Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 59 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Скаредная твоя сказка, старик! – сказал рыжий. – Нам, мизинным людям [399 - Мизинные люди – беднота.], без богатеев и робить нечего…
   – Купил я, хозяин, даром и продаю, паси богородица, ни за грош… не нравитца кому, тот не слухает!
   – Эй, Наум, дедко, вари кашу – едим да спим!
   Утром погребли рано, а по берегу рели, и на них по два, по три разинца повешены…
   – Обрадовались дьявола! Русь повесят – на калмыках пахать будут, – проворчал домрачей и, настроив домру, хриповатым голосом запел:

     Недолго калики думу думали,
     Пошли ко городу ко Киеву.
     А и будут в городе Киеве,
     Середи двора княженецкого.
     Клюки-посоха в землю потыкали,
     А и сумочки исповесили,
     Да подсумочья рыта бархата,
     Скричат калики зычным голосом —
     С теремов верхи повалилися,
     А с горниц охлопья попадали,
     В погребах питья всколебалися.
     Становились калики во единый круг…

   Не доезжая Камышина пяти верст, караван, идущий близко берега, обогнал богатый струг. На мачте развевался флаг с образом Спаса. Палуба с кормы до половины струга была покрыта яркими коврами. Края ковров свешивались за борта струга. В гребях сидели стрельцы, по бортам стояли стрельцы в кафтанах мясного цвета приказа головы Александрова.
   На корме, в глубоком кресле с тростью в руке, сидел, видимо, воевода, в малиновом бархатном кафтане, в шапке шлыком, на бархатном красном шлыке шапки белели жемчуга. Воевода что-то сказал негромко, гребцы подняли весла. Струг придвинулся ближе к идущим насадам.
   Стрелецкий сотник помахал вынутой сверкнувшей на солнце саблей и крикнул головному насаду:
   – Куда-а? Чьи люди-и?!
   Рыжий мужик, наскоро запахнув кафтан, сняв шапку, ответил:
   – Тарханные, служилой, московского гостя Василья Шорина с рыбна села наемные-е!
   – Куда-а и с чем?!
   – В Астрахань, служи-ло-ой, за государевой царевой и великого князя Алексия Михайловича ры-бо-й!
   – До-о-бро! Плавь-те-е!
   Гребцы на струге опустили весла, и струг опять быстро поплыл.
   – Зримо, на смену Милославскому боярину? Тот плыл мимо Саратова на многих стругах со стрельцы, песни играли весело, а этот, вишь, молчит, должно Борятинской… – сказал старик Наум.
   – Глазами туп стал? – ответил рыжий, снова распахивая кафтан, и, надевая шапку, прибавил: – Начальника Разбойного приказу не узнал – наместника Костромского.
   – Ужли Одоевский князь?
   – Ен! Яков Микитич.
Скуластой и долгой, по жидкой бороде вижу. Эй, на-д-дай, това-ры-щи-и!
   У Камышенки остоялись. На берегу торчало шесть релей, повешено двенадцать разинцев.
   – Навстрет мне все батьки-атамана работнички! Спасибо и то им не скажешь… – сказал домрачей.
   – Прощай и с такими словами убирайся в лодку! – крикнул рыжий.
   – Ухожу! Тебя-то, лисый, не жаль кинуть, а вот обчего сынка обнять надо. Прости-ко, Гришенька. – Старик обнял Сеньку.
   – Прощай, дедушко. Видаться ли?
   – Где уж, сынок! Путь наш один, да росстаней много. Наум, привычно закинув бороду на плечо, поцеловал уходившего:
   – Не поминай, спаси Микола, лихом! Звал иножды козлом, забудь, то не от сердца было…
   – Прости, Наумушко. Пути розны, а то бы еще почудасили. Рыжему старик поклонился, сказал:
   – Спасибо, хозяин, за корм и плавь!
   – Поди с богом.
   Домрачей, сняв с лысой головы баранью шапку, помахал ею судовым ярыгам.
   – Работнички, прощайте!
   – Про-ща-а-й, деду-шко-о! – закричали ярыги ближние и дальные.
   Старик, взяв с палубы под мышку домру, спустился в лодку.
   – Разбойной, зрю я, старец был, – вздохнул рыжий.
   Летом 1671 года царя несказанно обрадовали матерые низовики-донцы – атаман Корнило Яковлев с товарищи. Они, как драгоценную кладь, привезли в Москву на земской двор царскую грозу – Разина. После казни «друга голытьбы» царь стал крепче спать. К нему теперь ежедневно шли грамоты от главных воевод Юрия Борятинского и Долгорукого. Тот и другой, не сговариваясь, менялись местами по Волге и за Волгой. То с правой стороны один, то с левой другой, и обратно, смотря ио сакмам [400 - Сакмы – воинские дороги.] – куда прошли преследуемые ими мужики, холопы и посадские гилевщики.
   Как один, так и другой Юрий поочередно доходили почти до Уральских гор, а на запад и юг до Бела-города, где сидел Григорий князь Ромодановский. Дальше воеводы Ромодановского не шли – им было указано: «В чужие дела не вступаться». Воеводы Борятинской и Долгорукой, а также подручные им стрелецкие головы разбивали бунтовские засеки, жгли деревни ушедших на гиль мужиков, равняли с землей становища татар и немирных калмыков, гнали мордву и чувашей, четвертовали, вешали, сажали на кол. Царь знал, читая утешные грамоты воевод: «Не один-де Арзамас и Нижний Ломов, а многие городы текут не по один день кровяными ручьями».
   Царь и без воевод понимал, что после казни Разина те заводчики бунтов, по подговору которых мужики садятся в засеку, будут переловлены, пожар бунтовской зальется кровью, а крыша бунтов на его глазах по его приговору рухнула. Знал царь и то, что воеводы, творя его царскую волю «жесточи несказанной», спасают от беды его трон и свою боярскую власть над народом. Царь улыбался и думал: «Они заставят мужика пахать, платить налоги, а инородцев собирать на меня ясак».
   Да, гроза прошла!
   Царская радость возросла всячески. У царя родился сын Петр Алексеевич.
   По городам, целым и разоренным, по монастырям погнали скоро «жильцы» объявлять о царской радости да петь молебны. Милославская Марья Ильинична умерла в 1669 году, а вместе с ней и царевич Симеон. Умер Алексей, Федор с самого рождения болел цингой, Иван Алексеевич был скуден разумом, его втихомолку прозвали слепым: он не был слеп, но веки закрывали глаза. Не шли в пользу царю обильные кормы. Царь не унывал, упивался, объедался и «ходил» – ездил часто на богомолье. «В 1673 году одиннадцатого сентября был у государя стол по Грановитой палате, а ели у государя царевичи: «Касимовской царевич Василий Арасланович, Сибирские царевичи Петр да Алексей, да власти митрополичьи – всего семь человек, а у стола были бояре и окольничий и думные люди, все без мест. Полковники и головы московских стрельцов, да войска запорожского гетмана Ивана Самойловича [401 - Иван Самойлович Самойлович (ум. в 1690 г.) – гетман Левобережной Украины с 1672 по 1687 г. Вел длительную борьбу с гетманом Правобережной Украины ставленником Турции П. Дорошенко. С 1674 г. гетман и Правобережной Украины. В 1687 г. обвинен в измене Мазепой, арестован и сослан в Тобольск, где и умер.] два сына».
   В том же 1673 году «декабря в 31 день пришли к великому государю, к Москве, Свейского короля великие и полномочные послы: Граф Густав Оксенстерн, думной Ганс Эндрих фон Тизенгаузен, земской думной Готфарт Яган фон Будберхт. А встреча была послам за городом, за Тверскими вороты за Тонною слободою; а на выезде, по указу В. Г., были против Свейских послов ближние люди и стольники, и стряпчие, и дворяне московские. А в сотнях у голов знамен государевых не было, ехали со своими значками. А послы сидели в карете. А шли послы Тверскою улицею в Неглиненские ворота, Красною площадью и Ильинским крестцом и в Ильинские ворота, Покровскою улицею на Посольский двор, что был двор немчина Давыда. А как шли послы в Неглиненские ворота, и в то время послов на Неглиненских воротех изволил смотреть великий государь, царь Алексей Михайлович».
   Смотря послов, царь простудился, а послам надо было дать пир, и послы ели у царя в той же Грановитой палате. Царь принимал от послов поздравления и сам их поздравлял, много пил, а после того пира слег, так как всегда отекал ногами, – теперь же отек гораздо.
   Весной, когда миновала большая вода, к царю пригнал с Терков князь Петр Семенович Прозоровский.
   – Пошто, князь и воевода, без указу государева пожаловал? Великий государь недужен, – сказал воеводе думный дьяк Дохтуров. Думный дьяк был при царе для неотложных дел и отписок.
   – Нужа великая, дьяче, повлекла – на воеводстве товарыщи сидят, а великому государю скажу «слово и дело».
   Дохтуров осведомил царя, и царь ответил:
   – Ослушниками чинятца воеводы – и этот пригнал без указу, но прими. Принимал в ложнице Ромодановского, князю Петру хватит чести и места. Ты, дьяче, будь близ, надобен станешь – позову.
   Воевода терский, князь Петр, от ужасов астраханских, близких Теркам, и от удальства есаулов атамана Разина и теперешних недавних, Васьки Уса с товарищи, совсем потерял воеводский вид: он казался сухоньким, русым, с проседью, мужичком лет за полсотни, только золотный кафтан, не по плечу просторный, да шапка с куньим околышем, глубоко сидящая на голове, показывали, что не простой это человек.
   Войдя к царю, князь Петр шапку держал в руке, а посоха у воеводы не было. Зеленые чедыги на каблуках стоптаны, один каблук стучал, другой шаркал.
   Князь, войдя, помолился многим образам царской «спальной»; перестав мотаться перед образами, поклонился земно государевой кровати, где царь на взбитых подушках, лежа спиной, укрывал тучное тело золотистым бархатным одеялом. Царь, равнодушный к поклонам, ждал, когда заговорит князь, но воевода, отбив поклон, разогнулся, тоскливым голосом пожелав многолетия царю, встал и замолчал.
   – Коли пригнал без указу – садись, князь Петр, только так, чтоб тебя видно было.
   Неловко цепляясь за скамью, обитую бархатом, воевода сел.
   – Гляжу на тебя, князь Петр, и кажется мне, – хоть вид у тебя не боевой, но будто ты в дороге боярина какого ободрал?
   – Такой порухи за мной, великий государь, не бывало.
   – Знаю, но огляди себя! Кафтанишко с чужого плеча, правда зарбафной, сапоги – на богомолье ходить, и то в дальний путь не годятца. Шапка, я чай, как накроешься, до низу носа сядет. – Царь улыбнулся.
   Воевода осмелел, и на лице его метнулось в глазах и губах скупое со злым вперемешку:
   – Не я шарпал, великий государь, меня шарпали, челом буду бить о рухледи…
   Воевода, встав, поклонился.
   – Челобитье мог бы переслать! Говори «слово», ради которого пригнал без указу. – Лицо царя стало хмурым, голос звучал сурово. Воевода, снова встав, поклонился царю, торопливо заговорил, часто моргая белесыми глазами.
   – Сижу я – не дально место от Астрахани, слух ко мне идет, как колокольный звон по воде. Слух тот испытывал я через товарыщей своих, – не прогневись на меня, великий государь, слушая.
   – Говори смело! Всякий слух о затеях моих супостатов мне угоден.
   – Милославского Ивана Богданыча [402 - Милославский Иван Богданович – один из родственников царицы, боярин, воевода. Был осажден войсками Разина в Симбирске, в 1671 г. был назначен наместником в Астрахани.] послал ты, великий государь, брать Астрахань, и он в нее вошел.
   – О том ведаю!
   – Так вот, великий государь, Иван Богданович чинил расправу над изменниками не ладно. Пущих воров и бунтовщиков, заводчиков кровей великих, принял в свой двор и головам стрелецким и иным указал принимать их и кабалу на них брать.
   – То, о чем говоришь, князь Петр, мне было слышно, но доподлинно неведомо, нынче направил я сменить Милославского, а на смену ему послал Одоевского князь Якова.
   – Среди иных воров во дворе Ивана Богдановича кроетца такой убоец православных христиан, как Федька, поповский сын. Сам поп Здвиженский у Стеньки Разина, вора, был и его знамена и литавры воровские кропил святой водой… И те есть у него во дворе, кто убивал преосвященного Иосифа [403 - Иосиф (1598–1671) – митрополит Астраханский и Терский, после взятия Разиным Астрахани был оставлен в живых, но после поражения разинцев под Симбирском стал агитировать восставших подчиниться московскому правительству, за что по решению казачьего круга был казнен.] митрополита.
   – Да… воровство великое! Боярин стал становщиком… Добро! Пошлем туда указ. Ну твое челобитье, князь, где?
   Воевода встал и, наклонясь, уронив шапку на пол, рылся в пазухе нижнего полукафтанья.
   – Списано у меня… где оно завалилось?
   – Пожди искать бумагу! Зови, князь Петр, дьяка, – сказал громко царь. На голос царя без зова воеводы вошел дьяк. – Герасим, прими от князя челобитье, чти, о чем он бьет челом.
   – Вот, нашел! – Воевода подал челобитье, дьяк, встав сзади князя Петра, читал:
   – «Великому…»
   – Отмени величанье имени моего, чти, о чем просит!
   – «Роспись животам стольника и воеводы Петра Семеновича Прозоровского, что взяли у него воры, есаулы Васьки Уса: Васька Кабан, Стенька Шибанов, Калинка Кормщик, Васька Онбарев, Митька Каменной:
   Орчак черкасское дело – сафьянной.
   Буздуган [404 - Буздуган – булава. Оправный – украшенный золочеными узорами.] железной, оправной.
   Сабля булатная.
   Лук и два гнезда стрел.
   Ожерелье жемчужное, пристежное.
   Ожерелье жемчужное, женское.
   Бархат персицкой, серебряной.
   Колпак отласной, шит золотом.
   Кафтан турской, объяринной.
   Часы боевые, зепные [405 - Боевые, зепные – карманные, с боем.], золоченые.
   Всего на четыреста сорок шесть рублев».
   Воевода снова земно поклонился царю.
   – Не все тут исписано, великий государь, я чай, вполу не исписано, а думал, токо сыщут воров на Астрахани, у пытки скажут мое достальное.
   – Думаю я вот как, князь Петр! Племянник твой Петр Иванович бил ко мне челом и в своей челобитной указывал, что животы его отца, Ивана Семеновича, коего Разин спихнул с раската, пограблены Васькой Усом. Васька Ус умер: «А моиде животы нынче за его женкой Оленкой, и когда-де ее приведут в Приказную палату, она-де скажет все». Думаю, князь Петр, и твои животы у той Васькиной Оленки сыщутся. Поезжай на Терк немешкатно, а за извет на Милославского боярина Ивана – спасибо!
   – Многолетия великому государю желаю!
   Воевода еще раз поклонился земно; кланяясь, прихватил оброненную шапку свою; встав, помолился образам и вышел. Царь сказал:
   – Совсем как в мале ума князь! Какой это воевода? Надо направить на Терки Каркадинова.
   Дьяк молчал, почтительно склонив голову; царь приказал: – Пиши, Герасим, в Астрахань князю и воеводе Одоевскому указ, чтоб допросил он боярина Ивана Богдановича, прежнего воеводу, полито он стал становщиком воров и разбойников астраханских.
   В Астрахани Белый город перед кремлем, а в нем гостиный русский двор с анбарами разных чинов торговых людей. Построен русский двор тридцатью русскими купцами. По сказке дьяков: «Они, купцы, в тех анбарах и торгуют», да еще прибавлено по писцовым книгам: «Строенье торговых людей на гостине русском дворе – в анбарах из тридцати двенадцать мест пустых анбарных. Еще две избы, меж ими сени да две караульни, и то все строение избное государевы казны». Еще в том дворе значится: «Полатка каменная астраханского гостя Григорья Микитникова [406 - Григорий Микитников – Никитников, московский гость, крупнейший купец 60—70-х годов XVII в.] да к ней восмь дворов всяких чинов людей и богадельня – живут в ней нищие и убогие люди».
   В атаманство Васьки Уса гостиный русский двор считался заповедным, его не грабили, так как жена Васьки Уса имела тут «анбар торговый».
   Перед Астраханью, закинув, как всегда, седую бороду на плечо, уходя с насада, Наум, обнимая Сеньку, плакал:
   – Дитятко, сынок Григорюшко! Спаси, Микола, ожились мы, срослись сердцами, а нынче вот живое от живого отдирать приходитца… боль слезная, да што делать! Прости-ко!
   Они поцеловались.
   – Больше, сынок, на низком месте у Лысой горы в Саратов не бывать мне! У дочки останусь!..
   – Прощай, дедушко! То житье с тобой век не забуду, – сказал Сенька.
   Рыжий, слушая их, прибавил от себя:
   – Всяко бывает… случится, и свидитесь, а нам вот на гостии двор поспевать надо в Астрахань!
   Наум, взяв свой сундучок с рухлядью, высадился и побрел в Слободу, а насады припихались к Астрахани, встали близ Болды-реки.
   Всех ярыг рыжий мужик, начальник каравана, а также и Сеньку привел в гостиный двор в избу, сказал дворнику-татарину, который глядел и за избой и за анбарами; – То мои работники! Пущай в избах живут, избы пусты…
   – Якши! Акча барбыс?
   – Если и нет денег, то будут! Платить тебе станем…
   – Якши, якши!
   Было жарко, солнечно. От легкого ветра крутилась в воздухе едкая, серая пыль. По городу сильно воняло соленой рыбой, а в закоулке, куда заглядывал Сенька с затаенной мыслью встретить Чикмаза, лежали пригребенные к заборам кучи мусора и нечистот. Тут же, почти на каждом дворе, были протянуты бечевки с нанизанной на них рыбой. Тучи жирных мух с нечистот и обратно садились на рыбу, но отлетали с шумом – рыба была натерта солью. Сенька знал, что спрашивать о Чикмазе опасно. Вместе с атаманом Васькой Усом Гришка Чикмаз немало срубил дворянских голов. На площади у Пречистенских ворот, недалеко от Бела-города, Сенька зашел в харчевой шалаш; отмахиваясь от мух, сел к столу, заказал еды. Он ждал, глядел в узкое окно без стекла на площадь, слыша треск дерева. Шел ряд стрельцов – человек десять. Стрельцы ломали на площади лари и торговые скамьи; сломав, иногда шутили:
   – Этим местом печь топить!
   – Гой-да! Принимайсь!
   Хозяин харчевого шалаша, смуглый, черноволосый и потный, утирая лицо грязным фартуком, ставя Сеньке еду, ворчал, не чисто выговаривая:
   – Милославку хароши, лубил нас… Одоевски рушит и нас кушит – абаси берет, а не торгуй…
   Сенька догадался, что по примеру Москвы в Астрахани чистят площадь.
   В шалаше было тесно от народа, скамьи и столы уставили все проходы.
   На столах кто ел, а иные и водку пили, закусывая вяленою рыбой. Водку тянули из горлышка посудин. Хозяин ковшей не давал, оттого что кабацкими головами в харчевых запрещалось пить водку.
   Неожиданно Сеньку толкнули в спину, он услыхал над головой знакомый голос:
   – Схоже как медведь! Тот, коли ест, так ничего не зрит и не слышит.
   За Сенькин стол, раздвигая скамьи, пролез и сел Кирилка.
   – Здорово, Большой! – старовер подал руку.
   – Как поживает мой брат Маленькой?
   – Ништо! Нищему и под сумой тепло.
   – Давно ли кочуешь в Астрахани?
   Кирилка оглянулся, пригнулся к Сеньке, заговорил тихо:
   – С тех ден, как никониянина Оську, митрополита здешнего, царского богомольца, с раската пихнули… – и еще тише прибавил – Как Васька Ус от худой болести извелся, рухнул, то и разинщина в урон пошла. Началась измена, шли с города на вылазку, людей, зрю, идет с четь… остатние в городу сидят. Мы тогда клятьбу взяли со всех – грамоту, кровью подписанную, сладили: «Стоять всем астраханским и донским козакам противу изменников бояр, побивать их, а город боярам не сдавать». Да сошлось не по-нашему. Астраханцы изменники засов у ворот сбили и Милославского завели с крестами да образами. Тьфу! – Кирилка плюнул.
   – Худо вышло… несговорно, что теперь умыслил?
   – Надо поспешать, брат, в Соловки, постоять за старую веру!
   – Не знаешь ли, где Чикмаз?
   – Знаю, в Слободе живет.
   – Чикмаз, Кирилл, горы знает, сговорим его – уйдем к лезгинам… В горах народ вольной, царю непослушной.
   – Бусурманы! Псы! К своим хочу, веру спасать!
   – Опаси голову – вера потом.
   – Вера мне дороже головы. Стой! Чего ты ешь без питья? – Кирилка из пазухи выволок стклянку. – Тяни горлом, ковшей не дают, пей – я после.
   Сенька потянул из посудины, остаток водки передал староверу. Кирилка допил, передохнув, заговорил:
   – Путь далек, как содти? По берегам имают. Степью бежать – пропадешь…
   – Сговорю Чикмаза, и ежели в горы пойдет, то я с ним, а тебя замест себя пихать насад до Ярослава. Скажу – возьмут.
   – Вот бы добро!
   – Приходи, Кирилл, к нам на гостиный двор, тут близ, будешь спать в избе.
   Кирилка покачал большой головой на длинной шее.
   – Не, Семен! В избах глаза – сонного, гляди, заберут, как куря. За Астраханью на учугах, в камышах – место широко!
   – Комары, мухи… какой там сон!
   – Муха не клещи палача… крови пьет мало, а те укусят – грабонешь по боку, ребра нет.
   Они пошли городом. На перекрестках улиц висели крупные писаные воззвания:
   «От великого государя, царя и великого князя Алексея Михайловича, Самодержца всея Росии, ко всем астраханским татаровям и тем, кои кочуют близ Астрахани, указ:
   В 1672 году наш большой боярин Григорий Сенчулевич Черкас ской отпущен был нами, В. Г., по его челобитью, в подмосковные свои вотчины, и октября с 14 на 15 числонам учинилось известно, что князя и боярина Григория под его селом Саврасовым в недоезде убили насмерть боярские дворовые татаровя Батырша с товарищи. Пожитки князя и его лошадей захватив, побежали. И ныне, ведомо нам, В; Г., что те воры побежали в крымские и ногайские улусы, а тебе бы, воеводе боярину князю Якову Никитичу Одоевскому, приказать от нас, В. Г., тех убойцов Батыршу с товарищи, всего тринадцать человек, изловить и прислать к Москве, за поимку убойцев обнадежить поимщиков и сыщиков нашим, В. Г., жалованием, а дано им будет золотых тысяча или две».
   Сенька читал написанное вслух, кругом люди разных чинов и простые говорили:
   – Степи широки!
   – Поди-ко, возьми их голыми руками!
   – Вот берись! Царские очи увидишь и золота пригоршни получишь, – сказал Сенька Кирилке, когда они пошли дальше.
   – Тьфу, сатана! Убили одного царского шепотника, и то добро!
   Они прошли до задней стены Астрахани, вышли в средние ворота. Отойдя подальше от караульных стрельцов, Кирилка показал Сеньке на Слободу.
   – Посередке Слободы… иди по шуйце стороне, третий двор, в глуби двора хатка, и в ней Ивашко Чикмаз.
   – Он же Гришка?
   – У атамана был Гришкой, а нынче Ивашко.
   – Пойдем вместях к ему?
   – Нет, брат Семен! Лишний раз на глаза пасть астраханцу не хорошо…
   – На пытку возьмут – оговорит?
   – Да… так! Они расстались.
   В кремле зазвонили к вечерне. Сенька отыскал Чикмаза.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное