Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 56 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Сыроядцы поганые! Бой из-за них кинули… изменники!.. В степи, видя, что нет погони, воевода Яков Безобразов велел раскинуть шатер, расставить обоз, кормить людей и лошадей, а также позвать к себе стрелецких голов.
   Собравшимся головам и сотникам воевода сказал, постукивая тростью в ковер шатра:
   – Худо, служилые! Калмыки не вышли на зов, и воры не отдали нам государев город…
   – Тяжко, боярин, брать город, пока в ем Стенька сидит!
   – Да как же так, служилые?
   – А так, боярин! Выждать надо – и город будет наш… Заговорил старый голова, упрямо хмуря седые клочки бровей:
   – Ведомо от лазутчиков, кои служат нам и им также, Разин уйдет в Кюльзюм, Яик без боя отворят…
   – Тогда и стрельцам не к кому бежать будет! – сказал стрелецкий сотник.
   – Ну, добро! Идите… – сказал воевода.
   Воевода Яков Безобразов ушел в Астрахань, там с воеводой астраханским Иваном князем Прозоровским они написали царю:
   «У Яика-городка на осаде побито людей: два сотника, пятнадцать стрельцов»…
   – А не больше, боярин? – спросил Прозоровский.
   – Пусть и больше! Пишем, Иван Семеныч, пятнадцать…
   – Отошлю тебя в Москву к государю, а там доводи как знаешь.
   – Уеду, князь, уеду!
   «Пятнадцать стрельцов и ранено девятнадцать стрельцов да солдат датошных. Ранен полуполковник, утопили с плотов четыре пушки… к воровским козакам ушли стрельцов сорок четыре человека, да в мой, В. Г., обоз воеводский из Картаула со стены воры стрелили, сожгли „заборало“ и убили десять человек караула да трех лошадей. Доводим, В. Г., особно – посланных товарищем воеводой Яковым Безобразовым для уговора воров в Яик вор Стенька Разин повесил двух голов: Семена Янова да Микифора Нелюбова».
   У Сукнина в избе по-прежнему Разин пил, а Черноярец Иван плясал. С Разиным за столом сидел Кирилка пьяный и плакал горько:
   – Чего, есаул, сам богатырь, а бабой стал, глаза мочишь?
   – Жаль, Степан Тимофеевич! Друг-то какой был… Сам бы за него помер, да вишь, не так случилось… А сила? Ух, силен был Ермилушка!
   – Кто себя в бою не помнит, гинет, как трава. Не плачь, сокол, всем нам та же дорога! Ну, пьем еще…
   – Пьем, Степан Тимофеевич!
   – Федор, завтра я соберусь в море… идешь ли с нами в шахову землю?
   – Пожду, батько!
   – Чего ждать? Не прежний, так иной царский пес придет на Яик… Оттого ухожу скоро – не боюсь, но людей ронить и сидеть, как ворона в гнезде, – дело мертвое… Царевы прихвисты город в покое не оставят… Уйду! Мой тебе сказ такой: сыщешь лишнее зелье – сорви у города стены…
   – Пошто, батько Степан?
   – Помни! Крепить город тогда, когда в ём зимовать ладишь, ушел неравно с моря, оборотить надо, а в ём царские собаки лают… Брать его – силы много положить и хитрости, – сговаривать насельников… время не ждет! До горячей поры куй топоры, а то и обухом лес рубить придетца… понял?
   – Понял, батько Степан! Жаль стен, но подумаю…
   – Думай, мне же спать пора! Эй, соколы! По последнему ковшу пьем, – веселью край!
   – Слушаем, батько-о!
   Разин будто знал, – утром потеплело, солнце вышло веселое, весеннее, на тополях за теплую ночь распустились почки, и местами покрылись деревья зеленым пухом.
За Яиком-рекой даль поголубела, желтые камни среди бугров и на равнине позолотились солнцем.
   – Ге-ей! Го-о-й! Подводи струги-и! – кричал Черноярец, махая шапкой.
   На стенах шла работа с уханьем и песнями. Много рук снимало со станков картаулы, бросало со стен. Пушки грузно рухали на землю, зарываясь в песок. С теми же песнями их погрузили на струги. На переднем большом стругу, на носу, стоял Разин. С берега ему кланялся, махал шапкой Федор Сукнин. Собравшись пестрой толпой под стенами города, простые люди говорили:
   – Вольно жилось при атамане!
   – Дай бог ему свет белой шире видеть!
   – Не обижал простой народ!
   – Торопись, Федор, с нами в путь! – крикнул Разин, снял шапку и не слышал ответа Сукнина.
   Сизые волны реки подхватили струги, когда сбросили причалы.
   Со стругов грянула песня:

     Как во славном городе во
     Астрахани!
     Объявился незнакомый человек…
     Шибко, щепетно по городу
     похаживает,
     Он во нанковом халате
     нараспа-шечку-у!

   В июне писали из Астрахани царю Прозоровский с товарищами:
   «Козаки Стенька Разин с товарищи выбрались в море на четырех больших черноморских стругах, и много с ним малых стругов. Из Яицкого городка взяли наряд, зелье и пушки и картаульные со стен сняли; слышно, большие пушки Разин пометал в море…»
   Идя с Украины, Сенька пришел в Воронеж, но вместо города увидал жалкие хаты, кое-где построенные на старом пожарище. В одной из хат у старой бабы попросился ночевать.
   – Годуй… пити, исти нема!
   – Есть свое, бабуся…
   Укладываясь спать на глиняном полу, полюбопытствовал:
   – Бабуся, а хто ваш город зорил?
   – Як пришла година, колись злодиюку москали страчували, Стенькой прозувался, та притикли инши злодиюки с Гуляй-поля и пожгли, та в пекло посували воеводу Бухвиста. [390 - В Воронеже в 1670 г. сидел воевода Бухвостов.]
   «Добро! – подумал Сенька, – по атамане поминки есть, пожар Воронежа…»
   – Бабуся, а когда то было?
   – Та з року ране сего…
   – Значит, в году 1671?..
   – Чого мовишь? Не ведаю року, Сенька заснул, а утром сказал старухе:
   – Спасибо, бабуся!
   Он ушел и на месте воронежского острога нашел площадь, – Щепной прозывалась, – на площади базар. На базаре Сенька купил хлеба и чесноку, а в ближнем шинке водки. Поел жареной колючей рыбы, видом, как ерш, и пошел на Борисоглебск.
   По дороге его подвезли на волах, и он подремал, лежа в телеге.
   В Борисоглебске на харчевом дворе закусил, ему дремалось, он прислонил голову на ладони у стола и слышал в дреме, как говорят кругом:
   – Имают гораздо разинцев!
   – Суда нет – прямо садят на кол!
   – В Ломове у засеки бой был…
   – В Танбове побольше боев!
   Сенька огляделся и подумал: «Поспевать надо к Саратову! А живы ли там старик Наум с женой?»
   Шел на восток… Взял немного влево, и тут ему путь пересекла река. Сыскал перевоз с паромом, перевозили лошадей, перевозчику уплатил две копейки, тот снял шапку, поклонился.
   – Какая река – названье ей?..
   – Ворона-матушка, доброй человек, кормилица наша!
   Лошадей пастухи угнали, а Сенька пошел, оглядывая извилистую дорогу и силясь вспомнить места, где когда-то ехал с обозом соли.
   «Надо попадать на Болатов!» – думал он. Ночевал в степи. Не скоро дошел до села Болатова и едва его узнал. Зимой стояли – была в нем церковь и большой харчевой двор. Теперь церковь сожжена, а двор остался пустым, и все хаты на селе покинуты и пусты. В одинокой хате заброшенного харчевого двора, в задней половине ночевал, но спал плохо. Сотни мышей лезли к Сенькиной суме. Сенька их смахивал на пол, а они снова приступали, грызли кожу. Он встал с лавки, где устроился на ночлег, повесил суму на спицу, лишась изголовья, но мыши не отступались – ползли за пазуху, чувствуя хлеб. Тьма миновала, забрезжило утро. Сенька отряхнулся, надел суму и вышел. «Дорога нудная, да теперь и Саратов не за горами!» – думал он, спешно шагая. Он так спешил уйти дальше, что не давал себе отдыха и нигде не садился. Знал Сенька, что за Болатовом, но близко к Саратову есть еще река, названье той реки ему памятно. Извозчики с солью, помогая лошадям поднять воза в гору, крепко ругали реку:
   – Истинная ты медведица! Будто распутная баба, штоб тя…
   – Медведица завсегда проклятая река! И летом – где бреди по колено, а где так колокольну с крестом покроет…
   Шел день до реки, не дошел, уснул в степи в кустах бурьяна. Еще день шел, шел так, как будто за ним кто гнался.
   С Болатова проезжий мужик посадил Сеньку позвезти. Сенька, давая ему немного денег, спросил:
   – На Саратов эта дорога доведет?
   – Ни… – мотнул головой мужик, неторопливо вытряхивая пыльную шапку о колено, показал влево. – Шуйцу забирай, выбредешь на Покровки, Десную ударишь – в гору пойдешь, оно и не круто, да тебе не гоже – там селище Мордовско… Саратова с пути не увидишь, он едино будто в котле.
   Дорога загнула. Сенька сошел. Мужик еще раз крикнул:
   – Ошуйцу забирай!
   Сенька шел давно, устал, да без дороги идти сомнительно.
   В дырья сапог набивалось песку. Сел в бурьян отдохнуть, увидал конного татарина: у седла аркан, саадак, в саадаке колчан стрел и лук. Сенька вскочил, крикнул:
   – Э-э-й!
   – Урус, чо-о?
   – Ка-а-к луч-ше идти на Саратов?
   Татарин выдернул лук из саадака, погрозил им. Сенька из-за пазухи показал дуло пистолета. Татарин засмеялся, махнул левой рукой и еще левее показал, чем мужик:
   – Сары тау! О-о!
   Идя, Сенька разбрелся на старую дорогу, заросшую бурьяном, местами занесенную кучами песку. Она вилась, минуя Болатозо, по виду – на северо-запад. В Воронеже кто-то говорил Сеньке, что мимо Волги встарь гоняли с Астрахани царю лошадей. «Замест Саратова по этой дороге убредешь в Танбов», – подумал Сенька.
   Идя к Саратову, если назад оглянуться, будет между Аткарском и Болатовом, – подошел гулящий к реке Медведице и не нашел перевоза. У берега он встретил человека, по виду охотник. Кафтан рядной, рукава оборваны выше локтей, через плечо на бечевке колчан, в колчане пук стрел, в руках старинный лук, тетива из бычьих кишок крученная.
   – Эй, человече?!
   – Чого те?
   – Перевоз где?
   – Дорога дале к югу – там и перевоз!
   – Далеко идти?
   – С версту подайся, будет село Копены, так не доходя села… ежели пойдешь берегом, уток наглядишь – кинь камнем!
   – Добро! Увижу, кину!..
   Сенька рад был перевозу, хотя село и недалеко, а вечер близится, и солнце стало красное, как опущенное в кровь. «Село? Неведомо, кто есть! А ну как Болатове пусто?»
   Он сел в лодку, перевозчику тут же дал алтын, тот, раньше чем взять весла, перекрестился, сказал:
   – Спасибо! Спаси тя бог! Последний ты – больше перевозу нет…
   Он спешно высадил Сеньку на другой берег, и по лицу, так показалось Сеньке, перевозчик чего-то боялся, а может быть, и жалел кого…
   Сенька не стал расспрашивать перевозчика. В воздухе темнело и похолодало.
   За Медведицей Сенька продолжал идти по берегу на юг, прошел село Копены, молчаливое и будто вымершее; оно стояло теперь за рекой перед дубовой рощей, которая клином рослых деревьев упиралась в реку. По тропе – она вела по берегу реки – Сенька пришел в деревню и тут решил поискать ночлега. Войдя в деревню, огляделся. Избы как бы притаились и присели к земле, нигде ни звука, только в дальнем конце деревни, в крайней избе, плакал ребенок. Женский голос уговаривал:
   – А ну! А ну, не плачь… Сенька заглянул в избу.
   – Бабо, дай приют на ночь!
   – Поди, поди! Боюсь я, хозяина воры увели в засеку, а ты – приют…
   – Где засека?
   – Да близко, тут за леском, у рощи, на той стороне реки…
   – Каких людей?
   – Ой, каких! А ты из каких? Не стрелец царской?
   – Ни, я прохожой…
   – Прохожой? Ну, уж сказала про хозяина, так и дальше скажу – разинцев засека. И… и, беда наша! Убьют хозяина, тоды помирать нам с Микешкой… А ну, не плачь…
   Ребенок, увидав чужого, перестал плакать. «Переехал, и назад нельзя… перевоз кончен, а то бы сесть в засеку за правду атаманову…» – думал Сенька.
   – Кой те приют надо? Тут наши сена под горой… сена довольно – заройся да и спи!
   – Мышей боюсь, к хлебу лезут… в пазуху тож. И глаза колет…
   – Поди коли в гумно на зады – сена нет, есть солома да мелка кормина… Мягко спать, а у меня младень соснуть не даст.
   Ребенок, помолчав немного, снова начал плакать.
   Сенька ушел. Темнело скоро. Он постоял над рекой, на берегу увидал черные большие ряды стогов сена, но не пошел к ним, пошел в гумно, хотя идти было дальше. Сума за плечами с пистолетами, панцирем и баклагой грузила, от нее ныла спина, хотелось спать, так как, спеша дойти до Саратова, он почти не ел и худо спал.
   Гумно с одностворными воротами покрыто только наполовину от реки, также со стороны реки шли закоренки. Два из них пустые, в дальнем от деревни набито доверху мелкой корминой. Сенька залез в мелкую солому, перемешанную с умолотом. Лицом он приладился к стене и, погрузясь, зарылся с головой. Снизу из стены продувало. Сенька там нащупал отверстие и, еще немного углубившись, увидал щель широкую между бревнами. Он пожалел, что не поел на гумне, здесь пить и есть было невозможно. За рекой услышал говор и стук топоров, потом вспыхнул огонь. Сенька приладился к щели, отломив кусок гнилой щепы, мешавшей глядеть на реку, и теперь ясно увидел косматую засеку, видимо поверх окопа нагроможденную из телег и неокорзанных деревьев. Окоп плотно примыкал к роще одной стороной, другой шел вдоль берега. Деревья рощи росли к самой воде, иные купали в воде, наклонясь, пространные ветки. Роща дальним концом прямо упиралась в лес, а левее были степи.
   Люди из засеки близ самой реки развели костер, кипятили котлы с кушаньем. Выходили из засеки с рогатинами, топорами и луками. Переговаривались, заглядывая в котлы, но шуток и песен Сенька не слышал. «Ждут? – подумал Сенька. – Плохо, ребята! Луки, топоры, рогатины и поди ни одной пушки, а у царских псов всего довольно…» И как бы в ответ на Сенькины мысли за засекой заржала лошадь. «Видно, и козаки есть? Чего же у огня их не вижу…»
   Глаза Сеньки стали слипаться, кормина грела, как одеяло; он загнул под грудь суму и заснул. От громкого голоса и конского топота проснулся.
   – Воевода-князь Юрий [391 - Воевода, князь Юрий… – Юрий Никитич Барятинский, командовавший правительственными войсками в борьбе с восстанием Разина. В октябре 1670 г. разбил разинское войско под Симбирском, в декабре взял Саранск. В районах восстания осуществлял жестокие карательные операции, уничтожались целые селения. За расправу над Разиным пожалован в бояре.]! Вон они, воры, – их обоз… Проснулся Сенька, было утро.
   «Перебираться в засеку поздно!» Он глянул на берег реки и на засеку. Светало скоро. Огонь у реки чуть дымил, и ни одного человека на виду не было.
   К реке на рыжем коне подъехал, видимо, сам воевода, в старом сером кафтане, с саблей у бедра. На седле не было пистолетов. Борода у воеводы полуседая, лопатой, от его заросшего грязной щетиной лица шел дым. Воевода, к удивлению Сеньки, курил трубку, и Сенька, вспомнив, щупал свою в кармане штанов, но ее не вынул. «Закурить – можно сжечь гумно».
   Воевода медленно разъезжал взад и вперед по берегу. Когда поравнялся с засекой, оттуда прожужжала стрела, она высоко взметнулась над головой воеводина коня. Воевода не шевельнулся в седле – курил и за реку не глядел, он как будто считал копны сена. За ним в малиновом кафтане, в стрелецкой с красным верхом шапке ездил боярский сын.
   Воевода остановил коня, сказал громко:
   – Кличь стрельцов!
   Боярский сын, повернув лошадь, ускакал.
   Далеко за гумном, где лежал Сенька, забил барабан. Стал слышен многий конский топот. Топот ближе и ближе. Сенька видел только передний десяток стрельцов: в желтых кафтанах, на черных конях, с саблями и мушкетами.
   – Палена мышь! Переход ладьте – надо измерить воду… Два стрельца въехали в воду, вода по брюхо лошади. Из засеки выстрелили. Один из стрельцов упал в воду мертвый, другой спешно выбрался обратно на берег, за ним выскочила и лошадь убитого.
   Воевода как бы не заметил, что убили стрельца, сказал:
   – Какой переход, палена мышь, лучше?
   Стрелецкий десятник в кафтане мясного цвета, в новой стрелецкой шапке, тронув плетью коня, подъехал к воеводе.
   – Дозволь говорить, воевода?
   – Ну, палена мышь?
   – Думно мне-раскидать деревню по бревну, с бревен, досок мост собрать!
   – И первого тебя, палена мышь, в новой шапке голым гузном поволочь по тому мосту?!
   Стрельцы, окружая воеводу, смеялись.
   Воевода, молча набив трубку, закурил от трута, поданного одним стрельцом, закурил, сказал еще:
   – В бревнах кони ноги поломают, а иные на гвозди напорются… Гнилье, доски тоже не мост, а помеха… сорви башку! Ей, стрельцы! Ройте в воду сено, хватит забучить реку!
   Сказал и отъехал в сторону гумна. Сенька видел, что когда воевода курил, то слюни текли по бороде, падая на гриву коня.
   Стрельцы спешились, на берегу закипела работа, копны опрокидывали в воду.
   Воевода крикнул:
   – Стрельцов убрать, звать бучить реку датошных солдат… Стрельцов сменили датошные в лаптях, в мужицком платье солдаты.
   Сенька глядел, и кулаки его бесцельно сжимались; он чувствовал себя так же, как в Коломенском во время Медного бунта: бессильным, одиноким против громадной силы.
   К воеводе, увидал Сенька, полубегом подошла баба с ребенком на руках, кинулась перед конем воеводским на колени и завопила слезно:
   – Не губи, батюшко-о! Милостивец, помилуй бедных! Сенька узнал бабу, где просился на ночлег.
   – Чего тебе, палена мышь?
   – Сено-то, сено! Ой, батюшко! Без сена скот изведетца, робят поморим! Без сена-то… ба-а…
   – Деревня ваша на слом! Бунтовщики! Ведомо… мужья в засеке сидят, а вы плачете?.. Робят в воду – дети бунтовщиков!
   Сенька выволок из сумы пистолет, но стрелять нельзя, низко; он стал проковыривать дулом пистолета шире щель, а в голове была мысль: «Убью черта! Живой в руки не дамся – и конец пути!»
   Но баба взвизгнула, вскочила на босые ноги, крикнула звонко:
   – Ирод ты! Каменная душа! Штоб тебе на том свету котел смоляной, к сатане тебе в когти окаянному!
   Воевода ткнул коня каблуком рыжего сапога в бок, отъехал, и Сеньке не видно его стало, только слышал голос:
   – Стрельцы! Киньте бабу с отродьем в воду – река, палена мышь, станет мельче.
   Баба бросилась бежать. Сенька ее не видал, но где-то слышался ее голос:
   – Ой, родные! Ой, бедные мы!
   Сено грузили, и река на другом берегу, видел Сенька, затопила место, где вчера разинцы разводили огонь…
   – Эй, палена мышь! Двинь к реке пушки… – услышал Сенька. – Бей зажигательными ядрами по роще!
   Задрожала земля, видимо, волокли пушки. За рекой где-то всплыло солнце, но свет его тускнел от выстрелов, из засеки и с берега – от стрельцов. Услыхал Сенька – ударила пушка, потом еще и еще… Огненные клубы, роняя деревья, зажигали кусты, и скоро от примет огненных загорелся край рощи. Из засеки, видимо, выстрелили из старой пушки по датошным солдатам, таскавшим в воду сено, но огонь пушки пошел вверх столбом. Воевода закричал:
   – Палена мышь! У воров пушку разорвало. Гей, стрельцы, ра-а-туй!
   На конях через реку, стреляя из мушкетов, направились стрельцы; иные падали в воду от выстрелов, пораженные стрелами и пулями, в воде барахтались раненые лошади и люди. С реки на Сеньку потянуло запахом гари и крови.
   Зажигательные пушки почти не смолкали, лес горел, ветер шел с севера, деревья падали на засеку.
   Все новые и новые сотни стрельцов переходили на конях реку, и Сенька по цветам кафтанов видел, какого приказа стрельцы: прошли стрельцы мясного цвета кафтаны – головы Александрова; прошли светло-зеленые – приказа Артамона Матвеева, Андрея Веригина – багровые кафтаны, ими река будто кровью покрылась; они приостановились, иные упали с лошадей, раненые, кинув коней, брели на берег обратно. Из засеки по чьей-то команде отчаянно били из ружей, а стрелами близко поражали наступавших стрельцов в лицо.
   – Палена мышь! Ратуй! – кричал воевода, не подъезжая близко к берегу. – Страшного боярам вора в Москве на колья по частям розняли, этих, сорви башку, живых на колья взденем! Ратуй, государевы люди-и!
   Столетние дубы и платаны, рощи, подожженные ядрами, падали на засеку, а ветер шел на нее же, раздувая пожар. В дыму, в огне, в треске и грохоте пушек и ружей люди на берегу бились впритин, мелькали среди горевших телег и деревьев дымящиеся бойцы с топорами, рогатинами, и бой был жестокий. Стрельцы первым натиском не могли взять берег, но огонь был пущий враг разинцев, на них загоралось платье, и рухнувшие деревья с пылающими сучьями убивали хуже пушек.
   Кто-то громко крикнул, и над засекой пронеслось и за реку отдалось роковое слово:
   – Эй, мужики! Отступи из огня и не сдавай боя-а!
   От огня рухнула вся засека. Сенька увидал сотню или меньше конных казаков, скакавших от засеки мимо леса в степь.
   Мужицкие повстанцы сгрудились. Храбрые бились насмерть. Слабые бросали топоры и рогатины, кричали:
   – Челом бьем – сдаемся воеводе!
   – Не бейте нас, государевы люди-и!
   – Милуйте, сдаемси-и!
   – Палена мышь! Мы вас помилуем!
   Кто-то просил у воеводы. Сенька не видел ни того ни другого.
   – Воевода князь Юрий, вели запалить воровскую деревню!
   – Переходи, палена мышь! Запалить надо село Копены!
   – Там церква, воевода князь!
   – Палена мышь! Образа вытаскать, а церква пущай горит. Поп – бунтовщик, сидит в засеке.
   – Любо, воевода-князь!
   – А ну и я, сорви им башку, еду суд бунтовщикам навести…
   Сенька видел, как грузный конь воеводы медленно, но прямо переносил через запруженную трупами людей и лошадей реку сутулую фигуру в выцветшем стрелецком кафтане.
   – Пушки переноси-и! – крикнул воевода, полуобернув волосатое лицо.
   – Любо, князь Юрий!
   Пожар лесной углублялся в даль рощи, на реку несло гарью кустов и валежника. И еще раз слышал Сенька за рекой голос воеводы:
   – Сорви башку! Заводчика, попа копеновского, вести ко мне! Атамана донского Мурза-кайка имать конным стрельцам!
   – Лю-у-бо-о!
   Сенька выждал на гумне, когда вся воинская переправа Юрия Борятинского ушла за село Копены. Копены горели. Искры и головешки мелкие ветер кидал на другую сторону реки Медведицы. В этом месте Медведица верст за пятнадцать была узка и мелка. Сухое лето еще более высушило реку; осень начиналась, но дождей было мало.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное