Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 50 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Большая доглядка потребна, великий государь! Зло великое – искаженная вера, за нее люди в огонь идут…
   – Знаю, князь Григорий! За Морозовой в доглядчиках стоит Троекуров стольник…
   Ромодановский хотел говорить и замялся: Троекурова он считал дураком. Припустив на прощанье Ромодановекого к руке, царь поцеловал его в голову, прибавил:
   – Ну, князь, поезжай с богом!
   С Красного крыльца дьяк Дементий Башмаков, поджимая злые, тонкие губы на худощавом лице, скрипучим голосом говорил государеву сказку окольничему Бутурлину:
   – По указу великого государя Алексея Михайловича всея Великия и Малыя Русин Самодержца указано тебе, окольничему Федору Васильевичу Бутурлину, неотложно ехать и перенять наместничество и воеводство Ярославское, которое за отцом твоим, боярином Васильем, было. А приехав на Ярославль, в скорости собрать тебе и пересмотреть всех воинских людей и стрельцов городовых и опросить, кто и какое оружие при себе имеет, и составить в том «городовую смету». Поднять стены, починить башни стенные и пушки, кои есть затинного ли [333 - Вделанные в стену.], альбо картаульного [334 - Дальнобойные стенные.] боя и их укрепить и о том составить «перечневую роспись». И оные росписи послать без замотчанья в Пушкарский приказ. Дьяка тебе, Федору, нет. Указано тебе великим государем взять из приказа тайных дел подьячего Томилку Уткина в писчики. На отпуске у великого государя быть тебе, Федору, два дни помешкав, а идти к государю постельным крыльцом и на отпуске же принять грамоты от великого государя – воеводскую рядную и таможную кормовую.
   Обнажив голову и поглаживая черную длинную бороду, окольничий Бутурлин слушал государеву сказку потупясь. Когда тайных дел дьяк кончил говорить, передернул широкими плечами, поклонился не низко и шапку надел. Повернулся – ему конюх подвел коня.
   Не хотелось окольничему оставлять царский двор, тащить семью на берег разбойничьей реки Волги, откуда, слышно ему, иные воеводы уж бегут. «Натворил дел, старый пес! Подымай теперь стены, гляди людей, лайся с помещиками, чтоб гнать их в Москву на государеву службу…» – подумал он про отца, об исчезновении которого Федор Васильевич уж знал.
   Злился и на то окольничий Бутурлин, что дьяк два раза пропустил величать его по отечеству и всю сказку государеву сказал, будто подьячего куда переводили…
   В передней царской – царское место в углу, на возвышении малом, чтоб не мешать проходу в тронную залу, где принимают иностранных послов. Трон в передней был для тех, кто отъезжал на воеводство, а также для послов крымского хана и иных мало чтимых царьков. Царь в аксамитном охабне, подбитом соболями, сидел, ежился, он все еще чувствовал озноб после болезни. Дышал тяжело и старательно кутал полный живот в собольи меха. Сегодня стоял у него на отпуске окольничий Федор Васильевич Бутурлин. Избранный воевода стоял перед царем, склонив голову, глядел без мысли на носки рыжих сафьянных сапог и привычно левой рукой поглаживал и без того гладкую черную бороду.
   – Едешь ты, Федор Васильевич, за отца твоего место, за отца и нелюбье мое несешь… Сказку ту, что говорил тебе дьяк на проводы, не обидься! Сказка прямая и неласковая…
   – Чем прогневил великого государя, не ведаю… до сей поры был справен… – Бутурлин, подняв голову, поклонился.
   – Не прогневил ты… был и есть справен… но отца твоего, – царь перекрестился, – ныне, может быть, покойного, память не чту! Богатой город раскопал… стены городовые уронил, не починивал, тюрьма сгнила – не то люди, из нее и тараканы ушли бы! Сидельцев, не вем пошто, кормил хлебом с водой, не пущал по городу побираться, рвы круг тюрьмы заросли тиной… своеволил, грабил помещиков… Правда, ярославские помещики столь же своевольны… сколь пишу, на службу ко мне ни един не бывал…
   – Писал покойный родитель о своевольстве дворян…
   – Писал? А пошто, Федор Васильевич, ты не писал старику, чтоб порядок вел и тоже не своеволил, имени моего не ронил? Четырнадцать лет прошло, как стоял воеводой в ляцкой войне, и воевода был старательной на воинские хитрости и на дело скор… затем посылан в Запороги, вольных разбойных черкас смирил и ко кресту на наше имя государево привел, а за то дарен шубой и соболями.
Правда, те разбойники опять забунтовали, но они без того не живут… у них он, видно, и разбою обыкнул. А пуще вы, сыны, хороши! Кинули старика единого, он в одиночестве затосковал, забражничал… Пьяному же человеку море мерить просто – подтянул портки, и бреди, везде луды [335 - Луды – мели.]…
   – Дела, великий государь, мешали навещать его и мне, и брату Василью…
   – Может быть, и дела, верю…
   – Угрозно писал я ему не раз, чтобы не ширился много: «а то-де великий государь призовет тебя и судить будет!»
   – И тому верю, Федор Васильевич! Так вот, поезжай, поставь город на ноги… Кирпичников и кирпичу проси у наместника костромского Якова Никитича Одоевского. Место тут не дально, а проси моим именем – даст!
   – Благодарствую, великий государь!
   – Дам тебе пятьдесят стрельцов с собой, да исписали дьяки в писчики тебе подьячишку Тайного приказа Томилку, а за того Томилку Уткина Баклановской думной челом бил – оставить просит… и ты бери иного, кого любо. Стены городовые подыми неотложно-опас противу воров держи… ушли далеко, но не ровен час и оборотят. Пушки поставь… Исполнишь с этим, другое помаленьку справишь, людей огляди, кое оружье впусте лежит, раздай безоружным и в «городовую смету» впиши.
   – Исполню, великий государь!
   – Дворянишек погони на службу ко мне, а то гузно опарили сидевши да спились… Иностранцев пуще наших купцов устрой, у них серебро, ефимки… Нынче я послал Афанасия Ордын-Нащокина да дворянина Желябужского с послами в Курляндию договорить. С поляками мир, а кончено ли скоро с другими будет? И на все деньги дай! Иностранцы на серебро товар, а наши купцы норовят медью обернуть, то и товар на товар – меной…
   – Все исправлю, сколь сил хватит, великий государь!
   – Не сердись, что от лица своего изгоняю тебя! Подойди к руке… Поезжай!
   Бутурлин, почтительно склонив колено, поцеловал царскую руку.
   – Я чай, ты не в отца и своеволить не будешь? – улыбнулся царь. Вставая со своего места, договорил: – Грамоты на воеводство у дьяка Дементия.
   Домка вздрогнула и похолодела с головы до пят, когда высокий чернобородый боярин вошел в горницу старого воеводы. Нахмурясь, скользнул взглядом по потолку и, повернувшись на иконостас, долго молился, держа шапку и трость в левой руке.
   Домка молча поклонилась, но воевода новый ее как бы и не видел.
   Домка подумала: «Не глядит, вишь… а теперь бы Сенькину грамоту ему дать?.. Пожду».
   Помолясь, боярин вернулся к дверям, неплотно запертым, сказал громко:
   – Стрельцы, ведите богорадного.
   – Тут я, батюшко воевода! – Старик, едва перешагнув порог, повалился в ноги воеводе.
   – Чего валишься? Чем провинился?
   – Много вины моей, батюшко воевода!.. Перво-не углядел, как мои сторожа и стрельцы – весь караул – забражничали… Друга вина – не позвал городовых стрельцов сменить пьяных… казни, а милость твоя!
   – Встань на ноги, говори толково. Богорадной поднялся, уронив шапку.
   – Гришка тут, всему делу вор Гришка… вся его затея…
   – За стрельцами кто глядел?
   – Десятник, батюшко воевода!
   – Где был десятник, когда стрельцы пили?
   – Ушел… по делам, сказывал, ушел!
   – Зови его ко мне!
   – Убит, батюшко, десятник! В ту ночь убит – в тюрьме…
   – Туда ему и дорога – не оставляй караул без глаза! Скажи, как по твоим догадкам, кто опоил караул?
   – Мекаю я, батюшко воевода, не хто иной, как холопи… Схитили вино, спужались: «Чай, нас за то бить будут» – и ну поить иных сторожей перво, а вино оно, вишь, заманно: один хлебнул, другой спробовал – и пошло!
   – Ты знаешь, кои холопи покрали вино?
   – Как же, как же! – Сергунька да Ивашко, а на них глядючи, и иные…
   – Иди, укажи стрельцам тех холопов привести.
   – Сбежали они, батюшко воевода, украли коней и в ту ночь, как беде быть, и утекли… Мекаю я, они и отца нашего, воеводу, схитили… жесток был с ними, ковать их указал, в железах сидели, а кто слобонил – не ведаю!
   – Ну-у, дела же у вас… – Воевода, поставив в угол трость, сел на скамью к столу на бумажники, где сиживал и его отец. – Стряпали и ложки спрятали! Кто убит, кто бежал… В погоню родителя искать ездили, за ворами ходили?
   – Погоню, батюшко воевода, наладили, да тогда лишь, когда меня с караульной спустили, а я помещиков взбудил, да оны ругались, не поехали… Тогда городные стрельцы побродили леском, нихто не поймался… И где поймаешь – воры-то коней, да оружие, да платье помещичье забрали, уехали… Вон Матвевна едина ездила конно, а кого видела – спроси сам!
   Воевода строго поглядел на Домку:
   – Ты клюшница моего батюшки?
   – Я, боярин! – Домка поклонилась.
   – Та-а-а-к! – Воевода помолчал.
   Домка подумала: «Моложе, а видом схож и такает, как прежний…»
   – Бумаги родителя моего не разграблены?
   – Ни, отец воевода! От разбойников спальну я топором отбила, а как схитили они благодетеля моего, ездила годя мало узнать, не привязан ли где, и ничего не нашла… Деньги обещала дать тому, хто скажет, где видел воеводу убитого ли, живого, и нихто не явился сказать…
   – Неси бумаги те, что от родителя остались.
   Домка сходила в спальну, принесла, поставила перед воеводой подголовник. Воевода пересмотрел бумаги, нашел Сенькино письмо, подумал: «Привез подьячего, да ему так не писать!» Спросил, показывая Домке бумагу:
   – Кто отцу это писал?
   – Тот вор Гришка писал ту бумагу. Я неграмотная, а видала, как он у моего благодетеля сидел вот ту скованной и писал…
   – Тут и о тебе есть! Ты его рухледь бережешь и нынче так же?
   Домка замялась, оглядываясь на богорадного. Боярин понял, сказал:
   – Поди, старик, о чем не допросил, допрошу…
   Богорадной торопливо пошел, забыв шапку. Воевода крикнул:
   – Бери свой покров!
   Крестясь и кланяясь воеводе старик, поймав на полу шапку, ушел.
   – Храню, боярин, не одну рухледь… у благодетеля много паволоки [336 - Паволока – шелка, материи.], парчи и узорочья… Еще, боярин, как и сказать не знаю, есть бумага, кою мне когда-то дал благодетель, а я забыла… неграмотна, честь не могу – пихнула за образ и нынче, как ты бумаги спросил, вспомнила…
   – Неси ту бумагу! На грабеж ездил старик?
   – Ездил он, боярин, и часто…
   – А ты езжала? Домка побледнела, пошатнулась: не сказать – скажут иные, сказать – увезут в Москву…
   – Молчишь? Значит, разбойна есть! Да-а… со стариком вы разбойники были…
   – Слова его боялась… Послал-и на смерть пошла бы…
   – Пишет, что ты его верная псица… скажи – в блуде он жил с тобой?
   – Нет, боярин… сколь раз кусал меня в груди, а завсе говорил: «Сблудил бы, да время ушло!»
   – Неси ту бумагу, кою отец тебе дал!
   Когда вернулась Домка, ее худо держали крепкие ноги. Подавая бумагу, дрожали руки, она думала: «Ой, как она не ладно исписана?.. И во хмелю воевода што марал, а как по ней все узнаетца?»
   – Сказал покойный родитель твой – ехал он на дело, – вернусь – отдашь, не вернусь – покажи тем, хто за меня будет…
   – Куда ехал отец?
   – Грабить, боярин, Чижа дрорянина, по Костромской…
   – Старик, старик!.. – Погладив и расправив бороду, боярин развернул свиток и, не стесняясь, не таясь Домки, читал написанное вслух:
   – «Во имя отца и сына и святого духа… се яз Василий, раб божий, Васильевич, сын Бутурлин, пишу сию духовну своим целым умом и разумом, кому мне что дати. Дати мне дом и двор и конюшни с избами, клетями и подклетами старшему моему сыну Федору Васильевичу, сыну Бутурлину, окольничему государеву, а с тем володети ему моим добром, рухледью и построем, что ежели истцы-просители по конец живота моего к ему пристанут с моими поручными записьми, кому и как я, боярин Василий, одолжал, то дати им по записям моим безволокитно то, чем одолжал я, Василий боярин. Кто же письмом со мной не крепился, и тому не давати. А что есть в дому моем и во дворе мои люди, полные, докладные и кабальные, и те мои люди все на свободу, хто в чем ходил платье».
   А тот, кто бежал и его изловят, тому дам кнута замест воли! – сказал воевода, прервав чтение. Поводил глазами по строчкам, продолжал: – «А сыну моему Феодору, и жене его, и родичам его по жене до людей моих полных, докладных и кабальных дела нет. Собинно завещаю девку Домку, Матвееву дочь, мою закупную холопку…»
   Скажи… рука та же… тот же вор Гришка писал это? И родитель был во хмелю?
   – Кто писал письмо – не ведаю, боярин, только Гришка тот был раскован и спущен ходить по городу и за писчика родителю твоему был… а боярин ежедень обретался хмельным…
   – Ну, давай рухледь посмотрим!
   Боярин встал. Домка впереди, боярин сзади – оба, сгибаясь, пролезли в низкую дверь спальни старого воеводы. Негасимая лампада освещала горенку с ковром на полу и с царским портретом над столом. Домка, крестясь, зажгла от лампады свечу, подошла, откинула стенной ковер, тайную задвижку нащупала в стене, открыла дверь на лестницу.
   – Куда ведет лестница?
   – Тайная она, боярин, ведет в сад.
   Дверь из спальни Домка заперла, указала боярину на выступы, окруженные точеными перилами:
   – Вот все дорогое и лучшее, а худшее в рухлядниках, и там много кафтанов, шуб, платьев.
   Боярин разглядывал сундуки, окованные железом, крашенные под лак в темную краску. Домка из углубления в стене достала ключи, отперла со звоном замка первый сундук:
   – Тут шуба золотная, сказывал благодетель мне, когда бывал во хмелю, дареная государева… тверезый о ней не говорил, забывал, и шапка горлатная на соболях… очищаю ее, штоб тля не точила…
   – Добро, – сказал боряин, – все едино, носить ее – перешивать надо. Запри!
   – Тут вот, – открыла Домка второй сундук, – кубки, чаши золотые с камением, чеканные.
   – Ладно, и это годится, запри!

   – А тут, боярин, вот! – Домка распахнула третий сундук. При свете свечи в сундуке, доверху насыпанном, засверкали крупные изумруды, диаманты, лалы и яхонты. Боярин, зажмурясь, погладил бороду.

   – В том вон гурмыцкой жемчуг и тоже доверху сыпано… Домка шагнула отпереть сундук. Боярин сказал:
   – Не трогай… верю! – И подумал: «Недаром отец оборонял ее… иная бы в сумятицу покрала все да бежала…»
   Они вернулись в спальню.
   – Тут вот мой благодетель сидел завсе перед сном и пил хмельное… – указала боярину Домка на широкое кресло у стола. Боярин сел в кресло, полуобернулся, спросил:
   – Скажи правду – эти сундуки, что мы глядели, и лестницу тайную ведает кто, кроме тебя?
   – Ни, боярин! Ведал сам мой благодетель, знал ее дворецкой, да тот убит в бедовую ночь тюремщиками… я знаю, а теперь еще ты…
   – Вот, Домка, родителем завещано тебе дать пятьдесят рублев и спустить на волю… Духовная путаная, ее хоть и не казать: все на меня, а о брате Василье забыто… брат наедет делить отцовское добро, без того не бывает… Холопов спущу кто в чем есть, московских моих людей много, а здешние пущай идут… Брат Василий – скопидом, жадной… заскочит сюда скоро, и ты ему потайную лестницу не кажи. Сундуки от пожару ухороним в другое место потом… Теперь не время…
   – Ой, боярин, только тебе кажу – ты чел, и я слышала, как все отказано родителем на твое имя…
   – Помни: иной бы тебя в Москву в Разбойной послал… грабежные дела легко с рук не сходят… «Сыщутся», «поклепцы есть» – родитель сам в письме том пишет ко мне… Поклепцы на тебя – дворяне, им государь верит… Я тех поклепцев уйму, от пытки тебя спасу, но на волю не пущу! Пятьдесят рублев отдам вскоре тебе. Мало мешкав, боярыня моя наедет, и ты нам служи, как отцу служила, не обидим… по-старому будешь порядню домовую вести… Помни это!
   Боярин встал, пошел. Домка ему низко поклонилась, сказала тихо:
   – Из дому твоего мне, боярин, уйтить придетца!
   – Стало быть, и заступы моей тебе не надо, и казни не боишься? – остановился боярин, теребя бороду.
   – Дослушай конец…
   – Ну-у?
   – Покойной, а дай бог и живу сыскаться, родитель твой послал меня на грабеж… Мы остоялись в выморочной избе, а холопи, кои в поезду были – нынче они бежали с тюремщиками, – осилили меня и изнасильничали… С того я брюхата стала…
   – Говори, слышу…
   – Нынче мало видно, а как будет гораздо, то куда я от людей глаза скрою?
   Боярин засмеялся.
   – Дура ты, Домна! Всяк боярин ай помещик простой радуется, когда; холоп в его дому плодится-ужели отпустить ребенка в чужой дом? Ребенка мы окрестим, честно все будет! Думал я иное – своевольство затеяла, благо духовную тебе чел!
   Боярин провел рукой по животу Домки и вышел.
   Домка осталась, прислушалась. Боярин ходил по двору, отдавал приказание стрельцам. Она слышала, как он говорил богорадному сторожу:
   – Чего ты, глупой, двух стариков моришь, пусти их по городу, пусть побираются…
   Домка подошла к столу, встала на колени, начала молиться, шептала:
   – Дай ему, господи, Семену-рабу, здоровья… спаси его от ран и смерти, укрой его от болезни лютой…
   Встала с колен, оглянулась, сказала про себя шепотом:
   – Как встрелись первой раз на бою, почуяла сердцем: тот он, кого мне надо…
   Теперь казалось Домке, что нечего бояться.
   Новый воевода прожил пять дней, но успел взбудоражить всю округу. Сегодня он еще спал, а на дворе шумели, трещало крыльцо от многих ног. Сердитые голоса и окрики будили весь дом.
   Домка стояла в передней горнице у дверей в спальню. Было давно светло на улице. В горнице из-за малых окон и слюдяных был полусумрак. Светился лампадками иконостас в углу, да на столе горели в медных широкодонных подсвечниках две сальные свечи.
   – Чего наехали кричать?!
   – У, разбойница! Не с тобой говорить – буди воеводу…
   – Мне не будить, вам не кричать…
   Помещики, кто сел на лавку, а кто расхаживал, попирая ковры тяжелыми сапогами, переговаривались:
   – И куда гонит?
   – Бессовестной был старик, веретенник и грабитель, а нам потакал!
   – Родителя новому не ровнять!
   Воевода вышел из спальни одетый, но без трости и шапки, перекрестясь на иконостас в угол, сел к столу на скамью, на бумажники:
   – Что понудило дворян-державцев лезть ко мне?
   – Куда гонишь?
   – Не гоню, приказываю – на государеву службу в Москву!
   – Воевода нам не указчик!
   – Вам, добрые помещики, нарядчика [337 - Нарядчик – должностное лицо из местных дворян, выборное, иногда назначавшееся. Нарядчики следили за отбыванием службы дворянами.], что ли, писать? Пришлют!
   – Пущай нарядчика шлют!
   – Слаще не будет! Малая заминка лишь, все едино ехать вам… кому на смотр, кому в жильцы – конно и оружно…
   – Эво што говорит!
   – Коней в твоем дому, на пиру батьки твоего, ваши разбойники холопи увели!
   – Догола раздели сонных!
   – Што кафтаны – портки и те стянули!
   – Пьяных вас грабили?
   – Не кроемся, было пито, не лгем!
   – Не пейте до ума помрачения…
   – Мы вот годимся погоню за отцом наладить, а нас в Москву…
   – В Москву, на государеву службу… Отца моего покойного искать надо было давно, вы тогда не поехали.
   – А я вот Чиж!.. – выскочил перед воеводой низкорослый, тонконогий помещик, одетый, как писец, и похожий по острому носу и черному кафтану без запояски на вороненка, выпавшего из гнезда. – Чиж вот! Меня твой пропалой родитель разорил – пожег и ограбил в одну ночь со стариком Куманиным… Я не столь богат был, как Куманин, – у него он сундук узорочья отнял… старик спал на том сундуке… скупой… затосковал и повесился. Душу погубил – пошла в ад!
   – Не я грабил тебя.
   – Ты дай справиться! С мужиков тяну, да они нищие… вишь, кафтан на мне киндяк – иного нету…
   – Пожду, справься, и все же поезжай на службу… Сам наведаюсь к тебе!
   – Я Воронин, – выступил один коренастый с густой бородой и повел широкими плечами. – За три дня до смерти воевода прежний ватагу на меня пустил, не дошла, рыбаков углядели, спужались – и вспять…
   – Целоможен! Значит, едешь?
   – Я уеду, ты Бутурлин тоже, а как вернусь к головням замест поместья!
   – Не оскорбляй! Поезжай, иначе стрельцы свезут, в Москве в тюрьму сядешь…
   – Ох, и несговорной ты! Уходя, помещики ругались:
   – Где ему противу батьки быть!
   – И разбойник был, да добром помянешь – орел старик!
   – Этот не орел – кочет!
   – Грабил прежний того, кто оплошился, ежели не оплошен – не трогал!
   Садясь на коней, перекликались говором:
   – Неделю-две спустит, бывало, – и пир!
   – Ества, вина, медов реки-и!
   – От этого постов жди, веселья не видать…
   Махая плетьми и кистенями, уехали. [338 - Махая плетьми и кистенями, уехали. – В XVII в. дворяне всячески уклонялись от службы. В каждом походе большое количество дворян числилось в нетях, несмотря на угрозы лишиться поместий.]
   Воевода сошел с крыльца во двор, крикнул:
   – Гей, стрельцы, идите на расправу!
   По двору зашаркали лапти, поднялось облако пыли. Подходили стрельцы, проспавшие тюрьму, шли, мотая шапки в руках, с опущенными головами» с боязливыми хмурыми лицами.
   – Не кони вы, чего здынули тучу песку?
   – Мы, отец воевода, лапотны!
   – Год минул, как твой родитель нам кормов и жалованья не давывал…
   – Зри, сколь обносились мы!
   Воевода думал: «Строго наказать не время. Чуть шум на Волге – сойдут воровать! Знаю их норов…»
   – Ну, сами знаете, что бывает за упущение караула да истрату оружия на государевой службе?
   – Бей, кнута достойны!
   – Бить не буду, но и вину вашу не отдам! – Грешны много – тюрьму проспали!
   – Бей, отец!
   – За наказанье вам работа: тюремной ров углубить, мост сгнил – переменить правилины и настил, бревна есть, починить ворота и сени тюрьмы перебрать… Пошли!
   Стрельцы подняли головы, повеселели, кто-то крикнул;
   – Гой-да! На работу… ищи топоры! Воевода остановил:
   – Стойте! Скоро соберу с кабаков напойную казну да с таможни деньги… кормы вам выплачу и жалованье дам!
   – Добро, отец, добро-о!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное