Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 58 из 65)

скачать книгу бесплатно

     Пропил требник, крест пропить жадал!
     На полатях да с ярыжными,
     С горя пьяницами ближними.

   – Худо идет! Выпить надо-о…
   – Пей да уймись! – крикнул Наум. – Пущай споет дед-мирянин.
   – Эх, ну! Как у водки не разинешь глотки? Чернец выпил и сел.
   Домрачей спросил Сеньку:
   – Видно, и ты знавал батюшку-атаманушку?
   – Знал… служил ему. По его веленью ходил на Украину голову терять, да, вишь, живой вернулся, а его уж нет!
   – Думаешь еще беду народную на плечи сдынуть?
   – Думаю – не отступлюсь от правды атамановой!
   – Не отступайся, дитятко! И мало мы с тобой успеем, а все же иной нас и добром помянет… Ну, чуй! Спою про дело таких, как мы с тобой.
   Старик настроил домру и негромко, хрипловатым голосом запел:

     Шел дорогой не окольной, прямоезжею…
     С шелепугой, клюкой шел дубовою…

   – Эй, налейте-ка игрецу для веселья! – крикнул старик, приостановив игру.
   Сенька встал и налил всем водки.

     А сказала калика таковы слова:
     «Ты поди, куды шел, не сворачивай,
     Да сумы не шевели, не поворачивай,
     Об нее запнешься близко на росстаньице».

   Це-це-це… – звенела домра.
   Монах захмелел, сидел, опустив голову, и вдруг запел:

     На гагарьем-то озере…
     Избы малы – не высокие,
     Воронцы у них далекие,
     Сковороды те глубокие!

   – Стой, отец-чернец! Служи потом, дай пареньку о судьбине сыграю…
   Домра опять зазвучала, старик запел:

     Взял суму богатырь – приросла к земле,
     И подумал добрый молодец:
     «Подыму едино, кину за ракитов куст!»
     Понатужился, посупорился да поднял
     Тут суму лишь на малу пядь…
     Во сердцах вскипело, головой тряхнул:
     «Коли браться, – сказал, – то по-ладному».
     И задынул ту суму брюха донизу…
     Тут учял – в костях его хряст пошел,
     По грудям богатырским огнем прожгло…
     А стоит доброй молодец, супорится,
     А от смертной ноши не спущаетца.

   Монах вдруг заговорил, пьяно мотая головой:
   – Царь, а што он указует? Дурак! «Вдовам да попам не давать благословения в мирских домах жить и службы служить!»
   – Молчи, отец-чернец, дай хозяина тешить…
   – Тешь, а у меня свое болит! Домрачей, подыгрывая, запел:

     Он глядит, зарылся в землю по головушку…
     И неведомо, чьим голосом,
     Как медяным, кой в набат гудит,
     Было сказано ему извещеньице:
     «Та сума – беда народная!
     Доля черная, проклятая,
     Изнабита костью ломаной
     Злой судьбой мужицкой волюшки!
     Не поднять ее единому…
     Ту суму поднимет сам народ,
     Но поднимет он тогда суму,
     Как разгонит вечных ворогов!
     Князей, идолов поганыих,
     Да бояр с детьми боярскими,
     Со дьяками да тиунами,
     С чернецами, псами черными!»
     На том богатырю конец пришел…

   Монах снова забормотал:
   – Службы служить… «Многие-де попы и монахи упиваются безмерно вином, живут беззаконно и церковные требы совершают пьяные».
А царские попы? Те же пьяные псы!
   – Ты бы, отец-чернец, опочив приискал! – сказал мирской старец, кладя на лавку домру. – Мне с утра поможешь подьячего в Волгу сунуть… камушков пособрать ему на дорогу в пазуху…
   – По-омогу-у! Спать не лягу.
   – Сон долит всех! Григорей наш еще и путь большой прошел.
   Сенька лег на лавку на свой армяк. Хозяин, кряхтя, устроился на печи, а домрачей на полу. Один монах, придвинувшись к столу, упрямо не хотел лечь.
   Свечи догорели до столовой доски, фитили утонули в талом воске. В хмельном воздухе запахло церковным.
   Монах, сидя, раскачиваясь, захрапел в темноте.
   Утром до света старик Наум затопил печь. По курной избе пошел дым. Дверь в сени приоткрыли, и вместе с холодом в избу потянуло едким запахом захода.
   Печь, разгораясь, медленно вбирала вонь сеней и жилые запахи перегара водки.
   Наум, закинув седую бороду на плечо, в большой деревянной чашке, кряхтя, сучил мутовкой, пригоршнями подсыпая в чашку из плетеного лукошка муку. Ворчал:
   – Волочи грехи… Доможирь, коли бог хозяйку прибрал… У стола похмельные, взъерошенные, оба худо спавшие, утирая глаза от дыма, спорили старики-постояльцы:
   – Не все тебе, отец-чернец!
   – Позри! Кину колпак, падет вершком кверху – все пью, книзу вершком – ин и твоя доля пития есть…
   – Спаси, Микола! Эй, козлы старые, хозяин водки – Григорей, встанет он – все будем пить!

     А по игрищам душа много хаживала,
     И под дудочки-гудочки много плясывала!

   – Замест винного дележа ты бы, отец-чернец, сплясал… пра-ааа!..

     Самого сатану воспотешивала…
     Расскакалась, провалилась в преисподний ад!

   Сеньку разбудило дымом, да и пьяницы неуемно бубнили. Он встал. В избе сумеречно, только часть стены против печи пылала отблесками, когда Наум уходил за дровами. В окна холодно поблескивала лимонно-бледная заря.
   Сенька пошел на берег Волги. Сойдя к воде, увидал лодку, а в лодке лапотные следы, песчаные. Смахнув песок с лавочки, кинул на нее платье, знобило голое тело ветром, но он с наслаждением смыл с ног мозоли и грязь.
   На горе, куда упер взгляд, далеко в сторону – город, а в нем церковь деревянная, распахнутая. Скупо за дверями теплились огоньки. Близ церковных дверей на желтых столбах висели чугунные доски. Юрко двигаясь, черный, как жук, пономарь колотил в доски чем-то длинным и, видимо, железным. Хриплый звон призывал богомольцев. По кривым улицам к Волге торопливо шаркали шаги людей. Выше и дальше церкви, на берегу Волги с обрывистой желтобокой горы, из помещения с круглой крышей на столбах кричал караульный стрелец:
   – Э-э-й! Гля-а-ди-и…
   Голос уплывал далеко в заволжские просторы. Еще дальше за горой, с другого берега Волги, из-за городской стены на крик караульного будто эхо откликалось:
   – Жу-у-у!
   За церковью, ближе к берегу, сыпалась и вздрагивала земля. Протяжная песня обрывалась, когда раздавался стук «бабы». Ватага рабочих, перенося копры, била сваи… Тут же, немного ниже, другая ватага копала рвы, вколачивая частокол.
   Сенька поглядел за Волгу против города на Покровки. Гумно, которое видел он с сарая старика Наума, вблизи показалось ему огромным. Теперь гумно было покрыто вместо соломы крышей из теса. У гумна, ближе к Волге, лари, забросанные древесной корой, и тут же торговые скамьи. Кругом скамей толпились люди…
   «Торгуют, а чем? Кому тут продавать?..» – подумал Сенька.
   За большим островом на Волге увидал Сенька подведенный насад с мачтой без паруса, а дальше в сторону города, окруженного стеной, заметил еще другой. Рабочие на палубе насада, скручивая, подбирали парус. Сенька подумал радостно: «Попутчая мне к Астрахани!»
   Он обернулся в избу. Наум ворчал на стариков:
   – Водку лакать борзы, как псы к молоку, а дело – руки, вишь, зазябли! Поди, неладные, мертвого не топили, кинули?
   Наум нашел в сенях колпак убитого, ругаясь, пихал на ухвате в огонь. Домрачей, утирая бороду, ответил:
   – Не пекись, Наумушко! Един мешок с сараю пошел ему на гроб. Доброму крючкотворцу замест напутствия церковна тетрадь кляузных дел приложили… камешков ему туда же. Вывезли с отцом и за великим островом спихнули… порато, милой, пузыри пущал…
   – Ужо сам огляжу, а то вы сказки горазды сказывать да пить.
   – Эй, отец-чернец, присловь хозяину, покрой меня добрым!
   – Будь здоров! И окунь на закуску – я испил…
   – Ах, неладной, пожди причащаться… Скажи хозяину, чуешь?
   – За наши грехи и Ерему в дьяки! Хозяин доброй! Покойник с татарской царицей Кокшаной на дне Волги «доезды» пишет. Закон толкует… Она ему колдует: «Быть-де царству казанскому под Ямгурчей-ханом!» – У, скоморохи!
   Песни ватаги да стук копров долетали и до избы Наума.
   – Спаси, сохрани – дуют как! – беря домру и шапку с лавки, сказал домрачей…
   – Дива нет, козел старой! Дуют, новой Саратов крепят…
   – А где же старый, дедушко Наум?
   – За рекой, Гришенька, у речки Саратовки, там, где стены… Ешь-ко горячие! – Наум подвинул Сеньке чашку с горячими лепешками. – В нашем только слобода была, теперь две, да воевода прежний церквей нарубил, а из старого города от церкви Троицы образ Спаса сюда перевез… Нынче расправные избы, дом воеводы да кабаки… Ну, бревен плавят много – строят Саратов…
   Монах шарил в углу свой батог, ворчал:
   – Возжаждала душа винного ковша. Пристал домрачей-старик:
   – Время, отец! Винопийцы давно отзвонили…
   Сенька ел, поглядывая на стариков в угол. Они нашли свои батоги.
   Сенька сказал:
   – А я свой батог с возней стрельцов на полянке забыл!
   – Тебе он пошто, батог?
   – В дорогу, дед Наум…
   – Не печаль старика, сынок, погости… Да как не крепок ты, а железная рубаха поди грудь, плечи намяла?
   – Плечи ноют – верно… Сон долит.
   Старики, опохмелясь, уходя, балагурили. Наум крикнул вдогонку:
   – Хвост не марать, грязи приказной, как вчера, за собой не волокчи!
   Монах ответил Науму:
   – Маланья грядет не на гулянье – бычка искать!
   – Экие ведь языкоблуды! Кушай, дитятко, а я, спаси Микола, гляну, потопили ли старики убитого?..
   Наум сходил на берег Волги. Вернулся спешно, успокоил Соньку:
   – Спи по-доброму! Спроворили пьяницы, страх убрали, а помешкали бы день, тогда тащи тело по берегу… вишь, насады стают у острова, будет людно… что ни год, под Саратовом астраханские суда зимуют.
   – Видал я, Наумушко, те насады и думал: «Возьмут меня в Астрахань к атаману Ваське Усу [394 - Ус Василий Родионович (ум. в 1671 г.) – донской казак, сподвижник Степана Разина. Еще в 1666 г. возглавил поход голытьбы к Москве и под Тулой разбил лагерь, куда сбегались крестьяне и холопы. В 1670 г. присоединился со своим отрядом к Разину. После взятия Астрахани управлял городом вместе с Федором Шелудяком.]?»
   – Возьмут, дружок, да весной – нынче пути в Астрахань кончены…
   – Там за Волгой, в Покровках у гумна, какие люди, дедушко, торг ведут?
   – Слобода за Покровками есть, а гумен нету, сынок! Може, Покровки ты и признал гумном?
   – Мне казалось гумно… тесом крыто.
   – Оно и есть! Весной, осенью таже, в ем кроются пришлые люди, судовые ярыги… там печь, полати… Купец Васька Шорин там, за Покровками, часовню срубил… Как наймутца пихать насады, служба тогда в часовне… Да и то, штоб Христа не забыли, вишь, за Слободой, близ Покровок, калмыцкое мольбище и Поганое поле…
   Наум постучал пальцами по Сенькиной баклаге:
   – Козлы старые, все испили досуха!
   – Вот деньги, дед, надо еще вина добыть!
   – Сброжу за вином, были бы гроши, кабаков не занимать! Наум задвинул дымовой ставень, оделся, взял суму и ушел. Сеньку после купанья сильно клонило ко сну: он лег на лавку.
   Видимо, была уже глубокая ночь. Сенька вскочил с лавки – кто-то тяжелый придавил ноги.
   Старик-домрачей у стола при огне церковных свечек играл плясовую, а по избе расхаживали чужие люди; они, подвыпив, плясали, один из них и сел Сеньке на ноги.
   Наум, пьяный, как все, был у стола, на столе вино в заржавленных ендовах и закуска – жареная и соленая рыба, складенная на оловянные тарелки. Плясуны угомонились, а Сенька постоял, шагнул к столу.
   – Сынку Гришеньке пития! – закричал Наум, а когда Сенька выпил, Наум сказал еще:-Вот, сынок, поговори с парнями. Насады, кои видал у острова, идут в Астрахань за государевой рыбой и солью – с ними вот!
   Рыжебородый мохнатый мужик, в дерюжном кафтане, без шапки, широкоплечий, с корявыми руками будто в рукавицах, жуя после выпивки рыбу, кидая кости под стол, сказал, не глядя ни на кого:
   – Работная сила надобна. Лишний парень на судне – наш капитал… Берем!
   – Ладно, лисый, я могу ковать, багры и якоря чинить! – сказал рыжему Сенька.
   – А то еще краше! Берем в Астрахань…
   – Когда снимаетесь с якорей?
   – Сниматься не будем!
   – Как же вы?
   – Теперво сниматься толку нет!
   Пристал монах:
   – Толк рабам господь в голову склал, а кой в бока толкут, тот зоветца мукой-наукой…
   – Теперево к Астрахани поехать – она самая и будет – мука!
   – Пошто так?
   – Васька У с-атаман Астрахань запер, ходу в нее нет.
   – Скажи ему, Микола, – пристал еще мужик, худенький, в вотоляном кафтанишке, в лаптях, – скажи, колико нынче ехать, то в пути насад обмерзнет, а еще и царские заставы приставать зачнут…
   – И зачнут! – сказал рыжий.
   – По Волге, по нагорной стороне теперь ни кабака, ни двора харчевого, а виселиц не перечтешь… разинцев имают… – продолжал маленький мужик.
   – Как же быть нам в Астрахани? – не унимался Сенька.
   – Весной, молодец кузнец. Нынче зимуем… насады еще подойдут сюда… плавить по широкой воде зачнем караваном. Сказ весь… Наливай, старцы! – крикнул рыжий.
   – Судьба, сынок, не кидать старика Наума! Пей, ешь да кости расправь… Ну, выпьем за твое долгое стоянье! – Наум налил Сеньке медный ковшичек вина.
   – Пьем, дедушко!
   Широко перед Саратовом острова покрыло водой. Волга угнала с берега от Покровок людей и торговые лари к Слободе в сторону Погана поля. Само строенье Покровок залило до половины срубов, а часовню за ним покрыло до креста.
   По большой воде насады подвели к берегу Нового Саратова [395 - Новый Саратов – Саратов основан в конце XVI в. на правом берегу Волги, затем в 1610–1613 гг. перенесен на левый берег. При царе Алексее Михайловиче город снова стал строиться на правом берегу и стал называться среди местного населения Новым Саратовом.]. На берегу днем и ночью огни. Песни хмельных и трезвых людей круглые сутки не смолкают. До поздней ночи запах смолы, звон топоров по гвоздям, бьющим в доски, глухой стук конопаток. Крики судовых ярыг и голос рыжего мужика, начальника каравана:
   – Шевели работу – весна не спит!
   По ночам у огней, ложась вздремнуть, бормочут и кричат труженики, пропивающие в кабаках Саратова скудный задаток, на кабальных условиях взятый за путь до Астрахани.
   – Пьем! Не все нам горевать, а боярам пировать…
   – Играй, портки, – рубаха в кабаке пляшет!
   Сенька у огня в землянке на берегу Волги чинил багры, наваривал лезвия и обухи топоров, исправлял якоря-кошки, которыми с отмели стаскивают суда. Задатка он не брал, и рыжий мужик в дерюжном кафтане и красной рубахе часто, закинув под кафтан на спину руки, любуясь на Сенькину работу, говорил:
   – Этакие руки с нищими пропадали, а?!
   Насады подшили свежими досками, осмолили. Исправили железные скрепы, тогда Сенька сказал начальнику каравана, рыжему:
   – Бери, хозяин, Наума и домрачея-старика!
   – Куда им, и далеко ли?
   – Науму в Астрахань к дочери, а иному старцу до Камышина.
   – Скажи, пущай соберутся – завтра плавим караван!
   Рано с зарей караван отчалил с песнями, со скрипом уключин. На головном насаде были Сенька, Наум и домрачей-старик. Домрачей тренькал на домре, припевая:

     Вишь, кровь на полу —
     Голова на колу.!
     Руки, ноги врозь —
     Все хабары брось!

   Рыжий подошел и властно крикнул:
   – Брось играть такую! На стороны глянуть страшно, а ты еще…
   Караван проходил мимо горы Увек. У подножия горы стояли четыре рели [396 - Рель – виселица об одном столбе.], на них по два трупа разинцев, из-под черного отрепья, когда-то бывшего платьем, белели кости повешенных скелетов.
   – Нажми, товары-щи-и! – крикнул рыжий, и по Волге отдавалось эхо: ми-и-щи-и-и…
   Караван спешно угребал мимо горы, а Наум говорил, сидя на палубе насада:
   – Увек-гора… сказывали старики, будто был тут в стародавние времена город татарской [397 - …город татарской… – Увек, существовавший в Поволжье во времена Золотой Орды (XIII–XV вв.). Сохранилось городище с кладбищем и следами окраинных построек и мастерских.]… богатой, золотые деньги свои ковал, палаты имел каменные. Воевали – разрушили тот город, а нынче царские воеводы виселиц наставили… Борятинской черт!
   – Не лги, старец! – оборвал рыжий Наума. – Не Борятинской, а Юрий Долгорукой… Поди-ко, вот, коли дрова да каши нам свари!
   – Худые работнички! Не успели за дело взяться – кормить надо… – проворчал Наум и встал…
   Домрачей, пощипывая струны, напевал:

     Понедельник – он бездельник,
     День я пролежала-а…
     А во вторник-межидворник
     Сто снопов нажала-а…
     Уж я в середу возила.
     В четверг молотила-а…
     Во субботу мерила,
     В барыши не верила-а!
     В воскресенье продала,
     Все до гроша пропила-а,
     Зелено вино пила,
     Буду еще пить.
     Била мужа старого,
     Буду еще бить!

   Растопырив дерюжинный кафтан, держа руки сзади под кафтаном, рыжий мужик похвалил домрачея:
   – Вот это ладная песня! Только в одном лжет старой, что баба била мужа.
   Проплыли село Мордово. Через шесть верст караван встал близ горы Ахматовой на отдых. Все собрались в кружок на носу, кто сел на чурбан, а кто и прямо на палубу. Наум сказал:
   – Вдали опять рели чернеют, все атамана Разина работнички.
   Рыжий, сидя на чурбане, расправляя заскочившую кверху красную рубаху, косясь на виселицы, покрестился, ответил Науму:
   – А ты, кашевар, не гляди, а гряди и не суди; висят – значит, отработали. Скажи, о горе этой што слыхал?
   – Слыхал, хозяин, я от стариков, был на горе город татарской, хан Ахмат сидел в ем, промышлял разбоем. Юрьи-двое их, воеводы, клятой Борятинской да Долгорукой с Казани, – тут нынче кровью землю поливают, мекают, красной мак произрастет. Перевешали на релях народную волю, а то много на сей горе удалых хоронилось.
   – Пущай лучше домрачей сказку скажет, а ты пожди! Эй, песельник! Играть не хошь, солги чего, мы послухаем.
   Домрачей сел, подогнул под себя ступни:
   – Ну, так чуйте! Жил богатей, – заговорил старик хриповатым голосом.
   – Немало их! Примерно, наш Васька Шорин, гость, на Камереке все пристани за ним, – подтвердил рыжий.
   – Богатей, браты, и едва лишь на небе заря проглянет, а на дворе богатея бой, крик и плач идет! Воют кабальные люди, бьют их слуги богатея по ногам палками.
   – Тоже, я смыслю, не веселая будет твоя сказка, – вставил слово рыжий.
   – Чур, не мешать! Он же, богатей, поглаживая бороду, с крыльца глас испущает: «Робята, бейте их, да с ног не сбивайте, лентяев немало, собьете с ног – ляжет, платить не будет и работать тоже».
   – Хитрой, вишь!
   – Худо спит богатей! Снятся воры – в окно лезут, а раз, браты мои, пришла сама Скалозубка – смерть, значит. Молвила: «Много ты народу обидел, да не подумал, что скоро приду, вытряхну из тебя душу, как пыль из мешка!»
   Спужался Скалозубки богатей и до свету рано пошел к баальнице, дал ей денег много ли мало и сон поведал.
   Баальница отыскала ему корешок да наказала: «Сунь корешок в калиту спереди и в лес поди заповедной, а выстанет тот лес перед тобой, как пойдешь… поди зимой, ночью, когда падера снег вьет по сугробам. Корешок тебе путь укажет, а в лесу выстанет поляна, на ней негла [398 - Негла – лиственница.] стоит, а под неглой ключ бьет. У ключа сторож, и ты того сторожа сговори да испей той воды – и смерти тогда не бойся». Избрал богатей вьюжную ночь, повязал калиту с корешком. Как повязал, то и лес увидал и тропу в него. Лес сумрачной, филин кричит, волки воют, дрожит богатей – зверя боится, а сам пущий зверь!
   Все слушали молча, только Сенька побил кресалом на трут и закурил да рыжий, отмахиваясь от табачного дыма, ворчал:
   – И где ты, парень, проклятую табун-траву берешь?
   – Звезды над лесом будто лампадки от ветра мотаются, зыряют и светят пуще месяца. Наглядел поляну богатей и неглу, в небо сучьями уперлась, а у матки тоя деревины, хребтом привалясь, стоит великан великий. В десной руке шелепуга с рост человека. Сам весь синей от ночного снегу, в бороде до коленей ледяные сосули на ветру позванивают. У ног великана великого из огня меледит серебром ручеек и в снег уходит…
   – Не сварить ли, спаси Микола, нам каши, – сказал Наум, – вишь, побасень долгая, поди все есть захотели?
   Сказочник замолчал, пережидая, что другие скажут, но никто Науму не ответил.
   – Воззрился богатей на великана великого и увидал: очи ти стража воды живой замкнуты-темной он. Тут богатей окорач встал да ползью ползти удумал: «Изопью-де воды живой, не узрит». А великан ему шелепугой путь заломил и возговорил тако: «Вода моя от смерти пасет, едино лишь пить ее тому человеку, кой мозоли на руках имет. Тем, у кого пясть в мозолях от зепи с золотом, таковым воду мою пить не можно – утроба каменеет. Дай твою пясть щупать, каков ты есте человек?»
   Спужался богатей, побег из лесу к дороге и корешок кинул, а как кинул путевой корень, тут ему и лес заповедной невидим стал.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное