Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 53 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Кирилку увел какой-то казак, Федором звать. Постой дам и угощу, – сказал, – а ты пойдешь ко мне… накормлю.
   – Идем! Кой раз ты меня кормишь, когда же, Ермил, я тебя угощу?
   – Стой мало! Молчи.
   Сенька замолк и тоже прислушался. Разин кричал, голос его покрывал все шумы и голоса:
   – Мы пришли не миловать врагов, а казнить! Клин молотом бей, погнулся – давай иной… Врагов карать надо тем, кто не гнется!..
   – Любое дело! Тебя благодарю, Семен, что меня сюда направил. Идем гулять и спать…
   В мазанке, теплой и чистой, Сенька жил с Ермилкой. Приходил Кирилка, и все они втроем обсуждали и клялись друг другу помогать и держаться вместе. Подвыпив крепко, Ермилка, потирая низ лица, будто желая смыть с него багровое родимое пятно, пригнув голову, говорил нутряным, каким-то особым басом:
   – Три таких, как мы… нас двадцать людей не одолеют!
   – Я за себя стою… – вешая над столом большую волосатую голову на длинной жилистой шее, всхлипывая и двуперстно крестясь, куда-то под стол говорил Кирилка.
   – Перепил! Пошто плачешь?
   – Плачу я, Ермил Исаич, тому, што брат наш Семен, богатырь и ликом леп, приглядист, а душа его сгибла… сгибла душа!
   – Пошто так?
   – В бога он не верит… и черта, сказывает, нет! И святых отцов, бывает, што поносит матерне! Табашник – вишь курит!.. вишь…
   – Моя душа, Кирилл, и моя о ней забота. Брось, давай еще выпьем!
   – С тобой не пью… С Ермилом, да!
   – Живем – пьем, помрем – из глаз ковыль-трава прорастет… Пьем – и друга не корим, а што курить? – я тоже курю, хоша не часто…
   – Зелие! Табун-трава из скверного места изошла, та трава…
   Через три дня Ермилка сказал Сеньке:
   – Иди, Семен, к батьке – зовет! Сенька послушно пошел.
   За столом, так же как первый раз, в большом углу Сенька увидал Разина в черном бархатном кафтане, под кафтаном на атамане чуга алого атласа.
   Разин был трезв, и на столе не стояло никакой хмельной браги. В просторной избе, душной от жилых запахов, сидел за столом еще хозяин избы – чернобородый Федор Сукнин. Оба – Разин и Сукнин – были, как показалось Сеньке, озабочены чем-то. Сенька наслышался, что Разина везде называют батьком, видимо, так повелось на Дону звать атаманов и старшин.
   Войдя в избу, Сенька снял шапку, взглянул на божницу над головой Разина, уставленную зажженными лампадками, но на образа не молился. Он поклонился Разину, потом отдал поклон хозяину избы.
   – Садись к нашей беседе! – указал на скамью Разин. Сенька, кинув шапку на лавку, сел. – Расскажи свои дела, а пуще о том, как познал меня? – Помолчал и прибавил: – По твоим делам увидим, на что ты гож!
   – Рассказ мой, батько Степан, не длинной будет…
   – Назвал имя, прибавь и отечество, – Тимофеевич буду…
   – Степан Тимофеевич, не длинной мой сказ, только вправду. – Не бахваль, я правду люблю!
   – Тому, кто мне свой, бахвалить нечем… – Смышлен! А ну, как познал меня?
   – Познал тебя, Степан Тимофеевич, я, когда сидел в железах у воеводы ярославского… Он мне указал писать его сыну Бутурлину, окольничему… Писавши, мы дошли до места, что-де «на Волге донские козаки [345 - В слове «козак» сохраняется авторское написание.] гуляют, и атаман у них Разин».
Рука моя от радости по письму задрожала. Он же взял плетьтрехвостку и зачал меня бить, а я тогда цепи порвал…
   Разин, стукнув по столу кулаком, сверкнул глазами:
   – И воеводу ты убил?
   – Нет, Степан Тимофеевич! Убить его время не подошло… Убить – общее дело уронить, а дело такое, чтоб увести всю тюрьму и расковать. Воеводин бой стерпел, выждал время – тюрьму расковал, а воеводу в мешок и сунули в Волгу…
   – А, так это ты? Дай руку! – Разин крепко пожал Сеньке руку. – Те сидельцы ярославские пришли ко мне с есаулом моим теперешним Ермилом?
   – С ним, Степан Тимофеевич, а послал их я… Пришли не все, иные на сторону убрели, пути не вынесли… В Костроме задержались мы, зелье да орудие, кое было, взяли. Ермил к тебе пошел, а я с моим есаулом Кирилкой у Саратова остоялись – лихого барского прикащика погоняли, мужичью обиду с него взяли, только из тех мужиков мало кто захотел пристать с Ермилом… Славу твою прочили, сколь могли…
   – Говори, сокол!
   – Больше что сказать! Я и Кирилка пришли служить тебе вправду! Еще сказать тебе могу то, – сидя в тюрьме и слыша говор б тебе сидельцев, я порешил: «Только ему пойду служить головой… только Разин пойдет за народ!» Слышал и то – идешь в Кюльзюм-море, бери нас с Кирилкой, будем гожи…
   – Добро! Сколь говорю с тобой, а имени не знаю…
   – Зовусь Сенькой.
   – Семен, сокол! Ты толков и смел… Почин твой не пройдет даром… Гляди, Федор! – раньше меня воеводу порешил, а я еще только собираюсь за них взяться… и какого воеводу! Хитреца, матерого волка. На Дону живя, слыхали о его хитростях, когда был он на Украине… Добро! Сокол, рукодель знаешь какую или только пысменной?
   – Могу ковать келепы и сулебу…
   – И ковать?..
   – Учился… На Москве в Бронной есть мой приятель – бронник.
   – Превеликое добро, Семен! И грамоту постиг?
   – Был в стрельцах, не скидая службы, служил писцом на Троицкой площадке, а там за обиды посек двух злодеев, служак царских, и в Ярославле сел в тюрьму.
   – И влазное [346 - Влазное – налог с того, кто был посажен в тюрьму.] платил царю? – засмеялся Разин.
   – Влазное не имали – моя женка посулами купила богорадного сторожа.
   Разин слегка нахмурился: – Ты здесь с женкой?
   – С Ярославля сбыл ее в Слободу.
   – Ну, вижу, ты много смышленый… И сила, сокол, знаю я, есть у тебя, коли цепи рвешь… Будешь у меня есаулом!
   – Спасибо, Степан Тимофеевич.
   – По силе твоей и дело тебе дадим… Мы вот с Федором, – кивнул Разин на Сукнина, – сидели до тебя и сокрушались, думали: рук, ног и удалых голов у нас хоть мосты мости – есть богатыри, тебе не уступят силой, и силы нашей мало…
   – Сила, чаю я, Степан Тимофеевич, у тебя утроится, – сказал Сенька.
   – Моя сила людская мало утроится, она удесятерится… Мужик задавлен битьем и поборами, посадский люд – тоже. Где им правды искать? У царя? У воевод? У бояр или детей боярских? Нет им правды – она у меня… у нас всех! И все же мы против воинской силы царя с силой и правдой своей есть виолу. Ты, бывалой человек, московской, рассуди – почему так?
   – Немчины, голландцы с рубежной выучкой нового ратного строя – то сила царская.
   – Немчины и всякие иноземцы – сила не малая, но, сокол мой, новый есаул, пуще той силы у них пушки и вся армата огненного бою, и мастеры бомбометного огня – вот их сила! Правда, Федор?
   – Истинная правда, батько! – ответил Сукнин.
   – У нас же – топоры, рогатины, сабли для бою впритин [347 - Впритин – врукопашную.], а дальной бой – луки, стрелы… Там сила, сбитая кучей, – одно, как стена… у нас сила разноязычная… Мужик калмыка чурается, татарин калмыка не любит – иной веры… Козаков горсть – у царя стена, у нас только «засека» в поле… Стрельцы? Народ, который думает только: «А как семья, не голодна ли?.. А как лавка в городе – не граблена ли?» Они вполу надежны… Кто крепкой у нас? Козаки да ярыги-рабочие, но рабочих и судовых ярыг по головам счесть – мало!
   Разин взглянул на Сеньку. От рассказа атамана он опустил голову.
   – Эй, сокол! Не вешай головы… Еще наша сила в том, чего нет у царя и не будет! Нам жалеть нечего, а они дрожат от жалости сытого брюха… Нам и терять нечего, кроме головы. Кто стал козаком, тот закинул дом помнить… Его могила, не в монастыре у церкви… в степи широкой его могила, в ковыльтраве. И не подумай, что Разя Степан кого боится. Никого и ничего! Ни пытки огнем, ни мешка с камнями в воду, ни бога, ни черта, а куклы, посаженной боярами на стол, царя – и тем паче!
   Разин помолчал, дожидаясь слова от Сеньки. Сенька молчал.
   – Иным покажется зазорным, что мы, козаки, иногда той кукле в золотой шапке поклоны бьем. Но то исстари повелось, а затем повелось, чтоб шире взмахнуть на коне и крикнуть: «Пропадай царь со всем отродьем! Сарынь на кичку!»
   Разин обвел глазами Сеньку и Сукнина, оба молчали. Атаман подумал, поднял руку, положил Сеньке на плечо:
   – Труд на тебя, сокол мой, возложу такой, какой редкому исполнить… инако сказать – никому! Кроме тебя, иных таких не знаю…
   – Спасибо, Степан Тимофеевич, труда не боюсь…
   – Добро молвишь… А как голову скласть придетца?
   – Умирать безвременно горько будет, Степан Тимофеевич, и не того страшно, што паду безвременно, а того страшно: увидал кому служить – и смерть!
   – Есть у меня, как и ты, любимые есаулы, знают они и я – наш путь смертный… Статься может, не ты, а я тебя не увижу… Умрешь ты раньше меня, моей грозной славы и тебе хватит! Я на своем пути паду раньше тебя, не кидай, сокол, разинского пути, служи до конца дней народу!
   – Тот путь, Степан Тимофеевич, давно полюбил я, а завет твой держу и держать буду!
   – Гой-да! Тут и конец! А ну, Федор, прикажи поставить хмельного – любимого есаула Семена в дорогу благословить! Попы провожают молебнами, а мы брагой медовой… Зови есаулов – гуляем!
   Сукнин встал и вышел из избы. Сенька молчал и думал: «Куда же пошлет меня атаман?»
   Разин снова заговорил, и ему стало ясно – куда.
   – Путь тебе, сокол, укажу не козацкими новыми городками, кои по пути рубили беглые… свои они нам люди, да голодны и нищи. Ни по Северному Донцу, ни по Медведице-реке, ни по Бузулуку… пойдешь прямо на Саратов… мимо Саратова, чтоб не имали, пройдешь на запад, на Борисоглебск, а там на Воронеж. В Воронеже сыщешь в остроге Микифора Веневетинова, скажешь атаману – от Рази. Меня помнит, а пуще отца моего. У атамана в остроге лавка. Ежели извелся старик, тогда иди от церкви Рождества к большой улице, к торгу, не дойдя улицы – переулок, в нем найдешь двор Ивашки Барабаша. В том дворе сыщи Игнашку, прозвище – Татарин, примет. От меня скажись. Памятку пиши себе, кого где искать. В улице от Казанские слободы к реке Воронежу, коли треба будет, сыщи того или иного: Якимку Мещеряка альбо Трофимку Максимова, оба приют дадут, хоша двор не свой. Еще – улица от Покрова церкви к острогу в тупик, сыщи, сокол, двор, в коем затинщики живут, у них захребетники водятца, бобыли, кузнецы в том дворе есть… Вотчины близ Воронежа знаю, – ведома мне вотчина Бабей с ухожеями лесными. Хозяин, ежели жив, – атаман Кирей, простой, приветливый старик. Неминучая загонит – сыщи Слободу беломестных атаманов, в Слободе – церквушка, тоже имени Покрова, при той церкви кельи нищих… Наше дело велит иной раз шкуру менять с бархата на вотолу.
   – Добро, Степан Тимофеевич, с нищими бродил я смолоду, их повадки знаю!
   – Воронеж… тебе кажу за то, что город обильной, всякой народ в ём живал… В Царегородской слободе, в мое время, были даже гулящие люди с женами… Оглядишься в Воронеже, перья расправишь-полетай, сокол, на юго-запад, Нижнедевицк… оттуда Белгород и дороги езженые… С Белагорода уходи на Борисовку, за ней Лебедино село – все на запад, там – Гадяч, Лубны и Днепр… Сторожко попадай за Днепр, у него, мыслю я, есть клятые царские заставы… Пристань к голутвенным козакам [348 - Голутвенные казаки – беднейший слой казачества, постоянно пополнявшийся за счет беглых крепостных крестьян.], кои попадают за Днепр, к Петрухе Дорошенку. Попадешь в Звенигород, и тут тебе матерый атаман гетман! В Воронеже атаманы – только слово, все они козацкие старшины… Дорошенко Петруха иное, он подданный султану турскому и гетман всей той стороне Днепра, а придет пора – зачнет быть гетманом обеих сторон, тогда царские воеводы уберут ноги к Москве. Из всех нас Петруха – пущий враг царю и панам польским… Про меня он знает… Прислужись к ему, сокол, не жалей службы, а как поверит в тебя – он удалых любит, – испиши ему грамотку от меня такую: «Мы с тобой, Петр, братья по делу ратному! Ты избиваешь царских воевод, и мы их не щадим, а будет время, ежели царские собаки нас не изорвут в разбивку, то сойдемся и Украину из польских и царских когтей вырвем! Силы народной у нас хватит. Беда наша в том, чтоб стоять крепко против врагов, голутвенных утеснителей, нет у нас арматы – без арматы дело наше некрепко… Удружи, прошу тебя, как брат, справную армату, а людей, кои ее нам прикатят на Яик, к тебе оборотим. Проесть и сапоги и кафтаны им дадим! Без арматы мы сироты, а будет она – чудеса узришь, и обнимемся братцки!» Вот так и испиши, сокол. Он – долгодум и не всякое слово наше поймет до конца. Грамоту же ему писари изочтут, слова не пропустят… Теперь же погуляем, и, не тратя время, иди… денег дадим, сухарей в дорогу да татарина с башкиром сговорим провести тебя на Саратов или близ, как им покажется лучше, да за Волгу переправить… Перевозов искать опасно… А что ж, хозяин, нешто хмельное далеко стоит? – Затрубили в рог. Разин сказал: – Судьба помешкать с пиром… Чужой кто в город наехал!
   Вошел Сукнин.
   – Тебя, батько, налезают посланцы с Дона, козаки – Левонтий Терентьев, сказался один, другой голоса не подал… по виду есаулы, а с ними в товарищах три козака. Сюда примешь, ай как?
   – Всякую скотину в горницу манить не след! Собери, Федор, «круг», я выйду.
   Забил барабан. На обширном дворе Федора Сукнина на звук барабана стали собираться разницы. На дворе у тына шумели тополя, когда Хвалынское море [349 - Хвалынское море – старое название Каспийского моря.] пускало на город свое могучее дыхание. Сентябрь стоял на исходе, но листва на деревьях была еще зелёная, только по небу без дождя много дней набухали бурые облака.
   Разин вошел в «круг», все сняли шапки, кинули к ногам на песок. Посланцы донские шапок не сняли.
   Левонтий Терентьев, собутыльник на пирушках атамана Корней Яковлева [350 - Атаман Корней Яковлев – войсковой атаман донского казачества в годы разинского движения, защищавший интересы зажиточных казаков. Враждебно относился к восстанию казацкой голытьбы и крестьянства. В 1671 г. выдал Степана Разина царскому правительству.], матерый низовик [351 - Матерый низовик – матерые, т. е. богатые, казаки, из которых составлялась казацкая старшина, жили преимущественно в низовьях Дона, тогда как голытьба – в верховьях.] в малиновом кафтане, с саблей без крыжа на ремне у бока, в шапке с бараньим околышем и парчовым цветным верхом, подошел, пошевелил темной бородой, подал Разину бумагу и сказал:
   – К тебе, Степан, государева грамота! Разин взял бумагу.
   – Грамота? Терентьев молчал.
   – Сказываешь, государева, а я по письму вижу, писали ее дьяки в Астрахани…
   – Не скрою – с ведома она воеводы астраханского… Матерый низовик оробел. «Разин понял подлог», – подумал он, боком оглядывая суровые лица кругом себя, прибавил:
   – Еще отписка войсковая ко всем козакам, «чтоб вы, козаки, от воровства отстали и шли бы на Дон».
   – Войсковая отписка к козакам моим писана в «кругу» хрестным Корнилой, и в том «кругу» были только низовики?
   – Прими, как понимаешь… – ответил Терентьев.
   Разин сурово сжал губы и метнул в лицо Терентьеву смелыми глазами:
   – Не от воровства, от бунта отстанем тогда, когда царь у бояр мужиков отнимет, волю им даст, а с Дона, который вы, матерые, продаете царю, уберет воевод, коих ежегодно шлет на кормы с судом и поборами!
   – То, Степан, ты измыслил впусте…
   – Ну, вот! Когда от царя придет к нам подлинная грамота: «что вину нашу он нам отдает и не разнимет по дальным городам, а даст вольно жить на Дону», тогда над такой грамотой мы подумаем, как быть? Мы не робята малые, давно живем без отписок войсковых! Грамота ваша – вот! – Разин разорвал бумагу, бросил клочья и тяжелым сапогом с подковой втоптал в песок. Шевеля шапку на голове, Терентьев поклонился, сказал:
   – Можно ли тебя, Степан, еще спросить?
   – Степан и не пьян! Был бы во хмелю, шапкой двинул, а вы бы ногами сучили на Яицкой стене!
   – «Круг» наказал мне особо спросить тебя, – куда нынче поход налаживаешь?
   – Скажи Корнею и иным державцам низовикам: «Разин не спрашивает вас, сколь вы ободрали в жалованье реестровых козаков [352 - Реестровые казаки. – Ошибка автора: на Дону таковых не было. Реестровыми называли зажиточных украинских казаков, занесенных в годы польского владычества в особый список – реестр.] и много ли у старшины за хлеб московских людей робит?»
   – Не входи во гнев, дай еще слово…
   – Сказывай…
   – Велено «кругом» отдать в полон емансугских татар, коих твои козаки на улусах [353 - Улусы – у тюрко-монгольских кочевых народов становища-кибитки, иногда – княжества.] погромили…
   – «Круг» знать того не мог! Это тебе указал воевода астраханской? Говори!
   – Так, Степан!
   – Сказал ты, и я отвечу! Татар кочевых не обидим, а емансугские доводчики воеводе и царю тоже – лазутчики! Их не отдам…
   – Прощай! Больше сказать нечего…
   Терентьев еще раз поклонился, на этот раз сняв шапку.
   – Скажи низовикам, что Дон они царю продают и барышам рады. Придет время, будут слезы лить!
   Посланцы спешно удалились.
   – Добро, батько! – закричал «круг» и замахал шапками.
   – Иной раз дай таких посланцев вешать!
   – Дам, соколы! – улыбнулся Разин и пошутил: – Эти хоть и низовики, да земляки… не ровен час привитаться случится… Гой-да, за пир! Эй, Федор!
   – Заходи в дом, батько! Все справлено, – ответил, стоя на крыльце, Сукнин.
   Сенька стоял у крыльца. Разин взял его под руку.
   – Ну, есаул, пируем нынче! А скоро пойдешь в ту сторону, куда эти черти поедут… – Он махнул рукой вслед ушедшим посланцам.
   Разин, Сенька и Сукнин Федор были в избе, остальных людей атаман не указал пускать к столу.
   На лавке у дверей лежала кожаная сума Сеньки, набитая в дорогу сухарями, порохом и рублеными кусочками свинца для заряда пистолетов. В ней же была малая киса с деньгами, белье и запасный небольшой турецкий пистолет особенно редкой работы. Разин подарил его Сеньке на память об их знакомстве.
   – Бери, сокол! Помни наш уговор и меня не забывай. Сенька поклонился Разину в пояс, сказал:
   – Завет твой, батько Степан Тимофеевич, будет жить во мне, пока моя голова на плечах сидит!
   – Гой-да! А не выпить ли нам на его дорогу, а, Федор?
   – Мочно, батько! Сенька мотнул кудрями.
   – Вчера, Степан Тимофеевич, было пито и едено, сегодня – дорога… не пью больше…
   Разин, сидя, обнял за шею Сеньку:
   – Ну, так жди и гляди на нас-мы опохмелимся, а тебе указал я вожей дать.
   Сукнин хлопнул в ладоши. Из прируба вышли две стройные девки, дочери Сукнина, внесли на большом деревянном подносе четыре братины с широкими горлами и узкими подставками: две золоченые серебряные братины были с выпуклыми брюшками в узорах, а две оловянные – гладкие, – на каждой из них было опрокинуто дном кверху по ковшичку.
   – Вот, батько, опохмельицо! – сказал Сукнин.
   Девки поклонились Разину поясно и церемонно, когда поставили перед ним поднос с хмельным. Сенька хотел встать, отойти от стола. Сукнин мигнул одной девке. Девка поняла отца. Еще раз поклонилась Разину, сказала приятным, но жеманным голосом:
   – Батюшко, Степан Тимофеевич, меды мы сучили и с матушкой варили, а попробовать, сколь хороши, не попробовали – дозволь?
   – Пробуй, красавица, и нам всем подноси!
   Девка зачерпнула из братины ковшичек меду, слегка отведала, поклонилась отцу, сказала:
   – Выручи, родимой, мед ладный, да не гоже девке пить до дна!
   Разин взял у девки ковшичек.
   – Прежде отца гостей надо потчевать, красавица! – Он выпил и, потянувшись, встал, поцеловал девку в щеку, зачерпнул сам такой же ковшичек, подал ей. – Теперь потчуй, кого загадаешь!
   Девка взглянула на Сеньку, поклонилась ему, сказала:
   – Батюшко не жених, не сват, а будет сватом – его первым попотчуем… Ты, гостюшко, в женихи гож, так уж не побрезгуй стряпней нашей… свой мед, домодельной… – и еще поклонилась.
   Сенька встал, ответно поклонился девке, но слова не нашел, выпил ковшичек. Разин подал голос:
   – Гей, ковши нам! Ковшичком пить – душу томить, а мы и через край налить умеем!
   Обе девки еще раз поклонились Разину, отцу и Сеньке, ушли в прируб. Из прируба вышла сама хозяйка, красивая, рослая казачка, за ней шесть служанок несли подносы с тарелками, на тарелках жареное и вареное мясо, ендовы с водкой и медами.
   Сенька подумал: «Сегодня не ход?»
   – Куда лезешь, поганой?! – кричал казак на татарина, переступившего порог избы. Татарин отмахивался, бормотал:
   – Киль ми! Киль ми! Китт [354 - Поди прочь! Уйди!]! Разин крикнул:
   – Не троньте татарина! – Прибавил громко: – Бабай – кунак. [355 - Старик – гость.]
   – Салам алейкум, бачка! – сказал татарин, выйдя на середину избы.
   – Алейкум саля! – ответил Разин, подняв ковш водки и жестом приглашая татарина. – Киряк? [356 - Хочешь?]
   – Киряк ма [357 - Не хочу!]! – тряхнул головой татарин и пальцем показал на потолок, как на небо. [358 - Магометанская религия запрещает употребление вина.]
   Разин засмеялся:
   – Дела нет мне – мулла [359 - Мулла – магометанский священник.] ты или муэдзин [360 - Муэдзин – служитель при мечети, обязанный провозглашать с минарета о наступлении часа молитвы (намаза).], или просто поклонник Мухамеда. А вот тебе мой есаул, – показал рукой на Сеньку, – на конях проведи его степью на Саратов… Деньги тебе даны – проведешь, верни на Яик, получишь калым! [361 - Подарок.]
   – Якши, бачка! Якши. [362 - Хорошо.]
   – Не пьешь и нашего не ешь – иди! Справляй коней в дорогу, товарыща подбери.
   – Якши, бачка! Ярар [363 - Ладно.] – има башкир… Татарин, юрко поклонясь, ушел.
   Сенька от горести разлуки с атаманом стоя выпил ковш водки. Разин встал, обнял его.
   – Не поминай лихом, сокол! Терпи ради нашего дела тяжелой путь… и прощай!
   Сенька не промолвил слова, боясь показать слезы от жалости того, что любил, нашел и оставляет. Он взял шапку и рядом с ней прихватил свою суму; не надевая шапки и не оглядываясь, спешно вышел из избы.
   Разин поглядел ему вслед:
   – Ух, крепкой парень! Люблю таких…
   – Да, батько Степан! Не много людей, в коих сила и разум вместях живут… – ответил Сукнин.
   Пока готовили лодку перевезти Сеньку за Яик, сговаривались:
   – Река бешеная! Выше уклона нельзя перевозить…
   – Одноконешно нельзя! О камни разобьет.
   – А ниже – отнесет далече, – вертуны объехать надо… Сенька, пока готовились казаки, зашел к Ермилке. Кирилка сидел за столом, пил водку и мрачно молчал. Ермилка сказал Сеньке:
   – Дарил ты мне, брат Семен, шестопер – его храню! Перстень мой у тебя схитили и памяти моей нет, так вот – надень пансырь!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное