Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 51 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Солнце припекало. Песок от каждого шага пылил, хмельники в конце двора кудрявились. Пахло свежей листвой. По глубокому бездонно-синему небу проходили, меняя узоры, облака. От клетей, подклетов и холопских изб на песке перепутались тени. Воевода, идя по двору, подняв голову, поглядел в ворота на дорогу. Он ждал возки, колымагу с женой… Встретился холоп, нес на поварню воду. Воевода остановился и будто вспомнил что-то:
   – Снесешь ведро, скажи своим – соберите рухледь и, кто во что одет, в том идите на свободу!
   – Ой, батюшки-и! – Холоп, плеская воду, побежал. Скоро с котомками, ворохом тряпья, пахнущего навозом и дымом, собрались холопы с женами и детьми. Иные тихо спрашивали:
   – Чай, боярин-от не хмельной?
   – Ни… што ты! Тверезой. Икимку повелел…
   – А то… за мест воли как батогов по брюху? Бя-да!
   – Молитесь за моего родителя, боярина Василья, не я – он вас спустил…
   – Може, ён еще жив? Дай ему бог!
   – Жив был бы, так пора весть дать! Должно быть, покойной… Будете на воле-не воруйте и на разбой не ходите! Кто работу даст – делайте честно…
   – Будем, батюшко, по душе жить!
   – Честно…
   Боярин, пропуская мимо себя людей, троих парней остановил:
   – Вы останьтесь!
   – А как же иные?
   – Оставляю вас, чтоб двор пуст не был… Наедут мои люди московские, и вы за другими на свободу.
   Парни, кланяясь боярину, неохотно пошли во двор.
   Стрельцы, чистя тюремный ров, завалили дорогу грязью и кирпичами, дорога вела мимо воеводского дома, осталась свободной из тюрьмы дорога через воеводский двор. По двору в тюремных рваных понявах медленно проходили старцы тюремные сидельцы, Лазарко и старовер. За ними – тюремный сторож, за сторожем – богорадной.
   Богорадной, остановив сторожа, наказывал ему:
   – Трофимко, ты гляди за ними! Милостыну пусть люди дают, а говорить им много не дай – пущай запевают стихиру какую аль бо молитву…
   – Ладно, дядя Фаддей, коло их люду копиться не дам… Воевода спросил богорадного:
   – За что старцы иманы в тюрьму?
   Старики прошли ворота, богорадной поглядел им вслед, сняв шапку, ответил воеводе:
   – Лазарко, батюшко воевода, тот, меньший видом старичонко, хулил имя великого государя и господа бога лаял всенародно… Федько же старовер церковь называл никониянским вертепом и письмо Аввакума ихнего люду давал чести…
   – Та-а-ак!
   – Так, батюшко… Оно, конешно, стар да младень умом схожи, и кабы великому государю про ихнюю вину исписать и про умишко худой, то была бы им немалая льгота…
   – Обойдутся они без милости государевой… пускай нищебродят и спят в тюрьме!
   – Чую, батюшко воевода!
   Богорадной повернул к тюрьме, а воевода, поглядывая в ворота, думал: «Дурак сторож! Кабы царь ведал вину нищих стариков, то одного бы указал бить кнутом нещадно… другому же как церковному мятежнику, кой хулит всенародно бога, в гортань свинцу залили – и конец!»
   Походил и еще подумал: «Старик родитель зло великое на царя держал… Бутурлины обид не прощают! Дан был головой Воротынскому и за местничество в тюрьму сажен [339 - Дан был головой Воротынскому и за местничество в тюрьму сажен… – Поскольку местнический спор Бутурлина с Воротынским решился в пользу последнего, Бутурлин обязан был явиться на двор Воротынского с повинной, что считалось большим позором.
Упорствовавших в своих отказах ожидала опала, а иногда и тюремное заключение.]… и сам держал в тюрьме царскому имени воров. И, должно статься, самого его эти воры извели – не держи огня за пазухой!»
   Прислушался и услыхал одинокий старческий голос. Голос тихо удалялся:

     И прилетали тут два голубя.
     Два голубя сизые…

   – Эй, парень, – крикнул воевода, – бери лошадь, езжай по дороге… Там ежели углядишь возки – вороти, скажи мне!
   – Я скоро, боярин, оком мигнуть…
   Холоп проворно оседлал коня, вскочив в седло, скорой рысью выехал за ворота.
   Издали еще слышно было с перерывами пение!

     Мы летали, летали на расстаньицо,
     Как душа с телом расставалася…

   Дальше опять не слышно было слов, и немного спустя еще донеслось:

     Ты прости-ко, тело белое…
     А и лежать тебе, тело, в сырой земле…

   «Старики в тюрьму оборотят с хлебом…» – подумал воевода.
   Холоп вернулся и, не слезая, сказал, удерживая перед боярином коня:
   – Гонят, боярин отец, возки тамо за старым городом…
   – Сколь четом?
   – Десять возков, ей-бо…
   – Не обчелся?
   – Ни, боярин! Десять возков чел…
   Воевода повернул в дом, вошел в первую горницу, крикнул:
   – Домна!
   – Тут я, боярин отец!
   – Едет брат, стольник Бутурлин, скажи на поварне яства готовить! Убери стол…
   – Иду, слушаю…
   Боярин сел к столу на бумажники, снял с головы высокий плисовый колпак, обтер большой ладонью лоб от пота, погладив бороду, сказал себе: «Десять возков? Значит – стольник, а ждал боярыню… упредил, скупой… Эк его батькино добро приперло делить! Пожалуй, суну ему духовную к носу».
   Подводы стольника Василья Бутурлина расставили на обширном воеводском дворе. У возка по три холопа – «указано боярином от возков не отходить!» Лошадей выпрягли, приставили к колодам, немой конюх засыпал в колоды овса. Стольник перекрестился, пошел в дом. Был он косой на левый глаз, с раздвоенной на конце черной бородой, узколицый, узкоплечий и бледный. Вошел в первую горницу с иконостасом, оглядываясь подозрительно. За ним по пятам шел рослый холоп. Оба в тягиляях: холоп – в нанковом стеганом, стольник – в шелковом сером. Холоп снял с боярина тягиляй, свернул бережно, положил на лавку. Боярин остался в чуге синего бархата, рукава чуги по локоть, но дополнялись рукавами белой рубахи, узкими к запястью. Стольник передал холопу трость и шлыкообразный бархатный колпак; подошел к иконостасу, простерся ниц, молился, пока Домка носила с поварни яства да расставляла по скатерти стола ендовы с медами имбирным, малиновым и переварным. Поставили в ряд кубки серебряные и ковши. Помолясь, стольник сел на лавку близ иконостаса. Он косился на малую дверь в спальню. Из спальни вышел воевода в прежнем наряде: в суконном малиновом кафтане, на кушаке с цепочкой кривой нож и две серебряные каптурги – одна справа, другая слева.
   Стольник поднялся, поклонился старшему брату. Сойдясь, братья обнялись.
   – Здорово ли ехал, брат Василей?
   – Благодаря господа ладно, братец!
   – А я тут с дворянами спороваю: не верят, что государь дал мне власть их гонить в Москву на службу… нарядчика требуют.
   – Нарядчик на войну гонит… без войны и воевода властен тому… Хитрят, упорствуют…
   – Ну, брат, за стол с дороги!
   Сели оба друг против друга, налили ковши:
   – За великого государя!
   – За государыни здоровье, Марии Ильинишны!
   – Ну, как она? Все недужна?..
   – Скорбна, скорбна, государыня, ох и скорбна!..
   – А ну как преставитца? Тогда чести Милославских конец!
   – Э, братец! – Стольник поднял свободную руку, сказал – Холоп, поди, жди у возка… – Глаза его побежали: один в угол к дверям, где стоял ушедший холоп, другой метнул на дверь спальни. – Не дело сказываешь, братец! Ушей да языков сплошь натыкано…
   – Сказал – так думал: век истек, другого не запасено…
   – И все же молчать надо! Мне бы вот сходить на Которосль к Спасу… помолиться… свечу образу поставить… душе легота и народу зримое добро.
   – Пожди, брат! Делить батькову рухледь будем, вступим в драку… побранимся, а там уж кайся… И вот духовна отца – чти!
   Воевода вынул из пазухи бумагу, писанную Сенькой в конуре пономаря. Дал брату:
   – Братец, да где тут правда? Все тебе, мне же ни пушинки! Воевода улыбнулся, погладил бороду, а стольник правым глазом продолжал буравить строчки грамоты, потом решительно сказал:
   – Духовна виранная! Где тут правда? Одному сыну завещано, и холопей спустить!
   – Спустил я всех…
   – Пошто меня не подождал, братец?
   – Своих людей довольно, а эти чужие мне… отца не берегли… еще и родителя завет исполнил…
   – Вот и зацепка – не берегли, а потому и волю духовной рушить надо!.. Какие это послухи? Иеремия – «замеет отца духовного», Солотчинского монастыря бродяга… «подьячий Казенного двора» – какого двора? Гонись за ветром в поле – ищи их!
   – Брат есть подпись отца – ею покрыто все… – По виду, он хмельной писал подпись!
   – Не нам его судить!
   – Кому же?
   – Отцу! Вот его письмо, здесь не скажешь: «был хмельным», писано ко мне… сличи и узри. – Воевода из каптурги достал письмо, приказанное Сеньке писать. – Здесь в духовной говорится: «собинно завещаю девку Домку!» В письме, ко мне писанном, подписанном родителем нашим, с знаками Бутурлина на полях письма, опять говорится: «пуще проси его за Домку, мою закупную холопку», и дальше: «Домка та – моя верная псица!»
   Домка за дверями спальни стояла и слушала; как тогда во время пира, слова старого воеводы. Стольник говорил:
   – Эх, братец, братец! Времени не дано тут долго жить… я бы весь город на ноги поставил и раскопал бы лжу, кою вижу в твоей духовной… Да пожди, упрошу великого государя – спустит меня сюда не на пять ден, и я привезу с собой дьяка да палача, и мы то дело просквозим!
   «Вот он, худой черт», – подумала Домка и тихо ушла от дверей.
   – Тогда пошто нынче делиться, когда затеваешь дело?
   – Меня скоро не спустят, знаю, а что возьму, в том письмом креплюсь с тобой. Так что даешь?
   – Коней дам.
   – Сколько голов?
   – Тебе десять, себе пять с бахматом родителя…
   – Глядеть надо… бахмат, може, стоит всех, и на него жребий – кому идет!
   – Конь немолодой – для памяти оставляю.
   – И еще даешь что?
   – Рухлядник, в ем платья – шубы, кошули, кафтаны, чедыги – все бери!
   – Чай я, у отца было узорочье и шуба, даренная государем?
   – Узорочья и шубы не сыскано…
   – Давай, братец, еще по ковшу меду хлебнем – делиться веселее…
   – Давай!
   Выпили, обтерли рукавом бороды, и снова заговорил стольник, пометывая глазами в разные стороны.
   Вошла Домка. Стольник стукнул кулаком по столу, сверкнув перстнями:
   – Эй ты, иди к допросу!
   – Тут я, боярин.
   Домка подошла ближе. Стольник упер ей в лицо правый зоркий глаз:
   – У отца Василья боярина было узорочье и какое?
   – Если и было, боярин, узорочье у родителя твоего, а моего благодетеля, то он к ему никого не подпущал, знал он сам да дворецкой… дворецкой убит… Я ведала домом, подклетьми и рухледью…
   – Та-ак! – сказал воевода, поглаживая бороду. Стольник визгливо крикнул:
   – Поди на дело! Домка ушла.
   – Пьем, брат Василей!
   – Пьем-то пьем… Ну, пьем, братец!
   Стольник, когда уходила Домка, глядел ей вслед:
   – Она у тебя, братец, мало брюхата… я женок брюхатых насквозь вижу…
   – Отец был старик вдовой, она у него ближняя рука и… може, отец ей брюхо привалял. – Пьем, брат Василей!
   – Пьем, стучим ковшами! Привалял и духовну, а в ей подклеты да избы… этой холопке узорочье… и она то узорочье скрыла…
   – И снова пьем – за твой обратный путь!
   – За твое воеводство, братец! Сего отнюдь впусте не оставлю. Отпрошусь у царя, возьму дьяка да палача, стрельцов дашь – и пытку бабе, дыба ей!..
   – Ты сказывал, она брюхата?
   – Беспременно…
   – Брюхатую на дыбу? У ней урод может изодти, в моем дому, брат Василей, уродов не надобно!
   – Ну, братец Федор, ты уж тут противу закона не воевода! Мы без тебя сорудуем дело…
   – От меня баба ничего не скрыла, от тебя, брат Василей, ей скрывать нечего – насилье в своем дому над слугами чинить не дам!
   – Не дашь? А с дьяком приеду? Тут уж власть государева…
   – Не езди, не приму!
   – Как же ты, воевода, против царевой власти пойдешь? Ай ты батькино своевольство перенял?
   – Вечереет… хочешь подобру рухледь да коней взять – так идем!
   – Ну идем!
   Тяжелые от хмеля, оба вышли на двор.
   – И то еще, непошто, братец, спустил холопей! Вернуть бы, а? Сколь денег ушло из наших рук, ай не ведаешь? Боярин у боярина наездом и силой уводит людей, а ты? «Пошли» – и все…
   – Отца покойного завет держу!
   – Родителя, дай бог ему, помнить надо… о деньгах пещись пуще родни всякой… деньги не нам одним, они и детям в помин будут…
   Оглядели коней, кладовые, рухлядники. В подклетах стольник увидал бочонки вина:
   – Много тебе медов и вина, братец! Дай половину!
   – Бери! С дьяком не езди…
   – Там угляжу как!
   За раскрытыми воротами двора при вечернем солнце каменным забором стали возы с кирпичом. Извозчиков было на три воза один человек.
   Коротконогий, толстый подрядчик, сняв шапку, поматывал лысиной цвета красной меди, крестился на колокольный звон, плывший над лесом со стороны Спасова монастыря, и громко вместо молитвы говорил:
   – Пронес бог, пронес… – Увидав во дворе бояр, шел к ним, махал снятой шапкой, кричал:
   – Пронес бог, боярин, пронес!..
   – Чего ты всполошился?
   Воевода шагнул навстречу подрядчику. Стольник поспевал за воеводой.
   – Батюшко воевода, последние возы тебе доставил – кирпичники забунтовали да купца Шорина на солях ярыги, судовые Сорокина с Волги тож! Едва я с моими, и то с дракой, на паромы въехали… Лошадей бы в Волгу поспускали, да вершняки подсунули, витвинами прикрутили к настилу, и, дал бог, пронесло! Надо те кирпичу, воевода, так пошли стрельцов Кострому за волохи забрать… Послушаешь, везде вытнянка, все орут и диют невесть што…
   – Стрельцов без указу государя послать – самовольство чинить! Чего глядит наместник ваш!
   – И, батюшко! Одоевский князь Яков завсе у великого государя… повытчики его правят, а как вытнянка та зачалась, они быдто алялюшек наголызились и напились да разбрелись…
   – Пожди в людской! Брата наделю, приду – будем говорить.
   Подрядчик закрыл шапкой лысину, пошел.
   – Шумно тут у вас, братец Федор, не дай бог, шумно!..
   У стольника побежали глаза в разные углы двора, он визгливо крикнул:
   – Люди-и! Собрать подводы, впрячь коней… данную братом рухледь сносить на воза, увязать!
   – Слышим, боярин! Сей ночью едем ай в утре?
   – В ночь!
   Воевода, делая хитрое лицо, гладя бороду, спросил:
   – Что ты, брат Василей? Ночуй! В утре на богомолье сходишь, деньги твои, вишь, в Костроме забрякали, холопи поднялись, я чай? Може, и к нам будут… Ништо, постоим!
   – А нет, братец Федор Васильевич, еду в ночь – шуму не терплю. Великий государь тоже, мыслю я, заждался. Мы к тебе ехали – не гнали, тихо плыли, в дороге табором подолгу стояли, за то что ямского духу дворов не терплю, люблю лесной вольной дух, душмяной…
   На дворе воеводском началась суматоха, слуги стольника носили из рухлядников платье: шубы, сапоги, кафтаны, однорядки. Иные из подклетов катали бочонки с вином и медами хмельными. Стольник, надев тягиляй, помахивая тростью, не отходил, торопил, указывал, что и как уложить.
   – Когда подымем стены, башни починим, пушки наладим… спокойно в осаде посидим: я воеводой, а ты, брат Василей, в товарищах воеводы…
   – Мне в осаде сидеть времени нет! То бездельным трусам всяким по нутру… – огрызнулся на насмешку стольник.
   – Э, брат Василей, теперь я за тебя возьмусь не как родня, а как воевода! В товарищах сидят князья по указу великого государя, а те люди не бездельники… Если ты учинишь мне беспокойство по духовной нашей – знай, я тогда доведу царю доподлинно, как лаял ты имя товарищей воеводы.
   – Шутил я… хмельной… шутил!
   – За шутку такую в. Даурию загоняют!
   Стольник, озлясь, не простился с братом, поехал, в воротах повернулся в возке, крикнул:
   – Моих по дележу коней не держи! Конюхов пришлю за ними-и…
   – Шли людей – отдам! – ответил воевода и пошел в людскую к подрядчику.
   Ночью на отцовском месте у стола сидел воевода перед портретом царским. При огне двух свечей писал то о Ярославле, что дал ему подьячий, делавший перепись жителей:
   «В Ярославле на посаде беломестных, помещиковых и вотчинниковых людей и кирпичниковых…» – «Взять их, приставить к делу», – подумал воевода и писал: «и каменьщиковых и ярославцев посадских людей тяглых – тысяча и сто и пятьдесят шесть дворов, а людей в них и у них детей, и внучат, и племянников, и суседей, и подсуседников три тысячи и семь человек. Бою у них триста пятьдесят пищалей, двести копий и бердышей. Сию „городовую смету“ шлю не мешкав. О воинских людях…»
   Домка сказала, проходя:
   – Доброй сон, боярин… – Она остановилась.
   – Спасибо! Еще говорить хочешь?
   – Думно мне поездить в ночь… Сгонять в сторону Костромы… проведать?
   – Не лень, так поезди.
   – Доброй ночи!
   Домка ушла. Боярин писал:
   «Две башни с воротами одинаковы – Никольская проездная и в ней вестовой колокол в десять пуд без двух гривенок… Железная перекладина, на коей укреплено колокольное ухо, погнулась от ржавы, и столбы осыпались внизу, где проезд. Столбы осыпались вполу [340 - Вполу – вполовину.]…»
   Хорошо стольнику ехать. Лежит на перине и пуховых подушках. Азям было надел да снял, тягиляй давно в ноги укладен, чуга забита под подушки.
   Лежит Василий Бутурлин в шелковой до пят рубахе. Тепло от перины и от одеяла на лебяжьем пуху. Страхи кончились – шума нет, тишина. «Спор с братом не решен! – думает стольник. – Слово свое всегда держит… Людей пошлю, коней даст… моих… дележных… к узорочью припустить Демку Башмакова, как отец думал? Нет, от такого, как Демка, дешево не устроишься… дьяка надо подешевле…»
   Миновали новый и старый город, поехали лесом. Над головой ясное голубоватое небо, чуть начавшее мутнеть от перистых розовых облаков. В стороне за рядом сосен на болотце тюлюлюкает кулик. Вот и солнце низко, небо тускнеет, и на пространстве воздушном выцветающего неба мелькают угловатые комки ласточек. А там? Вверху кружит видом меньше ласточки ястреб. «Поймать, обучить бить птицу… Кречет? Добро тогда… Теперь он только лишь разбойник…» – сонно мелькнуло в голове Бутурлина.
   В стороне на кустах и над кустами от росы встает душистый туман, а запах в нем от багульника. «Сладкий дух… лесной… люблю».
   – Кру-кру! – пролетел над лесом ворон.
   «Вор ты, а почему? Падалью живет…»
   Пискнула синица – так показалось стольнику. «Птица похабная… гуляй-баба! Песня играетца, и в ней сказываетца: „Не пышно жила, пиво варивала…“ Жаль, мало живу в лесу… мало и на ловле с государем живу… все Матюшкин плут, ловчий…»
   Близ дороги у опушки леса-полянка. Трава на ней, как бархат зеленый, и близ ручеек бормочет, а лес посерел, нахохлился, только над ельником высокие сосны еще тешатся закатом: их могучие ветви-и вершины будто кто посыпал тлеющими угольками. Месяц над лесом тусклый и, как кружево, по краям сквозной…
   «Хмелю гораздо было… иной раз от того держаться… грудь жмет и рыгаетца с пригорчью», – думает стольник и видит, что возки стали. На дороге лесной слуги разводят огонь, распрягли лошадей, поят и на траву кодолят. «Табор? Ладно место – лучше не сыщешь…» – думает стольник, засыпая, но еще силится поднять тусклые глаза – глядит и видит: стена хмурого леса идет на него. «Что-о?» Он понимает – его возок несут ближе к лесу, и слышит говор, как из-под одеяла:
   – Любит так, плотно к ветвям… спит боярин…
   – От гнуса над возком запону…
   – Нам дозволь тоже кибитки спустить – комар жгет…
   Снится хмельному стольнику, что он у царя за трапезой прислуживает с другими стольниками. Все наряжены по правилам, в кафтаны бархатные – кто в розовом, кто в лиловом, а на груди у всех, как и подобает, шнуры и кисти жемчужные, только он, Василий Бутурлин, в одной рубахе. Царь сидит за столом, рядом с ним по левую руку Никон, борода у Никона белая… «Пошто Никон? Никон монах!» И с Никоном рядом Антиохийский патриарх с панагией на груди, черный, носатый, с лица похожий на ворона.
   «Счастье! Царь меня не видит – будто и нет меня…» – думает Бутурлин. На столе перед царем много кубков с вином. Царь, как заведено, раздает их и говорит, кому нести; стольник с красным носом в зеленом колпаке по-птичьи кричит и вместо того, чтоб величать имя и чин, кому послан кубок, говорит:
   – Попы стали пьяницы! А крылошана бражники – чем бы людей учить и унимать, они сами дурно творят, и простые люди живут и допьяна пьют!
   «Ух, прогневитца царь!» – думает Бутурлин и видит: царь весь сделан из сахара, и шапка Мономаха на нем сахарная…
   Вот опять царь дал стольнику кубок вина: «Снеси Борису!»
   Стольник отходит от стола, щелкает губами, как птица клювом, передразнивает птицу чечетку и говорит:
   – Чего ради жены с мужьями своими одни живут, а холостых к себе не припускают?
   «Охота же ему подлую птицу понять и пересказать!» Бутурлин прячется в толпе, чтоб его не видели… глядит, а за столом близ царя встал патриарх Антиохийский, поднял свою панагию над столом, сделал ею крест, благословляющий трапезу…
   Стольник Василий подумал: «Застольную молитву будет чести», и слышит – патриарх Макарий сказал: «Воры крадут… замки ломают, живот чужой уносят, да мало им удачи бывает: как их поймают, так бьют и увечат, в Приказ отводят, а там их рвут и пытают и в розысках жгут и мучат!» – «Где я чел… такое?..» Он подумал и увидал: царь глядит в его сторону. Подбирая рубаху, Василий Бутурлин прячется и чувствует, что кто-то крепко взял за рубаху: «Ужели палач?» Его приподняли, стало холодно… Стольник почувствовал на голове колючее, очнулся – пахнет конским потом. Начал болтать голыми ногами – по ногам бьет влажными ветвями больно и сучьем дерет. Подумал: «Сон нелепой, ужели так снитца?» Нет, он чувствует прохладу леса, слышит конскую ступь, его везут на шее лошади перегнутым, бок мозолит седлом. Увидал песок: «Дорога?»
   – Очкнись, худой черт! – услышал стольник голос. С головы его сброшенное сукно чалдара легло на грудь лошади:
   – Спаси бог! Кто ты?
   – Не кричи…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное