйничайте, я же патриарши кельи пошарпаю.
   – Щучий нос тину чует – там поди деньги?
   – Деньги? Патриарша казна в патриаршей палате за рундуком, у алтаря в кованой скрине…
   – Истинной ты, дьяче, грабежник!
   – Веди со святыми биться.
   – Я так не иду, пущай скажет имя!
   – Да, имя, оно ты скажи!
   – Имя Анкудим! Был купцом, утаил государев акциз, бит кнутом на Ивановой… именье в продаже на государя. Шибся в чернцы в Иверский-Святозерский. Сошел с чернцов, а нынче в дьяках сижу…
   – Приказ именуй – приказ!
   – В Посольском приказе [53 - Посольский приказ – приказ, ведавший иностранными делами.]…
   – Добро! Не страшно нам, коли такая парсуна идет с распопами.
   – Только уговор – кроме нас, никому же слова об этом.
   – Первый раз, что ли, по грабежу идем? Пьяницы мы, да язык на месте…
   – Мы никому же послушны, на пытке бывали – молчали.
   – Ну, братие, решеточные сторожа шевелятся.
   – Ворота скрипят!
   – Благослови, дьяче, расходимся и богоявления твоего ждем!
   Подьячий пошел в сторону, подумав, вернулся:
   – Калина поп!
   – Чого?
   – Вот те денег на топорищки…
   – То ладно! Без топора не шарпать, едино что курей ловить!
   – Чтоб под рясой прятать!
   – Не учи, прощай!
   Подговорив попов идти на патриарха, Тимошка в сумраке, осторожно сняв шапку, вошел в горницу дьяка Ивана Степанова, его покровителя. Дьяк был не у службы ни сегодня, ни завтра, а потому за обильным ужином с медами крепкими и романеей, без слуг, угощался единый.
   Тимошка истово двуперстно помолился на образа с зажженными лампадами, поклонился дьяку, круто ломая поясницу, не садился, шарил глазами.
   Дьяк тряхнул бородой:
   – Садись, Петрушка! – и шутливо прибавил, делая торжественное лицо: – Нынче без мест!
   Тимошка сел. Дьяк налил ему чару водки – пей, ешь, бери еду, коли честь и доверие от меня принял…
   Тимошка, бормоча: «За здравие Ивана Степаныча, благодетеля, рачителя великого государя», выпил и закусил.
   – Молвю тебе, Петрушка… Расторопен ты, грамотой я востер, ты же еще борзее меня, а худо за тобой есть – не домекну, кто ты?
   Дьяк поднял волосатый палец с жуковиной, пьяно тараща глаза на Тимошку. Тимошка выжидал, закусывая, подумал: «Я тебе Петрушка, так и ведать не надо больше…» – Не-е домекну! – Дьяк, опустив палец, сжал кулак. – С тобой мои дела в приказе Большого дворца [54 - Приказ Большого дворца – один из главных приказов, управлявший дворцовыми, т. е. царскими, землями.] расцвели аки вертоград кринный [55 - Вертоград кринный – сад цветочный; крин – цветок (древнее слово).] и все же… зрю иной раз и вижу тебя схожего со скоморохом, у коего сегодня харя козья, а завтра медвежья… Ответствуй мне, пошто такое? Противу того и дела твои тьмою крыты…
   – Не ведаю такого за собой, Иван Степаныч… и то скажу – трезвый обо мне слова не молышь, а в кураже завсегда сумленье…
   Дьяк ударил по скатерти рыхлым кулаком, в желтом сумраке сверкнул перстень. Свечи нагорели в шандалах, заколебались, с одной упал нагар, стало светлее.
   – Шныришь ты по делам, кои и ведать тебе не гоже! Мои подьячие сыскали грязное дело за тобой… и вот то дело: в пору, как с дозволенья моего помог ты в письме и чёте боярину дворцового разряда [56 - Боярин дворцового разряда – высокий чиновничий ранг в Московском государстве.] хлебные статьи о послах расписать, а что вышло из сего дела – ведаешь?
   – Подьячие твои, Иван Степаныч, от зависти на меня грызутся и поклепы, ведаю я, возводят.
   – Годи мало! Те статьи многие в твоей суме под столом сыскались, иние же в каптургах упрятаны – пошто тебе тайные статьи? Пей, ешь да сказывай – я тебе едино что духовник.
   – Дьяче! Иван Степаныч, благодетель… озорство оное ненароком сошлось – замарал, вишь, листы бумажные – бумага немецкая с водяными узорами – и думал не показать, как убытчил казну государеву! В том и вина моя… в тай мыслил скрыть рукописанье, сжечь и сжег…
   – Да сжег ли? Такого берегчись надо! Инако за тайну государева столованья и посольского тебе висеть в пытошной, да и мне, того зри, стоять у допроса с пристрастием… Пасись, Петрушка!; Ну, седни будет! Тебе ведомо и мне понятно, хоша сумнительно. Нынче давай пить, есть да, помоляся, почивать до иных дел… Еще скажу – не марай себя! Мне ты дорог знанием и старой верой пуще того… Никонианства, новин его не терплю! Как тебе, противу того и мне: отец наш праведной Аввакум – в его благодати будем обретаться. Аминь!
   Тимошка придвинулся к дьяку ближе:
   – Чуй, благодетель, дай мне денег поболе…
   – Пошто деньги?
   – Дело истинное – святого учителя нашего по моленью у государя великой государыни Марии Ильинишны [57 - Великая государыня Мария Ильинишна – Мария Ильинична Милославская, первая жена Алексея Михайловича (ум. в 1669 г.).] из ссылки вертают…
   – Hy-y?!
   – Уж боярин Соковнин Прокопий [58 - Соковнин Прокопий Федорович (ум. в 1662 г.) – влиятельный боярин, противник никоновских реформ. Его дочери – боярыня Морозова и княгиня Урусова – известные деятельницы раскола; сын Алексей впоследствии участвовал в заговоре против Петра I и был казнен.] место устрояет ему на Кириллово в Кремль; привезут отца Аввакума, тощ он, скуден, великие муки претерпел в дальних Даурских странах [59 - Даурские страны – Забайкалье.]… ему потребны порты и брашно особое и суды тоже, не серебрены, конешно, а и то, на все деньги…
   – Сума у Прокопья потолще нашей, но постереги и мне доведи, когда привезут учителя… ай то радость! А денег не дам! Постой, чуй вот што!
   – Чую…
   – Завтре я не у дел! В церковь чужую, опоганенную Никоном, идти не мыслю, в приказ тоже – пить буду, – ведомо тебе, бражничать на досуге люблю! – ты же за меня стань в приказе, в приказ купцы придут… и… дать должны на мое имя посул [60 - Посул – взятка.], ты тот посул от купцов прими, роспись им от имени моего дай… Вот те деньги приветить учителя! Сполни, да пущай купцы не скупятся, будет им та промыта в науку – не ставить падали на государеву поварню-у!
   – Не поверят мне купцы, Иван Степаныч! Что им моя роспись без твоей, а тебя оповестить и долго и далеко…
   – Али тебе мою жуковину дать? Перстень – орел двоеглавый с коруною, дар государев? Боюсь дать…
   – Да раньше верил, и я печатал твоим перстнем, благодетель, пошто сегодня вера в меня пала?
   – Сегодня весь ты чужой какой-то. – То подьячие поклеп тебе навели.
   – Оно так! А видали тебя робята на кабаке с попами крестцовскими, попы те все грабители, пьяницы! Не марай себя, Петрушка. Печатай купцам, бери перстень…
   Тимошка, почтительно приняв перстень, с низким поклоном проводил дьяка, снова сел за ужин. Сидел он долго, будто наедался в дорогу, и думал:
   «Хорош, ладен странноприимец гулящих людей государев дьяк Иван! Только, Тимошка, знай край, не падай – сгореть в этом доме, едино что от огня, легко… Ну, а ты завтра кончи… Перво – с купцов деньги получи и рукописанье им на помин души припечатай… Жуковина дьячья с коруною и впредь гожа… Другое дело – попов поднять… У патриарха узорочья бездна – не зевай только! Третье – путь тебе, Тимошка, вон от Москвы…»
   Выпил переварного меду с патокой крепкого, отдышался и прошептал вставая:
   – В дому твоем, богобойный дьяк, заскучал я… Табаку у тебя пить не можно и опасно!
   Обновленная Никоном патриарша крестовая палата обширна, как и дела в ней – патриарши, нынче и государевы.
   Когда идут церковные сговоры, тогда на Ивановой колокольне звонят для зову протопопов и игуменов, тот звон церковники издалека чуют, спешат не опоздать.
   У патриаршей палаты проход в келье завешен персидским ковром. В переднем правом углу палаты иконостас с иконами греческого письма, близ его резное кресло патриарха с подушкой сиденья из золотного бархата, с ковровым подножием. В первых от крыльца палаты, холодных сенях у дверей стрельцы с батогами, – сегодня их нет, сняты к воротам в Кремль. Во вторых, теплых сенях на лавках, обитых зеленым сукном, – всегда патриарший любимец дьякон Иван. Только в сей день, учредив в полном порядке патриарший стол питием и брашном, Иван благословился у патриарха пойти в монастырь к Троице-Сергия. В полном доверье у Ивана Шушерина оставлен в патриарших сенях Сенька, стрелецкий сын, взятый Никоном из Иверского-Святозерского, бывший колодник. Слуг у патриарха довольно [61 - Слуг у патриарха довольно… – Двор патриарха был независим от царского, имел свои приказы: Духовный, Церковных дел, Тиунский, Дворцовый, Судный. Служили патриарху свои бояре, дворяне. Патриарх раздавал им за службу в поместья церковные земли.], одних детей патриарших боярских [62 - Боярские дети – один из разрядов служилого дворянства.] с двадцать наберется, бывает и больше. Патриарх, негодуя на расстройство в делах государевых, разослал боярина патриаршего Бориса Нелединского и детей боярских с указами – кого к воеводам, кого к губным старостам [63 - Губные старосты – должность местного управления; выбирались из дворян или назначались правительством и ведали борьбой с разбоями, иногда заменяли в уездах воевод.], к кабацким головам и попам, нерадиво кинувшим церкви без пенья.
   Сам он всегда при делах и хлопотах, чтоб не навлечь на себя попрека от царя и с честью государить, а нынче приспешал. Слухи один хуже другого – то об одном родовитом боярине, то о другом: «готовят-де тебе, великий государь патриарх, лихо», разозлили и утомили его, а пуще и злее всякого зла – собралась малая боярская дума опрично патриарха с Морозовым, Милославским, Салтыковым [64 - Морозов Борис Иванович (1590–1661) – боярин, видный государственный деятель XVII в. Был «дядькой», т. е. воспитателем Алексея Михайловича, в первые годы его царствования возглавлял правительство, но после московского восстания 1648 г. вынужден был на четыре месяца отправиться в ссылку. После возвращения своего влияния не утратил. Был женат на сестре царицы – Анне Ильиничне Милославской. Милославский Илья Данилович (ум. в 1668 г.) – боярин, тесть царя, возглавил правительство после Соляного бунта. Салтыков Петр Михайлович (ум. в 1690 г.) – боярин, родственник и любимец царя, возглавлял ряд приказов; в 1662 г. возглавил комиссию по расследованию «всяких вин» Никона.] и другими, решено было той думой, «что патриарх-де уложение государево лает [65 - …«патриарх-де уложение государево лает». – Никон называл Соборное уложение 1649 г. «проклятой книгой». Уложение запрещало духовенству приобретать вотчины, учредило Монастырский приказ, ограничивший привилегии духовенства и власть патриарха.]».
   Сегодня патриарх решил пировать, а порешив, указал на сенях его келейнику и постельнику Сеньке:
   – Не принимать! Ни боярина, ни игумена, тож и протопопа.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное