Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 57 из 65)

скачать книгу бесплатно

   «Нашлись головы засеку в узком месте заломить. На рощу надеялись и не чаяли, что от рощи вся беда!» – думал Сенька, сидя на верхнем бревне закоренка. Он выпил водки, съел все, что было куплено по дороге. Закурил, еще подумал: «Теперь до Саратова дойду и впроголодь…» Разделся, снял кафтан, натянул на плечи панцирь. Надевая панцирь, вспомнил Ермилку Пестрого: «Где-то он, удалая голова, ходок? Никакого пути не боялся».
   По кафтану подтянул кушак, всунул за кушак пистолеты, трогая пальцем кремни. Маленький пистолет, третий, «дар Разина», всунул в пазуху: «Ты будешь со мной, пока голова цела! Эх, батько! Послал за ветром, не дал за себя постоять!» Надел суму, отряхнув, накинул армяк. Из стены переруба посреди гумна (парасуток) выдернул дубовый кол. Раньше чем выйти, осторожно огляделся, пошел, чуть уклоняясь влево.
   Сенька почувствовал силы, когда поспал. С колом в руке идти было легче, хотя он шел, избегая дороги. Навстречу ему попадали кусты, иногда перелески, редко озерки. Перелесками, чтобы не сбить путь, шел прямо, мокрое надо было обходить. Сенька иногда щупал пистолет за пазухой: «Нападут многие, бой станет не под силу, так есть чем кончить себя…»
   Он решил в день одолеть путь до Волги, но захватила ночь, вышел месяц, и по месяцу Сенька видел, что идет к Волге.
   Чаще стали попадаться кусты, о кусты и кокорья вконец изодрал сапоги. Торчали портянки, а когда шел песчаным путем – набивалось песку, разъедало ноги, но сильному человеку все казалось нипочем – лишь бы достигнуть желанного…
   В одном месте, среди кустов, Сенька разошелся на полянку, сухую, ровную, с мелкой травкой.
   – Это место для меня! – сказал он довольный, сел и решил отдохнуть. Не снимая армяка, столкнул с плеч суму и, вынув баклагу, выпил водки полную крышку. Порылся в суме, нашел краюху хлеба – «И последний, да доем!» – решил прилечь и вытянуть ноги, чтоб потом легче было идти. Подложил под голову суму, от водки и ходьбы разогретому приятно было протянуться на холодной траве. Уснул почти незаметно, держа правую руку в пазухе у пистолета.
   В дороге Сенька привык чутко спать. Теперь сквозь сон ему послышался говор и даже как будто лошадь фыркнула. Сенька открыл глаза. При ярком свете месяца увидал – к нему из кустов шел стрелец, рослый, широкоплечий, в знакомом полтевском кафтане.
   – Эй, раб! – крикнул стрелец.
   – Тебе чего, белой кафтан?
   – Поспал, будет – едем с нами!
   – Куда? – снова спросил Сенька.
   – Куда – увидишь по дороге… ну же, черт!
   Стрелец, широко шагнув, закинул руку на рукоять сабли.
   У Сеньки с годов мальчишества была одна привычка, которой отец Лазарь и брат Петруха удивлялись: стрелять из пистолета. От матери Секлетеи за стрельбу попадало батогом, так как Сенька стрелял куда попало и навострился, не целясь, попадать почти без промаха.
   Сенька сел на траве, в правой его руке быстро мелькнул пистолет, раздался выстрел, и стрелецкая шапка с верхом черепа мелькнула в воздухе.
Стрелец не охнул, только вскинул руками и рухнул навзничь. Сенька сунул в пазуху оружие, вскочил на ноги, выдернул другой пистолет и выстрелил поверх куста. За кустом на лошадях сидели еще три стрельца, при луне белея кафтанами. Один из них держал на поводу лошадь убитого.
   От выстрела Сеньки средний уронил голову на седло. Двое, повернув лошадей, поскакали, видимо, к дороге, туда, откуда шел Сенька. Они уводили лошадь убитого и того другого, тоже не то убитого, не то тяжело раненного. Сенька быстро зарядил разряженный большой пистолет. Заряжая, он ждал – не вернутся ли его имать, но стрельцы за ближним перелеском пропали из вида.
   Сунув за кушак заряженный пистолет, Сенька подошел и оглядел убитого; лица убитого было не наглядеть, но стрелец казался сильным человеком, с длинными руками и ногами. На кушаке кафтана – сабля и ременная плеть, а сверх кушака, обогнув корпус, вилась тонкая веревка.
   «Дозор-ловить разинцев?» – подумал Сенька и, нагнувшись, пястью руки примерил рыжий стрелецкий сапог. Сбросив армяк, присел на траву, сдернул свои изношенные сапоги, снял сапоги с убитого, переобулся, поднял с земли суму, накинул армяк, сказал:
   – Спи, стрелец! Больше от тебя ничего не надо…
   Сапоги пришлись впору: «Туги в голенищах немного… – думал Сенька, – и в том беда, что по ногам меня иной примет за беглого стрельца…»
   Он спешно пошел и, побаиваясь погони, стал сильнее забирать влево.
   В голову лезли неотвязно мысли: «Дойдут воеводу, пошлет имать! Думаю, не скоро дойдут воеводу, с расправой далеко ушел…»
   Сенька шагал и в такт своих шагов шептал: «Спать некогда, спать не время!..»
   Шел, не разбирая мелких болотец, в одном месте провалился выше колена. Узкие голенища сапог выручили, воды в сапог не налилось. Сенька не знал нрава воеводы Борятинского. Если б стрелец сказал ему: «Воевода князь Юрий, вор убил двух стрельцов, дай взять людей – имать того вора!» – Борятинский бы крикнул: «Становись в ряд, палена мышь, рубить буду, двух убил вор, а двух трусов я убью!»
   Сенька заметил, что к утру он попал на распаханные пустоши.
   – Эге, Семен! Саратов близко… – сказал и рассмеялся, хотя и не любил смеяться. – Пистоли не все заряжены? – С удовольствием выбрал место на краю заросшей сухой канавы, скинул армяк и суму, зарядил «дар Разина», сунул за пазуху и чувствовал, что против его воли ноги дрожат. «Худо ел, и все тут!..»
   Он ошибся, что скоро Саратов; только к вечеру, когда восток, где всходит месяц, зажелтел под голубым облаком, Сенька по гумну с плоской крышей, на которое всегда глядел, когда выходил на сарай избы старика Наума, догадался, что там, вдали за Волгой, Покровки. Пошел и чуть не сел на радостях отдыхать, выйдя на знакомую дорогу.
   «Тут мы ехали с солью!» – И вдруг ему стало тоскливо: «Чего я радуюсь? А как нет стариков?.. Опять ходи по чужим, ищи подворья». Когда подумал так, то почувствовал тяжесть всего пройденного пути и устало двинулся по дороге в сторону Волги. Он глядел на пустыри – там за ними в низине изба – и чуть не запел от радости: в окнах избы Наума мигал огонь…
   Сенька на радостях, что нашел огонь в знакомой избе, распахнул дверь, шагнул и захлопнул так, что в пазах избы затрещало.
   Перед огнем печи на скамье старик Наум дремал; он вздрогнул и зашевелился:
   – Тут хто, крещеной?!
   – Я, – сказал Сенька.
   Сунул на лавку сброшенный армяк, под него загнел пистолеты; с сумой за плечами подошел к огню…
   – Не наш, чижелей, вишь… – ворчал старик, разжигая лучину, лежавшую на шестке; огонь в руке старика дрожал. Осветил лицо Сеньки:
   – Григорьюшко-о, ты ли?!
   – Я, дедушко.
   – Ну, слава богу! Три старика, к ним младой в придачу…
   – Ты не один живешь?
   – Не один… время поздает, они же, старые козлы, бродят – прибредут ужо… По-здорову ли ездил?
   – О том после!
   – И то после… боле солевары те ко мне не заходили, а ты скидайся, отдохни с дороги.
   Сенька сбросил суму на лавку, из сумы вынул оловянную баклагу с водкой.
   – Для свиданья выпьем!
   – Выпьем, храни Микола! Помянем мою старуху…
   – Ой, померла бабуся?
   – Сороковуст справил… ушла, меня ждет.
   – Боялся, что обоих вас нет, думал, когда шел…
   – Ништо… помаялась, и будет! Ну, у бога не горит, так поминки справлять – на стол свечу…
   Наум, кряхтя, влез на лавку за столом, в углу из-за образа вытащил пачку церковных свечей. Лучину он не гасил; она, дымясь, горела. Старик подтаял четыре свечи, прилепил к крышке стола и все зажег.
   Сенька поставил баклагу на стол.
   – Водки много, а хлеба ни куска!
   – Хлеба сыщем! – проворчал старик и, отойдя, в углу порылся, принес на стол четыре чашки, пошел туда же, кинул по дороге деревянный огонь в печь, принес хлеба, огурцов, чесноку пучок и сушеной мелкой рыбы. Сенька не спросил, почему много чашек, в две он налил водки, одну подвинул Науму, с другой чашкой в руке встал, сказал:
   – Если б отец родной был на твоем месте, дед Наум, я бы не больше радовался!
   – Чего сказать? А я нынче с праздником! Желанный сынок вернулся…
   Сенька был голоден, он жадно ел принесенное на стол. Наум не ел, но пробовал налить из баклаги водки и не мог:
   – Ну и грузна твоя посудина!
   Сенька налил, а когда выпили, вынув из пазухи «Разина дар», распоясался, сбросил кафтан на лавку, где сума, пистолет также запрятал в рухлядь. При огне за столом на нем засверкал кольцами панцирь.
   – Уж опять на тебе эта рубаха!
   – Снять ее пора! – Сенька стащил с плеч подарок друга Ермилки; снимая, говорил: – Нынче, Наумушко, без этой рубахи нельзя… везде имают разинцев…
   – Проклятые они! От царя ездют и будто разбойники… Всякого имают, гожего и прохожего к воеводе тащат, а из слободы так в земскую избу… Иных, не дотащив, оберут и убьют, – ищи, хто убил…
   – У тебя, дед Наум, есть ли где схорониться, ежели надо будет?..
   – Ужель ты забыл? А под избой, спаси Микола, места у меня больше, чем в избе… Недаром век живу – худых людей знаю…
   В сенях хлопнула дверь, и завозились шаги. Сенька встал:
   – Пойду к своему скарбу!
   – Сиди, сынок! По шагам слышу – наши… твои шаги забыл, а то бы не спужался.
   В избу вошли двое, оба поставили в угол дорожные батоги. Один в бараньей шапке, в лаптях, борода длинная, седая. У другого борода покороче, он в манатье монашеской, на голове черная скуфья. Мирянин, кинув шапку, проговорил негромко:
   – С отцом-чернцом во всех кабаках заутреню пели, да кадила нет, подают мало… Хозяин наш не служит и не тужит, а водку пьет.
   Чернец бормотал, усаживаясь за стол:
   – Дошла моя голова – черного куколя, да нынче и молитва не кормит, плясать велят, а мне помеха есть – чин андельский… Налейте, православные!
   Сенька налил, и все четверо выпили.
   – Спляшешь, отец! Не попусту на стол принес я четыре чаши… Лей еще, сынок!
   Старик-мирянин, выпив, сходил в сени, принес старую домру и мешок, из мешка на стол вывалил жареный бараний бок, из пазухи достал каравай белого хлеба.
   – Пируем до утра! – вскричал Наум.
   Сенька видел, что хозяин избы захмелел, решил попытать, пока не поздно:
   – В Борисоглебске дорогой я, дед Наум, спросил людей да узнал, что на Саратове воевода стольник Глебов.
   – Мишка Глебов! Тебе, сынок, он зачем?
   – Слышал я, Глебов хитрой и злой воевода…
   – Добрых, сынок, воевод нет! Кузька Лутохин матерой волк был, да Разин-атаман его с нашей шеи в воду стряхнул!
   – У воеводы, дед, поди и ярыги земские есть?
   – Есть, да ты, сынок, не бойся!
   – Дед Наум, я ничего не боюсь, но когда расправа случится – не было бы тебе худо…
   Чернец сказал:
   – Нынче время настало – куда дворяна, туда и миряна… не истцы, так и мужики привяжутся, все кинулись царю служить, о воле забыли… в Астрахани-таки шумят разницы…
   – В Соловках зачинают пушки отпевать [392 - В Соловках зачинают пушки отпевать… – Речь идет об антифеодальном восстании в Соловецком монастыре под лозунгом борьбы за старую веру. «Соловецкое сидение» – осада – началось в 1668 г. и длилось почти восемь лет. В январе 1676 г. восстание было подавлено.]… – сказал старик мирянин. – Водой кропят!
   Дверь в сени заскрипела, видимо, два человека шатались за дверью, шаря скобу избы. Вошли двое, оба с виду хмельные; один в синем кафтане, запоясан ремнем, высокий, длиннобородый, другой маленький, в нагольном полушубке, под полушубком синий с нашивками кафтан, на ремне медная чернильница, заткнутая гусиным пером.
   Высокий, походя, перекрестился, подошел к столу, спрятав мягкую меховую шапку в карман кафтана. Сказал:
   – Вот и пить будем! – Сел.
   Маленький медлил, он был, видимо, богомольный: встал на колени, перекрестился на образ, стукнул лбом в пол, полежал на земном поклоне недолго, встал, смахнул с лица пыль и тоже шагнул к столу.
   – Место земскому подьячему! – крикнул он властно. Чернец сказал:
   – Дадут дураку честь, так не знает, где и сесть!
   – Ты чего там?
   – Я не с тобой, власть!
   Сенька вышел из-за стола, уступив место подьячему, подошел к лавке, где лежали его вещи, и незаметно сунул в карман штанов пистолет «дар Разина». Он отошел, сел к окну на лавку против устья печи. Печь, потрескивая, дотапливалась. Все молчали. Подьячий сказал Науму:
   – Лей хмельного, а закуска есть!
   – Погоди, служилой, чаши подам.
   – Добро – неси.
   Наум принес еще две чашки.
   – Молодший! Налей – твое вино! – сказал старик-мирянин. Сенька налил всем, все выпили, он сам не пил.
   – Чего не пьешь? – спросил подьячий. – Много пил – теперь закурю!
   Сенька набил трубку, лучиной достал из печи огня, закурил и сел на прежнее место. Подьячий пил, бормотал:
   – Добро, сто раз добро! Шли по следам и на огонь разбрелись, где запоздалой огонь, тут пожива…
   Высокий, видимо, был неразговорчив. Пил молча, закусывая, широко раскрывал рот под жидкими усами и громко чавкал.
   Наум, как показалось Сеньке, заметно протрезвился, он заговорил, привстав в конце стола:
   – К нищему старику непошто пожаловали такие знатные гости… Вино и то, вишь, у меня чужое…
   Высокий промычал:
   – М-м-да-а… Маленький ответил Науму:
   – Надобно опросить твоих постояльцев… Ну, вы, рабы божьи, сказывайте, кто каков есть? Да не лгите… в земской избе [393 - Земская изба – канцелярия местных должностных лиц, орган земского самоуправления.] сыщется, чем языки развязать!
   – Я гулящий человек, кормлюсь игрой на домре, живу тем, што мир дает… вологженин, – сказал мирянин-старик, – звать Порфурком.
   – Добро! А ты? – уставился краснеющими глазами на Сеньку допросчик.
   – Имя Гришка, гулящий тож.
   – Каких мест будешь, чей сын?
   – Мать родила – не корова! Мест всяких, где можно кормиться…
   – Староста! Этого в земскую взять…
   – М… м… – кивнул высокий.
   – А ты, чернец?
   – Иеромонах Кирилло-Белозерского монастыря.
   – Далеко забрел! Староста, и этого в земскую, нарядить понятых и волочь! У чернцов имя в миру одно – в монастыре другое… Зримо, бредет из Соловков в Астрахань, манить туда бунтовщиков… Соловки шумят…
   – М-м-о-жно! – прожевав закуску, сказал староста.
   – Ну, выпьем, да «объездную» буду писать, а то запоздало время. Эй, ты, Гришка, лей не жалей!..
   – Сами хозяева – лейте! – ответил Сенька.
   Пробовали поднять тяжелую баклагу, но она гладко отполировалась в суме Сеньки за время походов, выскальзывала из пьяных рук.
   – Вот черт! У воды без хлеба, – сказал подьячий. Заговорил старик-мирянин:
   – Мы вас, служилые, в кабаке с отцом-чернцом угощали честно, а вы пришли нам бесчестье чинить!.. Где же ваша совесть?
   – Ту, ту-у, друг, большая брада… Мы пили, а думу думали – куда пойдете?..
   – В миру едите, да где спите? Так вот! Соберем мы вам поголовное – с головы по три алтына, еще водкой угостим, – и подите-ка своей дорогой…
   – И впрямь! Оставьте вы нас, что за корысть вязаться к странникам, нашу добрую беседу рушить? – пристал Наум.
   – Те деньги передайте вот ему, старосте, он же ими купит заплечного, штоб вам в земской избе было легше стоять… Мы посулов не берем! – ответил подьячий.
   Сенька вынул трубку изо рта, сказал громко:
   – Пущай идут к чертовой матери! Какие им деньги – пили, ели, того будет…
   Всем еще казалось, что земские власти спьяну зашли пошутить и попугать, но подьячий спросил старосту:
   – Книга доездная у тебя?
   – М-м-да-а!
   – Подай!
   Староста, расстегнув ворот кафтана, вытащил из пазухи толстую тетрадь, на ней на черном переплете было наклеено белое и на белом крупно написано: «Доезды».
   Сенька встал, стал ходить по избе, подошел к столу, сказал подьячему:
   – На тетради «Доезды», а вы находом пришли, какие вы доездчики? По правилам надо делать!
   – Нам, гулящий, всяко делать указано! – Ответив, подьячий выволок из поясной чернильницы перо, рукавом полушубка обтер столовую доску и, разложив тетрадь с росчерками, немного косыми, начал:
   «Стольника и воеводы Михаила Ивановича Глебова подьячий земской избы Куземка Петров да староста той же расправной избы Панфил Усачев были в избе старого мужика Наумка Пестохина, что на Пустырях за Саратовом, и сыскали на подворье у него троих пришлых людей: гулящего человека, Порфуркой сказался, да чернец Кирилло-Белозерской обители, имя не сказано и не опознано, да гулящий же сказался Гришкой… За поздним часом понятых не звали, допрашивали, как могли, когда ободняет и возьмем мы понятых, приведем сысканных людей в земскую избу на допрос к тебе, стольнику и воеводе Михаилу Ивановичу Глебову. А доезд сей писал подьячий земской избы Куземка Петров».
   – Эй, рабы божьи, подпишитесь! – крикнул подьячий.
   – Все бесписьменны! – ответил мирянин-старец.
   – И иеромонах?
   – Не угораздил господь! – сказал чернец.
   Подьячий встал. Староста, видимо, ждал на дорогу выпивки. Сенька подошел, налил ему водки две чашки. Одну староста выпил, стал закусывать, а подьячий, спрятав в пазуху тетрадь, привычно став на колени, крестился в угол, где сидели, но когда он поклонился в землю, Сенька шагнул, наступил тяжелым сапогом на шею лежащего на полу. Полушубок заерзал по полу, ноги носками сапог застучали в половницы. Сенька еще крепче надавил, и подьячий перестал биться под его тяжелой пятой.
   Староста, пригнувшись, полез из-за стола.
   Сенька придвинулся к столу, сказал:
   – Сядь!
   – Не-е хо-чу!
   В руках Сеньки сверкнул пистолет:
   – Сядь!
   – Ку-у-зе-мка-а!
   Староста, раскинув руками, сел.
   – А-а-а!
   В широко раскрытый рот земского Сенька сунул конец пистолета.
   – Молчи! Куземка убит.
   Староста протрезвился неожиданно и задрожал, таращил глаза, зубы стучали по железу.
   Сенька вынул изо рта старосты дуло.
   – Крест честной целую, робятушки, не я… – Он заревел телячьим голосом, слезы застлали глаза.
   – Будем говорить! Перестань!
   Земский, всхлипывая, теребил мокрую бороду.
   – Один убит, а ты хочешь умереть?
   – Бесценные, родные, не убивайте!.. Не я вел к вам, он.
   – Ты власть! Не убить – пойдешь меня искать? Соберешь понятых?
   – Святой иконой Одигитрии-матушки клянусь! Все скрою, где были!
   – Скроешь – жив будешь… Скроешь ли, куда делся подьячий?
   – Скрою, да нихто не видал, куда мы шли!
   – Того мало! Обещай в эту избу, пока жив старик Наум, возить бесплатно дрова!
   – Обещаю – привезут! Дрова – не вино… сполню, робятушки, выболи мои глаза! И вот на в: ем том икону святую дайте целовать…
   Сенька снял старый образ Николы, дал поцеловать земскому. Тот, крестясь, поцеловал икону, встав с лавки, сказал:
   – Вот, робятушки, меня слухайте – кляузного черта убили, так не ройте его в землю, суньте в Волгу – и молчок! С земли его собаки выволокут, а тут и Глебов воевода привяжется, пойдет сыск – беда! Этот подьячий глебовский истец – шепотник… Он и нас загонял в земской избе – ни дня, ни ночи покоя, особливо нынче разинцы…
   – Исполним! Будет в Волге, – ответил Сенька и прибавил – Помни, староста, ежели клятвы не сдержишь, то я примусь за тебя: соберу людей, их много, тогда мы тебя повесим на воротах твоей земской избы!
   – Не думай… вы не скажете, а от меня и во сне не узнают!
   – Дай, дед Наум, лучины пук, зажги – пущай идет на дорогу!
   Старосте зажгли лучину, он принял дрожащими руками огонь и, забыв шапку в кармане, ушел.
   – Живой ушел, а мертвого в сени до зари выкинули! – сказал старик-мирянин.
   – Печь доской прихлопнул, Микола храни, а неладные гости помянуть старуху помешали!
   – Водки еще довольно, святые и свечи в углу – так давай заново панафиду петь! – предложил монах.
   – Вы, старые козлы, на хвосте приволокли земскую пакость! – проворчал Наум, заменяя догоревшие свечи.
   – Шли-то они, мекали стариков к допросу волочь, да вишь оплошились молодшего… Они бы по-иному тогда!..
   – Давайте пить и гулять! – сказал Сенька. – Думаю, теперь другие не забредут!
   – Гуляем!
   – А все же заметом двери закину! – сказал Наум и вышел в сени. Вернувшись, садясь к столу, прибавил: – Один волк в сенях лежит, и то добро!
   – Легко бит – головы не нашли! – пошутил монах. Сенька налил водки. Когда выпили и закусили, старик-домрачей стал рассказывать:
   – Сидел я, дитятки, у купца в лавке, купец и кричит: «Сыграй, игрец!» Я-таки домрушку свою пощипал и ответствую: «Голоден, руки не ходют!» Тут мне и вынесли пряженинки, поел, да заиграл, да петь зачал:

     Про сокола и горы – камни подсамарьския…

   За эту песню на Москве меня хотели в Разбойной уволочь, да удалой паренек случился – не дал! А было то, старцы мои, в окаянной день, когда изрубали бояре сокола Степана Тимофеевича…
   Старик еще выпил и, чтоб развеять грусть, стал щипать струны домры.
   – А как его казнили, дедушко?
   – Ух, страшно, сынок, казнили! Руки, ноги розняли, все посажали на колья, головушку удалую на пущий кол! Мы-таки в ночь подобрались к ней, головушку атамана сдернули с кола, насадили другую, а ту – вечно дорогую народу… я закопал с молитвой…
   Сенька сидел, опустив голову, и оттого ли, что прошел далекую и страшную дорогу, заплакал…
   – Будет еще панихида по атамане! – крикнул он и стукнул о стол кулаком. Свечи подпрыгнули, погасли. Наум в жаратке выдул огня, зажег свечи.
   – Будет, дитятко! – сказал дед-домрачей. – И вот я иду на Дон-реку поклониться местам, кои дали такую удалую головушку… пойду, буду песни про атамана играть…
   – А нынче нам сыграй! – приказал старик Наум.
   – Пожду… отец-чернец ладит плясать.
   – Выпьем за память о Степане Тимофеевиче! – предложил Сенька.
   – Выпьем!
   Выпив, старик начал перебирать струны все чаще и чаще, играя плясовую. Чернец скинул манатью. Тощий, на длинных ногах, в изорванной рясе, гнусаво припевая, заходил по избе:

     Со отцами, со духовными,
     Со владыками церковными
     На полатях в кабаке лежал,


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное